— Н-на… а-ай… ди… — вырывалось из него, и с каждым слогом его полупрозрачная фигура будто колебалась сильнее, теряя форму. Казалось, само усилие говорить разрывает его на части.
Петр отполз назад, упираясь локтями в холодную землю. Он хотел крикнуть, спросить «что?», «кто ты?», но голос не слушался. Из горла вырвался лишь хриплый выдох.
Призрак был уже в двух метрах. Его протянутая рука теперь казалась ледяным щупальцем, готовым схватить. Безликая маска плыла перед глазами Петра, гипнотизируя своей пустотой. В ней читалось столько невысказанной боли и отчаяния, что это было страшнее любой гримасы злобы.
— ПР…Я… ДИ…ЛЬ… НЯ… — наконец выкрикнуло существо, и этот обрывок слова прозвучал как скрежет ржавых ножниц по стеклу. Одновременно призрак сделал последний резкий рывок вперёд, его рука потянулась, чтобы коснуться лба Петра.
В этот миг раздался оглушительный треск. Не выстрел, а скорее звук рвущейся плотной материи.
Сбоку, из кустов, вырвался сноп ослепительного белого света, перемешанного с искрами, похожими на серебристую пыль. Он ударил в призрака.
Существо вскрикнуло — беззвучно для мира, но Петр услышал этот крик внутри своей черепной коробки как ледяной укол. Призрак мальчика рассыпался на тысячи мерцающих осколков, которые тут же погасли, как искры от костра.
На поляну, дымя чем-то в руках, вышел человек. Высокий, плотно сбитый, в грязной, пропахшей дымом и потом куртке. Густая спутанная борода скрывала половину лица, но не могла скрыть острых уставших глаз, в которых горели отсветы только что погасшего света. В его руках было странное помятое ружье, на стволе которого дымились какие-то самодельные насадки.
Он даже не взглянул на Петра, сначала обследуя стволом то место, где только что стоял призрак. Потом его взгляд метнулся к мёртвому дубу и скользнул по краям поляны. Только убедившись, что вокруг ничего нет, он наконец повернулся к юноше, всё ещё сидящему в грязи.
— Совсем рехнулся, что ли? — его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных петель. В нём не было ни страха, ни удивления. Была лишь концентрированная усталая злость. — Сюда один? В самое пекло? Или тебе жить надоело?
Пётр не нашёлся что ответить. Он просто смотрел на незнакомца, на его ружьё, пытаясь понять, что сейчас произошло. Спасение? Или он просто перешёл из лап одного кошмара в руки другого?
Человек фыркнул, видя его состояние, и резким движением перезарядил своё оружие, вставив в него какой-то кристаллический стержень из кармана куртки.
— Вставай, — бросил он не терпящим возражений тоном. — Пока оно не вернулось. И не одно.
Незнакомец резко поднял голову, его взгляд метнулся в чащу за спиной Петра. Он не просто прислушался — всем телом, будто дикий зверь, уловил угрозу.
— Поздно, — прошипел он сквозь зубы.
Из-за того самого мёртвого дуба выползло Оно.
Не призрак, не полупрозрачное видение. Плотная вязкая материя. Оно было похоже на человека, которого долго волокли по земле, ломая кости, а потом слепили обратно, не заботясь о симметрии. Конечности были вывернуты под невозможными углами, тело покрывали тёмные влажные пятна, напоминавшие синяки и открытые раны. Голова болталась на тонкой растянутой шее. Лица не было — лишь слипшаяся масса чего-то тёмного, с единственной глубокой щелью, из которой доносилось хриплое булькающее сопение. Оно двигалось рывками, костлявые пальцы с длинными грязными ногтями впивались в землю, подтягивая тело вперёд. И от него пахло — сладковатой гнилью и холодной стоячей водой.
— За мной! Не двигайся! — рявкнул незнакомец, отталкивая Петра за спину и поднимая ружьё.
Раздался тот же рвущий звук, и сноп бело-серебристого света ударил в грудь существу. Оно завизжало — пронзительно и тошнотворно — и отлетело к стволу дуба. Но не рассыпалось. Чёрные пятна на его теле задымились, оно затряслось, будто в припадке, но затем медленно, с костлявым скрежетом, поднялось. Щель-рот растянулась в беззвучном рыке.
Незнакомец выстрелил ещё раз. И ещё. Каждый заряд оставлял на существе дымящиеся раны, но, казалось, только злил его. Оно стало двигаться быстрее, извиваясь, как гусеница, прямо по земле, обходя световые удары.
— Чёрт, упёртое, — пробормотал охотник, отступая. Ружье в его руках начало трещать, накапливая перегруз.
Существо сделало последний рывок. Оно было уже в двух шагах, длинная костлявая рука рубахнулась по воздуху, целясь в голову незнакомца.
И тогда охотник бросил ружьё. Молниеносным движением он рванул голенище сапога и выхватил нож.
Петр застыл. Это был тот самый клинок, который он видел в кошмаре, но не мог разглядеть. Он казался выкованным не из стали, а из тёмного, почти чёрного стекла или обсидиана. По лезвию, от рукояти до острия, шли тончайшие, мерцающие в тусклом свете насечки — не буквы, а странные угловатые символы, которые, казалось, двигались, если на них смотреть слишком долго.
Незнакомец не стал фехтовать. Он сделал короткий резкий шаг навстречу чудовищу, поднырнул под его когтистую лапу и, с силой вогнав лезвие чуть ниже того, что можно было считать шеей, рванул его на себя.
Раздался звук, которого Петр никогда не слышал: мерзкое сочное чавканье, смешанное с сухим, щелкающим хрустом — будто ломали кости, обёрнутые мокрой тряпкой. Существо замерло. Из раны не хлынула кровь — выплеснулся сгусток густого, чёрного, как та вода на дороге, дыма. Тело начало быстро терять форму, оседать, словно тающий воск. Через несколько секунд на земле осталось лишь тёмное, быстро сохнущее пятно и едкий запах озона.
Тишина, наступившая после, была оглушительной.
Незнакомец, тяжело дыша, вытер клинок о подол своей куртки и так же ловко сунул его обратно в ножны. Затем он поднял своё ружьё, потрогал треснувший блок питания и, чертыхнувшись, перекинул его за спину.
Пётр стоял не в силах вымолвить ни слова. Его трясло — мелкой неконтролируемой дрожью. Он только что видел нечто из самого дна кошмара, и этот бородатый человек уничтожил его… ножом.
— Ты… ты что… что это было? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал тонко и беспомощно, как у ребёнка.
Незнакомец обернулся к нему. Его усталые глаза изучали Петра, оценивая не ущерб, а что-то иное. Глубину шока, может быть.
— А ты как думаешь? — его тон был резким, но без злобы. Словно он говорил с неразумным, но не виноватым в этом созданием. — Сказочка Василия твоего почти правдива. Только мальчик тот не призрак. Он… якорь. А это, — он кивнул на сохнущее пятно, — одна из стражей. Охранница. И кормилица. Она подпитывается страхом, болью. А потом отдает энергию дальше, по цепочке.
Он сделал паузу, глядя, как Петр переваривает информацию.
— Таких сущностей, как эта, последние годы почти не было. Спячка, что ли. А подростков… подростков давно не трогали. До тебя. — Он посмотрел на Петра так, будто видел сквозь него. — Вот поэтому я спрашиваю: почему именно ты? Что такого в тебе, что она проснулась и полезла сюда, нарушая все свои старые паттерны?
Пётр мог только покачать головой. Он ничего не знал.
— А вы… кто вы? — спросил он, чувствуя, как вопрос звучит глупо.
Тот на мгновение задумался, словно решая, стоит ли отвечать.
— Генрих, — наконец сказал он коротко. — Можно просто Генрих. Я здесь для того, чтобы подобное не выходило за пределы этого леса. И, судя по всему, — он мрачно оглядел поляну, — я сегодня работаю спустя рукава. Ладно. Вопросы потом. Сейчас нам нужно уходить. Далеко уходить. Пока она не прислала кого-то посерьёзнее.
Генрих резким жестом велел следовать за собой и зашагал прочь с поляны, не оглядываясь. Петр, всё ещё не оправившийся от шока, поплелся следом, его ноги подкашивались. Страх сменился оцепенением, в голове пульсировала одна мысль: «Она проснулась. Из-за меня».
Они шли по едва заметной звериной тропе. Лес вокруг всё так же молчал, но теперь в этой тишине чувствовалось напряжение, как перед грозой. И вскоре Петр увидел первую лужу.
Она была не на тропе, а чуть в стороне, у корней огромной ели. Вода в ней была не просто тёмной. Она была абсолютно чёрной, матовой, не отражающей свет. Казалось, это не жидкость, а дыра в полу мира, заполненная густой непроглядной тьмой. От неё тянуло не просто сыростью или гнилью, а чем-то куда более острым и тошнотворным — запахом разложения, смешанным с химической горечью, как от перегоревшей проводки. Запах был настолько сильным, что у Петра запершило в горле.
— Не смотри, не вдыхай глубоко, — бросил Генрих через плечо, не замедляя шага. — Идём дальше.
Но «дальше» было таким же. Вторая лужа преграждала тропинку. Она была больше, её чёрная поверхность слегка колыхалась, хотя ветра не было. Генрих, не колеблясь, свернул в сторону, обходя её запасом в несколько метров. Петр, следуя за ним, невольно заглянул в густую черноту. На секунду ему показалось, что в глубине что-то шевельнулось — медленное, тягучее. Не рыба, не существо… а скорее сама тень приобрела объём и пошевелила щупальцем.
— Это что? — выдохнул он, догоняя Генриха.
— Пределы, — коротко ответил тот. — Границы. Раньше они были стабильными, держались в одном месте. Сейчас… растекаются. Как будто что-то продавливает нашу реальность изнутри.
Через каждые пятьдесят-сто метров они натыкались на новую лужу, новое пятно чёрной воды. Иногда маленькие, как отпечатки огромных грязных лап, иногда целые разливы, перекрывавшие путь. Одна из таких луж заняла всё пространство между двумя валунами — единственный проход дальше. Генрих остановился, изучая её.
— Нельзя через неё, — констатировал он. — Контакт с этой субстанцией… непредсказуем. Может выдернуть тебя в одно мгновение, может отравить разум. Сейчас пойдём в обход, через чащобу.
Именно в этот момент Петр заметил самое жуткое. Лужи не были статичными. Из их центров к поверхности медленно, словно сочась из дна, поднимались пузырьки. Они лопались беззвучно, выбрасывая в воздух микроскопические брызги той же черноты и усиливая тошнотворный запах. Но это было не всё. На поверхности самой большой лужи, мимо которой они осторожно пробирались, стали появляться… отражения. Не их лица, не деревья. Смутные, искажённые образы. Петр увидел знакомую стену своей палаты в больнице, затем мелькнуло искажённое лицо матери с пустыми глазами, а потом — ту самую поляну с мёртвым дубом и безликим мальчиком. Отражения пульсировали, как на старой плёнке, и были окрашены в грязные, больные оттенки.
— Она видит нас, — прошептал Генрих, заметив его взгляд. — Через это. Как через окно. И показывает, что знает о тебе всё. Не поддавайся. Это иллюзия. Наживка.
Они продирались через бурелом, обходили валежник. Лужи стали появляться чаще, иногда прямо под ногами, заставляя их отпрыгивать в сторону. Создавалось гнетущее ощущение, что лес превратился в гигантскую сырую ловушку. Что эти чёрные пятна — не случайность, а сеть. Паутина, которую кто-то методично плетёт, сужая круг, пытаясь загнать их в тупик или вынудить ступить в эту жижу.
— Она не хочет нас выпускать, — констатировал Петр, и в его голосе слышалось отчаяние. — Мы идём по кругу?
— Нет, — Генрих сжал зубы. Его глаза бегали по местности, высчитывая маршрут. — Она не может полностью изменить ландшафт. Только… скорректировать. Загрязнить. Но это значит, что её внимание полностью на нас. На тебе. Раньше такого не было. Раньше она лишь охраняла свою территорию, не тратя силы на активные помехи.
Наконец сквозь деревья блеснул просвет — край леса, за которым виднелось поле и далёкие крыши домов. Дорога к отступлению. Но прямо перед этим просветом, перекрывая его целиком, лежало последнее и самое большое чёрное зеркало. Оно было размером с небольшой пруд. Его поверхность была абсолютно гладкой и неподвижной, как чёрный обсидиан. И в её глубине, чётче, чем в предыдущих отражениях, Петр увидел фигуру. Высокую, худую, с бесформенным пятном вместо лица. Ту самую, что стояла на поляне с детьми. Она не двигалась, просто стояла там, в глубине чёрной воды, и смотрела на них. Смотрела прямо на Петра.
Генрих резко схватил его за плечо.
— Не смотри в глаза! Это прямой контакт!
Он вытащил своё потрескавшееся ружьё, нащупал на боку какую-то кнопку.
— Придётся пробивать. Бежим на счёт три. Не оглядывайся. Что бы ни было сзади — не оглядывайся! Понял?
Петр кивнул, сжимая кулаки. Сердце колотилось о рёбра.
— Раз, два… ТРИ!
Генрих выстрелил из ружья не в лужу, а в воздух над ней. Сноп серебристого света не рассеялся, а ударил в невидимый барьер, разлетевшись миллиардом искр. В тот же миг гладь чёрной воды задрожала, исказилась, словно камень упал в её центр. Отражение высокой фигуры расплылось.
— Беги! — крикнул Генрих, толкая Петра вперёд.
Они рванули, перепрыгивая через самый край зыбкой закипающей черноты. Петр чувствовал на ногах ледяной липкий холод, исходящий от неё, слышал, как сзади что-то с шумом вскипает и шипит. Он не оглянулся. Он бежал к солнцу, к жёлтому полю, к краю леса, из которого, как он теперь понимал, его могли и не выпустить. Последнее, что он услышал, прежде чем вырваться из чащи, был низкий нечеловеческий гул, доносящийся из глубин того чёрного пруда — звук бессильной холодной ярости.
Последний рывок через колючие кусты у опушки, и Петр вывалился на обочину грунтовой дороги. Солнце, настоящее, жаркое, летнее, ударило ему в лицо, ослепив после полумрака леса. Он стоял согнувшись, упираясь руками в колени, и задыхался, но теперь это была сладкая, чистая одышка от бега, а не от удушающего страха. Он оглянулся. Лес стоял сзади, тёмный, тихий, обычный. Никаких чёрных луж на опушке, никаких высоких теней. Как будто всё, что произошло, было долгим изматывающим бредом.
И Генриха нигде не было.
Пётр повернулся на триста шестьдесят градусов. Поле, дорога, лес. Ни души. Бородач исчез так же бесшумно, как и появился. Словно растворился в солнечном свете. На секунду Петра охватила паника: он остался один, без объяснений, с ножом в памяти и ужасом в глазах. Но потом тело, измученное адреналином и бегом, потребовало своего. Дом. Нужно просто дойти до дома. Там мама, там кровать, там… нормальность. Всё остальное он решит потом.
Дорога до района показалась вечностью. Каждый прохожий вызывал нервный вздрагивающий взгляд — а нормальный ли он? Не повернётся ли его лицо на сто восемьдесят градусов? Но люди были обычными: девушка с собакой, мужик, чинивший забор, дети на велосипедах. Обычный летний день. Постепенно дыхание выровнялось, дрожь в руках утихла. Кошмар отступил, оставив после себя лишь тяжёлую свинцовую усталость и смутное чувство нереальности происходящего.
Вот его двор. Ржавые качели, разрисованная граффити скамейка, запах асфальта и жареного шашлыка из чьего-то открытого окна. Сердце ёкнуло от облегчения. Он сделал последние шаги к подъезду.
И тогда он увидел её.
Мать выходила из подъезда. Она была в старом домашнем халате, волосы небрежно собраны в хвост. Лицо её было опухшим от слёз, глаза красными, опущенными в землю. Она шла медленно, сгорбившись, словно нёсла неподъёмный груз. В руках она сжимала свёрток — похоже, выносила мусор. Это был образ такой глубокой беспросветной скорби, что Петр на мгновение замер.
