Я замер, ожидая атаки, готовый бежать. Но ничего не произошло. Она просто стояла и… наблюдала. Потом медленно, плавно, словно растворяясь, исчезла за стволом векового дуба.
Она не мешала. Она позволяла идти. Это было самое пугающее.
Я вышел на поляну. Не ту, где мы стояли с палатками, а другую, более дикую. В центре ее было небольшое, заросшее тиной и ряской болотце. Слезное озеро? Оно было слишком маленьким и жалким, чтобы носить такое поэтичное имя. Ничего. Я не нашел здесь ровным счетом ничего. Ни следов старинной трагедии, ни ответов. Только комары да гниющая вода.
Отчаяние подступило к горлу горьким комом. Я потратил последние силы, преодолел страх, а в награду — грязная лужа и насмешливое молчание леса.
И тут я увидел его.
На другом берегу болотца, между берез, стоял мальчик. Тот самый. Он был бледным, почти прозрачным, одетым в лохмотья послевоенной эпохи. Его лицо было испуганным, во взгляде — бездонная тоска. Он не выглядел злым. Он выглядел… потерянным. Он медленно поднял руку и поманил меня к себе, к темной чаще за своей спиной.
Сердце заколотилось в груди. Это был он. Первоисточник кошмара. И он звал меня. Может, он хотел что-то показать? Объяснить?
Я сделал шаг вперед, потом другой, готовый обойти болото.
— СТОЯТЬ!
Оглушительный рык Генриха прорвал тишину леса. Он выскочил из зарослей, лицо его было искажено яростью и страхом. Он грубо отшвырнул меня назад, я упал в грязь.
— Я же говорил тебе, дурак! — прошипел он, наводя на призрака свое старое помятое ружье.
Раздался оглушительный выстрел. Но ружье било не свинцом. Из ствола вырвался сноп ослепительно-белого света, смешанного с чем-то вроде серебристой пыли. Свет ударил в призрака. Мальчик вскрикнул — беззвучно, но этот крик отозвался ледяной болью в моей голове — и рассыпался мерцающими ошметками, которые тут же погасли.
— Что ты наделал?! — закричал я, с трудом поднимаясь на ноги. — Он… он не хотел мне зла! Он звал меня!
— Он звал тебя в могилу! — Генрих повернулся ко мне, его глаза пылали. — Ты думаешь, он хочет помочь? Он — приманка! Первая петля в удавке, которую она тебе готовит! Он заведет тебя так далеко, откуда нет возврата! Теперь ты всё понял? Убирайся! И если я еще раз увижу тебя здесь — пристрелю, как бешеную собаку. Поверь, это будет милосерднее.
Он не стал ничего больше объяснять. Развернулся и скрылся в чаще, оставив меня одного в зловещей тишине, пахнущей серой и страхом.
Теперь у меня была новая цель. Мальчик. Мне нужно было узнать о нем всё. Его имя, его историю. Только так я мог понять, почему он стал приманкой и что от меня хочет Пряха.
Но мир, казалось, сговорился против меня. В городском архиве, куда я пришел под предлогом школьного проекта, пожилая женщина-архивариус, едва взглянув на меня, покачала головой.
— Некрологи за те годы не выдаются, — сказала она сухо, и ее глаза смотрели куда-то сквозь меня. — Материал утерян. Попробуйте в областном центре.
Вру. Я видел это в ее глазах. Она знала, что я ищу, и не давала.
Интернет оказался такой же пустыней. Парочка форумов с любителями страшилок, где пересказывалась та же история Васиной бабушки, но без имен, без деталей. Следов настоящей трагедии, зафиксированной в документах, не было. Нигде. Как будто этого мальчика никогда не существовало.
А кошмары тем временем крепли. Теперь я не просто видел Пряху — я чувствовал ее нити. Они опутывали мои конечности во сне, сковывая движения, впивались в кожу, причиняя леденящую боль. Я просыпался с ощущением, что меня дергают за невидимые ниточки. Мама, с неизменной окаменевшей улыбкой, подсовывала мне все новые порции сиреневого яда. «Это чтобы лучше спалось, сынок».
Иногда я ловил себя на том, что не могу вспомнить, как прошел весь день. Я «включался» посреди улицы или в своей комнате, не понимая, как здесь оказался. Временами мне казалось, что я до сих пор нахожусь в больнице, а всё происходящее — лишь долгий запутанный кошмар под действием лекарств.
Но одно я знал точно: призрак мальчика был реален. И Генрих, стрелявший в него, — реален. И Безликая Пряха, плетущая свою паутину в самом сердце леса, — реальнее всего на свете.
И единственный способ разорвать эту паутину — найти начало нити. Найти имя мальчика. Даже если для этого придется пойти на то, о чем я боялся даже думать.
Кошмары стали моей единственной реальностью. Я больше не мог отличить, где заканчивается сон и начинается явь. Стоило закрыть глаза, как меня опутывали липкие невидимые нити. Они стягивались на горле, дергали за руки и ноги, заставляя двигаться, как марионетку, по сценарию, которого я не понимал. Я просыпался с синяками на запястьях и ссадинами на шее, с ощущением, что кто-то только что отпустил вожжи.
Мама, с её окаменевшей улыбкой, была моим тюремщиком. Каждое утро она вручала мне сиреневую таблетку, словно вкладывая очередную монету в счетчик моего безумия. Ее глаза, пустые и блестящие, как у фарфоровой куклы, следили за мной, пока я не делал вид, что глотаю отраву. После этих таблеток жужжание Пряхи становилось таким громким, что я слышал его даже днем, сквозь шум города. Оно доносилось из-за дверей магазинов, из вентиляции, из динамиков телефона — вездесущий, назойливый звук прялки, вплетающей мой кошмар в ткань мира.
Отчаяние гнало меня вперед. Архивы молчали, интернет был бесполезен. Оставался один человек, который мог знать правду. Васина бабушка. Старая Агриппина Степановна, которая рассказывала ту самую историю.
Дом Васи был таким же серым и безрадостным, как и всё в моей жизни сейчас. Мне открыла его мать. При виде меня ее лицо исказилось не болью, а холодной, острой ненавистью.
— Ты… Что тебе надо? — ее голос был шипящим шепотом. — Разве ты не навредил нам достаточно?
— Я… мне нужно поговорить с бабушкой Агриппиной, — пробормотал я, чувствуя, как по спине ползут мурашки.
— Убирайся. Она и так с тех пор не в себе. Из-за тебя. Из-за твоих выдумок.
— Это не выдумки! — голос мой сорвался. — Вася пропал, Маринка пропала! Я видел…
— Ты видел чер-те что! — из гостиной вышел Васин отец, его лицо было багровым от гнева. — Врачи сказали — психоз. Травма. А ты тут страшилки разносишь! Мой сын… — его голос дрогнул, но злость была сильнее. — Уходи. И не смей приходить сюда больше. Никто не верит в твои бредни.
Я отступил на шаг, готовый уже повернуться и бежать. Но тут из глубины квартиры послышался тихий, дребезжащий голос:
— Кто там, касатик? Петя? Впусти его.
Старуха стояла в дверном проеме своей комнаты. Она была очень худая и сгорбленная, а ее глаза, глубоко запавшие, смотрели на меня со странным сочетанием жалости и ужаса. Родители Васи что-то прошипели ей, но она махнула на них костлявой рукой.
— Отстаньте. Старая я, мне уже ничего не страшно. Иди сюда, дитятко.
Я прошел в ее комнату, пахнущую лекарствами и ладаном. Она уселась в кресло-качалку, уставившись на меня пронзительным взглядом.
— Так и быть, раз уж ты так упрашиваешь… И чего ты хочешь узнать? — спросила она, но в ее глазах читалось понимание. Она знала, зачем я пришел.
— Историю… которую вы Васе рассказывали. Про мальчика в лесу. Это правда?
Она долго молчала, качаясь в кресле. Скрип дерева сливался с навязчивым жужжанием у меня в голове.
— Правда — она, милок, как болотная трясина, — наконец прошептала она. — Чем глубже лезешь, тем сильнее засасывает. Тебе оно надо?
— Мне надо, — выдохнул я. — Иначе я сойду с ума. Или… или меня заберут.
Она кивнула, словно поняла что-то очень важное.
— Заберут. Да, именно так. Ладно… Имя того пацана было Степан. Степа. А было это… — она зажмурилась, вспоминая. — Летом, в июле. Восемнадцатого числа. Тыщу девятьсот сорок седьмого года.
Степан. 18 июля 1947 года. У меня в руках наконец-то были не призрачные слухи, а конкретные данные. Ключ.
— А что с ним случилось? Как его фамилия? Где он жил? — засыпал я ее вопросами.
Но Агриппина Степановна резко покачала головой. Ее лицо побледнело.
— Больше не знаю. Не помню. И не хочу помнить. — Она отвернулась и уставилась в окно. Ее пальцы начали нервно теребить край шали. — Уходи, детка. И забудь. Пока не поздно. Она не любит, когда в ее дела лезут.
Больше она не проронила ни слова. Я вышел из комнаты под тяжелыми взглядами Васиных родителей и выбежал на улицу, сжимая в кармане кулаки, в которых были зажаты имя и дата.
В библиотеке, с помощью все того же придирчивого мистера Леонида, я нашел-таки подшивку старой районной газеты за июль 1947 года. Сердце бешено колотилось, когда я листал хрупкие пожелтевшие страницы. И вот он, маленький абзац в разделе хроники, затерявшийся среди заметок о восстановлении хозяйства и ударных стройках.
«18 июля в окрестностях города при проведении работ по разминированию произошел несчастный случай. В результате подрыва боеприпаса погиб ученик средней школы Степан И. (13 лет). Мальчик, вопреки запретам, проник на огороженную территорию. Тело не найдено. Родителям выражены соболезнования».
Я перечитал заметку несколько раз. Ощущение было таким, будто я шел по темному тоннелю к свету, а на выходе меня ждала глухая бетонная стена.
Тело не найдено.
«Степан И». Без фамилии.
«Несчастный случай».
Ни слова о друзьях. Ни слова о предательстве. Ничего, что связывало бы эту сухую газетную строчку с ужасом, который преследовал меня. История, которую я знал, и официальная версия расходились кардинально. Какая из них была правдой? Или… или правдой была какая-то третья, невысказанная ужасная версия?
И самый главный вопрос: почему Пряха так яростно скрывала именно эти детали? Почему она позволяла мне видеть призраков и кошмары, но так панически боялась, что я узнаю имя и дату?
Я сидел в тишине читального зала, и от этого осознания мне стало еще страшнее. Я нашел ответ. Но этот ответ был новой, еще более страшной загадкой. И единственным человеком, который мог знать разгадку, был Генрих. Охотник, который стрелял в призраков и знал о Пряхе больше, чем хотел говорить.
Но он пригрозил меня пристрелить. И я ему верил.
Тупик. Это слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью в такт вечному жужжанию Пряхи. «Степан И., 18 июля 1947 года. Тело не найдено». Эти факты висели в воздухе как ядовитые испарения, не предлагая выхода, а лишь углубляя пропасть непонимания. Зачем Пряхе было скрывать именно это? Что такого страшного в имени мальчика и дате его смерти?
Лес манил и пугал одновременно. Вернуться туда означало снова стать мишенью. Для призрака-мальчика, который, по словам Генриха, был приманкой. Для самой Ткачихи, чьи намерения оставались бездонно чужими и зловещими. И, что парадоксальнее всего, для Генриха. Охотника. Единственного, кто, казалось, что-то знал.
И тут мысль, острая и холодная, пронзила отчаяние. Кто он, этот Генрих? Почему он живет в том проклятом лесу, если там так опасно? Почему он не бежит оттуда, а, наоборот, защищает его территорию с ружьем, стреляющим светом? Он не был похож на отшельника-сумасшедшего. В его действиях была ужасающая выстраданная логика. Он был стражем. Но чего? Или от чего?
Это стало новой целью. Единственной нитью, за которую можно было ухватиться. Если я не могу понять Пряху — может, я пойму того, кто сражается с ней.
Поиски начались с того же тупика. В базе данных местной полиции, куда я сунулся под предлогом школьного проекта о ветеранах (Генрих явно был старше призывного возраста), не было ни одного Генриха, подходящего по возрасту и описанию. Отсутствовал он и в реестрах ЖЭКа, и в списках избирателей. Такого человека, по всем официальным документам, не существовало.
Отчаявшись, я потратил еще два дня, листая оцифрованные архивные записи домовых книг старого района. Глаза слипались от пыльных сканов, написанных кривым почерком. И вот, почти потеряв надежду, я нашел. В домовой книге по улице Лесной, 15, за 1972 год значилась запись о выписке «Иванова Генриха Станиславовича, 1931 г.р., в связи с отъездом». Адрес отъезда указан не был.
Сердце екнуло. Имя и возраст могли быть совпадением. Но… Генрих? В нашем городе? Это было слишком редкое имя, чтобы быть случайностью. Получалось, он был местным. Или был им полвека назад. Но куда он исчез? И где он живет теперь? След обрывался на пожелтевшей архивной странице.
Я сидел перед монитором, чувствуя, как паранойя снова подбирается ко мне. Может, его и правда не существует? Может, он — еще одна галлюцинация, порожденная больным мозгом и сиреневыми таблетками? Призрак-защитник, созданный моей психикой для борьбы с призраком-убийцей?
Нет. Я помнил его хриплый голос, сильную руку, отшвырнувшую меня, запах пороха и диких трав. Он был реальным. Но он был призраком в мире документов.
Оставался один отчаянный и унизительный шаг. Я взял чистый лист бумаги и карандаш. Рука дрожала, но я по памяти начал рисовать. Суровое обветренное лицо. Густые, спутанные волосы и борода. Глубоко посаженные пронзительные глаза, в которых жила вековая усталость. Старая потрепанная куртка. Я вкладывал в этот портрет все детали, которые запомнил.
Сканировав рисунок, я создал анонимный аккаунт в местной группе социальной сети. Руки потели, когда я набирал текст:
«Ищу этого человека. Известен как Генрих. Часто появляется в окрестностях старого леса у Слезного озера. Возможно, живет поблизости. Очень важно связаться. Любая информация».
Я добавил хэштеги: #Генрих #лес #Слезноеозеро #поиск #краеведение и нажал «Опубликовать».
Чувство было странным — смесь стыда, надежды и леденящего душу предчувствия. Я выставил себя на посмешище. Мне напишут городские сумасшедшие или насмешники. А может… может, напишет кто-то, кто тоже его видел. Или, что было страшнее, напишет Она.
Я обновил страницу. Ничего. Еще раз. Снова ноль.
И тогда я услышал это. Сначала тихо, словно из соседней комнаты, где мама смотрела телевизор. Потом громче. Жужжание. Но на этот раз оно было другим — не монотонным, а прерывистым, яростным. В нем слышалось нечто новое. Раздражение. Гнев.
Она поняла. Я сделал шаг, которого она не ожидала. Я не полез в лес и не копался в прошлом. Я попытался найти ее противника. И ей это не понравилось.
Холодный пот выступил на спине. Я сидел в своей комнате, глядя на экран, и понимал, что только что бросил вызов чудовищу, о котором ничего не знал. И теперь ждал ответа. От незнакомцев в сети. И от самой Ткачихи, чей гнев начал наполнять комнату, сгущая воздух до состояния желе, в котором с трудом двигались легкие.
Интрига была запущена. Но цена ответа могла оказаться непомерно высокой.
Прошел всего день. Двадцать четыре часа, за которые я успел проверить свой пост раз пятьдесят, не найдя ни одного комментария, кроме пары насмешек от местных троллей, и ощутить на себе всю силу молчаливого растущего гнева Пряхи. Жужжание теперь не просто сопровождало меня — оно вибрировало в костях, заставляя зубы стучать в такт этой адской прялке. Картины в доме висели криво, будто кто-то невидимый постоянно их дергал. Я поймал себя на том, что смотрю на маму и вижу не ее лицо, а лишь бледную маску, под которой шевелятся какие-то тени.
И вот днем к подъезду подъехал неприметный серый микроавтобус без опознавательных знаков. В дверь позвонили. Я прильнул к щели своей комнаты.
Голоса. Мужские. Низкие, спокойные, лишенные всяких эмоций.
Она не мешала. Она позволяла идти. Это было самое пугающее.
Я вышел на поляну. Не ту, где мы стояли с палатками, а другую, более дикую. В центре ее было небольшое, заросшее тиной и ряской болотце. Слезное озеро? Оно было слишком маленьким и жалким, чтобы носить такое поэтичное имя. Ничего. Я не нашел здесь ровным счетом ничего. Ни следов старинной трагедии, ни ответов. Только комары да гниющая вода.
Отчаяние подступило к горлу горьким комом. Я потратил последние силы, преодолел страх, а в награду — грязная лужа и насмешливое молчание леса.
И тут я увидел его.
На другом берегу болотца, между берез, стоял мальчик. Тот самый. Он был бледным, почти прозрачным, одетым в лохмотья послевоенной эпохи. Его лицо было испуганным, во взгляде — бездонная тоска. Он не выглядел злым. Он выглядел… потерянным. Он медленно поднял руку и поманил меня к себе, к темной чаще за своей спиной.
Сердце заколотилось в груди. Это был он. Первоисточник кошмара. И он звал меня. Может, он хотел что-то показать? Объяснить?
Я сделал шаг вперед, потом другой, готовый обойти болото.
— СТОЯТЬ!
Оглушительный рык Генриха прорвал тишину леса. Он выскочил из зарослей, лицо его было искажено яростью и страхом. Он грубо отшвырнул меня назад, я упал в грязь.
— Я же говорил тебе, дурак! — прошипел он, наводя на призрака свое старое помятое ружье.
Раздался оглушительный выстрел. Но ружье било не свинцом. Из ствола вырвался сноп ослепительно-белого света, смешанного с чем-то вроде серебристой пыли. Свет ударил в призрака. Мальчик вскрикнул — беззвучно, но этот крик отозвался ледяной болью в моей голове — и рассыпался мерцающими ошметками, которые тут же погасли.
— Что ты наделал?! — закричал я, с трудом поднимаясь на ноги. — Он… он не хотел мне зла! Он звал меня!
— Он звал тебя в могилу! — Генрих повернулся ко мне, его глаза пылали. — Ты думаешь, он хочет помочь? Он — приманка! Первая петля в удавке, которую она тебе готовит! Он заведет тебя так далеко, откуда нет возврата! Теперь ты всё понял? Убирайся! И если я еще раз увижу тебя здесь — пристрелю, как бешеную собаку. Поверь, это будет милосерднее.
Он не стал ничего больше объяснять. Развернулся и скрылся в чаще, оставив меня одного в зловещей тишине, пахнущей серой и страхом.
Теперь у меня была новая цель. Мальчик. Мне нужно было узнать о нем всё. Его имя, его историю. Только так я мог понять, почему он стал приманкой и что от меня хочет Пряха.
Но мир, казалось, сговорился против меня. В городском архиве, куда я пришел под предлогом школьного проекта, пожилая женщина-архивариус, едва взглянув на меня, покачала головой.
— Некрологи за те годы не выдаются, — сказала она сухо, и ее глаза смотрели куда-то сквозь меня. — Материал утерян. Попробуйте в областном центре.
Вру. Я видел это в ее глазах. Она знала, что я ищу, и не давала.
Интернет оказался такой же пустыней. Парочка форумов с любителями страшилок, где пересказывалась та же история Васиной бабушки, но без имен, без деталей. Следов настоящей трагедии, зафиксированной в документах, не было. Нигде. Как будто этого мальчика никогда не существовало.
А кошмары тем временем крепли. Теперь я не просто видел Пряху — я чувствовал ее нити. Они опутывали мои конечности во сне, сковывая движения, впивались в кожу, причиняя леденящую боль. Я просыпался с ощущением, что меня дергают за невидимые ниточки. Мама, с неизменной окаменевшей улыбкой, подсовывала мне все новые порции сиреневого яда. «Это чтобы лучше спалось, сынок».
Иногда я ловил себя на том, что не могу вспомнить, как прошел весь день. Я «включался» посреди улицы или в своей комнате, не понимая, как здесь оказался. Временами мне казалось, что я до сих пор нахожусь в больнице, а всё происходящее — лишь долгий запутанный кошмар под действием лекарств.
Но одно я знал точно: призрак мальчика был реален. И Генрих, стрелявший в него, — реален. И Безликая Пряха, плетущая свою паутину в самом сердце леса, — реальнее всего на свете.
И единственный способ разорвать эту паутину — найти начало нити. Найти имя мальчика. Даже если для этого придется пойти на то, о чем я боялся даже думать.
Кошмары стали моей единственной реальностью. Я больше не мог отличить, где заканчивается сон и начинается явь. Стоило закрыть глаза, как меня опутывали липкие невидимые нити. Они стягивались на горле, дергали за руки и ноги, заставляя двигаться, как марионетку, по сценарию, которого я не понимал. Я просыпался с синяками на запястьях и ссадинами на шее, с ощущением, что кто-то только что отпустил вожжи.
Мама, с её окаменевшей улыбкой, была моим тюремщиком. Каждое утро она вручала мне сиреневую таблетку, словно вкладывая очередную монету в счетчик моего безумия. Ее глаза, пустые и блестящие, как у фарфоровой куклы, следили за мной, пока я не делал вид, что глотаю отраву. После этих таблеток жужжание Пряхи становилось таким громким, что я слышал его даже днем, сквозь шум города. Оно доносилось из-за дверей магазинов, из вентиляции, из динамиков телефона — вездесущий, назойливый звук прялки, вплетающей мой кошмар в ткань мира.
Отчаяние гнало меня вперед. Архивы молчали, интернет был бесполезен. Оставался один человек, который мог знать правду. Васина бабушка. Старая Агриппина Степановна, которая рассказывала ту самую историю.
Дом Васи был таким же серым и безрадостным, как и всё в моей жизни сейчас. Мне открыла его мать. При виде меня ее лицо исказилось не болью, а холодной, острой ненавистью.
— Ты… Что тебе надо? — ее голос был шипящим шепотом. — Разве ты не навредил нам достаточно?
— Я… мне нужно поговорить с бабушкой Агриппиной, — пробормотал я, чувствуя, как по спине ползут мурашки.
— Убирайся. Она и так с тех пор не в себе. Из-за тебя. Из-за твоих выдумок.
— Это не выдумки! — голос мой сорвался. — Вася пропал, Маринка пропала! Я видел…
— Ты видел чер-те что! — из гостиной вышел Васин отец, его лицо было багровым от гнева. — Врачи сказали — психоз. Травма. А ты тут страшилки разносишь! Мой сын… — его голос дрогнул, но злость была сильнее. — Уходи. И не смей приходить сюда больше. Никто не верит в твои бредни.
Я отступил на шаг, готовый уже повернуться и бежать. Но тут из глубины квартиры послышался тихий, дребезжащий голос:
— Кто там, касатик? Петя? Впусти его.
Старуха стояла в дверном проеме своей комнаты. Она была очень худая и сгорбленная, а ее глаза, глубоко запавшие, смотрели на меня со странным сочетанием жалости и ужаса. Родители Васи что-то прошипели ей, но она махнула на них костлявой рукой.
— Отстаньте. Старая я, мне уже ничего не страшно. Иди сюда, дитятко.
Я прошел в ее комнату, пахнущую лекарствами и ладаном. Она уселась в кресло-качалку, уставившись на меня пронзительным взглядом.
— Так и быть, раз уж ты так упрашиваешь… И чего ты хочешь узнать? — спросила она, но в ее глазах читалось понимание. Она знала, зачем я пришел.
— Историю… которую вы Васе рассказывали. Про мальчика в лесу. Это правда?
Она долго молчала, качаясь в кресле. Скрип дерева сливался с навязчивым жужжанием у меня в голове.
— Правда — она, милок, как болотная трясина, — наконец прошептала она. — Чем глубже лезешь, тем сильнее засасывает. Тебе оно надо?
— Мне надо, — выдохнул я. — Иначе я сойду с ума. Или… или меня заберут.
Она кивнула, словно поняла что-то очень важное.
— Заберут. Да, именно так. Ладно… Имя того пацана было Степан. Степа. А было это… — она зажмурилась, вспоминая. — Летом, в июле. Восемнадцатого числа. Тыщу девятьсот сорок седьмого года.
Степан. 18 июля 1947 года. У меня в руках наконец-то были не призрачные слухи, а конкретные данные. Ключ.
— А что с ним случилось? Как его фамилия? Где он жил? — засыпал я ее вопросами.
Но Агриппина Степановна резко покачала головой. Ее лицо побледнело.
— Больше не знаю. Не помню. И не хочу помнить. — Она отвернулась и уставилась в окно. Ее пальцы начали нервно теребить край шали. — Уходи, детка. И забудь. Пока не поздно. Она не любит, когда в ее дела лезут.
Больше она не проронила ни слова. Я вышел из комнаты под тяжелыми взглядами Васиных родителей и выбежал на улицу, сжимая в кармане кулаки, в которых были зажаты имя и дата.
В библиотеке, с помощью все того же придирчивого мистера Леонида, я нашел-таки подшивку старой районной газеты за июль 1947 года. Сердце бешено колотилось, когда я листал хрупкие пожелтевшие страницы. И вот он, маленький абзац в разделе хроники, затерявшийся среди заметок о восстановлении хозяйства и ударных стройках.
«18 июля в окрестностях города при проведении работ по разминированию произошел несчастный случай. В результате подрыва боеприпаса погиб ученик средней школы Степан И. (13 лет). Мальчик, вопреки запретам, проник на огороженную территорию. Тело не найдено. Родителям выражены соболезнования».
Я перечитал заметку несколько раз. Ощущение было таким, будто я шел по темному тоннелю к свету, а на выходе меня ждала глухая бетонная стена.
Тело не найдено.
«Степан И». Без фамилии.
«Несчастный случай».
Ни слова о друзьях. Ни слова о предательстве. Ничего, что связывало бы эту сухую газетную строчку с ужасом, который преследовал меня. История, которую я знал, и официальная версия расходились кардинально. Какая из них была правдой? Или… или правдой была какая-то третья, невысказанная ужасная версия?
И самый главный вопрос: почему Пряха так яростно скрывала именно эти детали? Почему она позволяла мне видеть призраков и кошмары, но так панически боялась, что я узнаю имя и дату?
Я сидел в тишине читального зала, и от этого осознания мне стало еще страшнее. Я нашел ответ. Но этот ответ был новой, еще более страшной загадкой. И единственным человеком, который мог знать разгадку, был Генрих. Охотник, который стрелял в призраков и знал о Пряхе больше, чем хотел говорить.
Но он пригрозил меня пристрелить. И я ему верил.
Тупик. Это слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью в такт вечному жужжанию Пряхи. «Степан И., 18 июля 1947 года. Тело не найдено». Эти факты висели в воздухе как ядовитые испарения, не предлагая выхода, а лишь углубляя пропасть непонимания. Зачем Пряхе было скрывать именно это? Что такого страшного в имени мальчика и дате его смерти?
Лес манил и пугал одновременно. Вернуться туда означало снова стать мишенью. Для призрака-мальчика, который, по словам Генриха, был приманкой. Для самой Ткачихи, чьи намерения оставались бездонно чужими и зловещими. И, что парадоксальнее всего, для Генриха. Охотника. Единственного, кто, казалось, что-то знал.
И тут мысль, острая и холодная, пронзила отчаяние. Кто он, этот Генрих? Почему он живет в том проклятом лесу, если там так опасно? Почему он не бежит оттуда, а, наоборот, защищает его территорию с ружьем, стреляющим светом? Он не был похож на отшельника-сумасшедшего. В его действиях была ужасающая выстраданная логика. Он был стражем. Но чего? Или от чего?
Это стало новой целью. Единственной нитью, за которую можно было ухватиться. Если я не могу понять Пряху — может, я пойму того, кто сражается с ней.
Поиски начались с того же тупика. В базе данных местной полиции, куда я сунулся под предлогом школьного проекта о ветеранах (Генрих явно был старше призывного возраста), не было ни одного Генриха, подходящего по возрасту и описанию. Отсутствовал он и в реестрах ЖЭКа, и в списках избирателей. Такого человека, по всем официальным документам, не существовало.
Отчаявшись, я потратил еще два дня, листая оцифрованные архивные записи домовых книг старого района. Глаза слипались от пыльных сканов, написанных кривым почерком. И вот, почти потеряв надежду, я нашел. В домовой книге по улице Лесной, 15, за 1972 год значилась запись о выписке «Иванова Генриха Станиславовича, 1931 г.р., в связи с отъездом». Адрес отъезда указан не был.
Сердце екнуло. Имя и возраст могли быть совпадением. Но… Генрих? В нашем городе? Это было слишком редкое имя, чтобы быть случайностью. Получалось, он был местным. Или был им полвека назад. Но куда он исчез? И где он живет теперь? След обрывался на пожелтевшей архивной странице.
Я сидел перед монитором, чувствуя, как паранойя снова подбирается ко мне. Может, его и правда не существует? Может, он — еще одна галлюцинация, порожденная больным мозгом и сиреневыми таблетками? Призрак-защитник, созданный моей психикой для борьбы с призраком-убийцей?
Нет. Я помнил его хриплый голос, сильную руку, отшвырнувшую меня, запах пороха и диких трав. Он был реальным. Но он был призраком в мире документов.
Оставался один отчаянный и унизительный шаг. Я взял чистый лист бумаги и карандаш. Рука дрожала, но я по памяти начал рисовать. Суровое обветренное лицо. Густые, спутанные волосы и борода. Глубоко посаженные пронзительные глаза, в которых жила вековая усталость. Старая потрепанная куртка. Я вкладывал в этот портрет все детали, которые запомнил.
Сканировав рисунок, я создал анонимный аккаунт в местной группе социальной сети. Руки потели, когда я набирал текст:
«Ищу этого человека. Известен как Генрих. Часто появляется в окрестностях старого леса у Слезного озера. Возможно, живет поблизости. Очень важно связаться. Любая информация».
Я добавил хэштеги: #Генрих #лес #Слезноеозеро #поиск #краеведение и нажал «Опубликовать».
Чувство было странным — смесь стыда, надежды и леденящего душу предчувствия. Я выставил себя на посмешище. Мне напишут городские сумасшедшие или насмешники. А может… может, напишет кто-то, кто тоже его видел. Или, что было страшнее, напишет Она.
Я обновил страницу. Ничего. Еще раз. Снова ноль.
И тогда я услышал это. Сначала тихо, словно из соседней комнаты, где мама смотрела телевизор. Потом громче. Жужжание. Но на этот раз оно было другим — не монотонным, а прерывистым, яростным. В нем слышалось нечто новое. Раздражение. Гнев.
Она поняла. Я сделал шаг, которого она не ожидала. Я не полез в лес и не копался в прошлом. Я попытался найти ее противника. И ей это не понравилось.
Холодный пот выступил на спине. Я сидел в своей комнате, глядя на экран, и понимал, что только что бросил вызов чудовищу, о котором ничего не знал. И теперь ждал ответа. От незнакомцев в сети. И от самой Ткачихи, чей гнев начал наполнять комнату, сгущая воздух до состояния желе, в котором с трудом двигались легкие.
Интрига была запущена. Но цена ответа могла оказаться непомерно высокой.
Прошел всего день. Двадцать четыре часа, за которые я успел проверить свой пост раз пятьдесят, не найдя ни одного комментария, кроме пары насмешек от местных троллей, и ощутить на себе всю силу молчаливого растущего гнева Пряхи. Жужжание теперь не просто сопровождало меня — оно вибрировало в костях, заставляя зубы стучать в такт этой адской прялке. Картины в доме висели криво, будто кто-то невидимый постоянно их дергал. Я поймал себя на том, что смотрю на маму и вижу не ее лицо, а лишь бледную маску, под которой шевелятся какие-то тени.
И вот днем к подъезду подъехал неприметный серый микроавтобус без опознавательных знаков. В дверь позвонили. Я прильнул к щели своей комнаты.
Голоса. Мужские. Низкие, спокойные, лишенные всяких эмоций.
