— …необходима беседа. По вопросу его публикации.
— Но он… он нездоров, — это голос матери, но в нем не было ни капли беспокойства. Только плоская, отработанная интонация. — Врач сказал…
— Мы в курсе его состояния. Это не допрос. Протокол ознакомления.
Я услышал шелест бумаги. Мама что-то пробормотала, и ее шаги направились к моей комнате. Ее лицо, когда она открыла дверь, было все той же застывшей маской.
— Сынок, с тобой хотят поговорить. Всё хорошо. Они помогут.
«Помогут». Это слово прозвучало как приговор.
Двое мужчин в темных, ничем не примечательных куртках стояли в прихожей. Они не были похожи на милиционеров. Их позы были слишком расслабленными, а взгляды — слишком всевидящими. Один из них жестом показал на дверь.
— Проследуйте с нами, Петр.
Протестовать было бесполезно. Я вышел, чувствуя, как жужжание за спиной нарастает, словно рой разъяренных ос. Мама стояла на пороге и махала мне рукой. Ее улыбка была настолько жестоким контрастом происходящему, что у меня похолодело внутри.
Микроавтобус был таким же безликим внутри, как и снаружи. Салон был пустым — кроме нас троих. Ни решеток, ни лишних деталей. Мы ехали молча. Я смотрел в тонированное стекло, но вместо улиц видел искаженные тени, которые тянулись к машине своими длинными веретенообразными пальцами. Кошмары не отступали. Они становились четче, материальнее. Я видел, как асфальт за окном на мгновение превращался в черную зыбкую воду, а в отражениях прохожих мелькали лица с пустыми глазницами.
Мы выехали за город. Свернули на неприметную грунтовую дорогу, ведущую в лесной массив. И тут я их увидел. Два шлагбаума, один за другим. Возле каждого — КПП с людьми в такой же форме, что и мои спутники. Они молча проверяли документы, кивали, и тяжелые стрелы шлагбаумов поднимались, пропуская нас дальше, вглубь запретной зоны. Волнение переросло в леденящий ужас. Это была не больница. Это было что-то другое.
Наконец мы въехали на территорию, окруженную высоким забором с колючей проволокой. Несколько зданий утилитарного бетонного вида. Меня провели внутрь одного из них по длинным, ярко освещенным коридорам, и втолкнули в небольшую, абсолютно стерильную комнату. Белые стены, линолеум на полу, стол и два стула. И огромное темное зеркало во всю стену. Смотровое стекло.
И тут произошло нечто. Как только дверь захлопнулась, жужжание… прекратилось. Впервые за многие дни в моей голове воцарилась тишина. Давящая, оглушительная, но своя. Никаких теней, никаких искажений зрения. Я судорожно вздохнул, ощущая головокружение от неожиданного покоя. Это место… Оно было экранировано от Нее.
За стеклом зажегся свет, и я увидел двух своих провожатых. Они стояли в соседней комнате. Один поднес к губам микрофон. Его голос, безэмоциональный и металлический, прозвучал из динамика под потолком:
— Петр. Зачем ты ищешь Генриха?
Я молчал, сжимая кулаки. Страх сковывал горло.
— Мы не причиним тебе вреда. Нам нужна информация. Расскажи всё, что знаешь. Начиная с первого похода в лес.
Они знали. Они знали о лесе. Они знали о Генрихе. Они знали о Пряхе? Я посмотрел на свое отражение в стекле — изможденное бледное лицо с лихорадочным блеском в глазах. У меня не было выхода. Если я хотел выбраться отсюда, я должен был говорить.
И я заговорил. Сначала медленно, сбивчиво. Потом слова полились рекой, как гной из вскрытого нарыва. Я рассказал всё. Шашлыки, пропавшие друзья, чувство наблюдения, дети-марионетки, тварь с переломанными конечностями, Безликая Пряха, Генрих с его странным ружьем, выстрел в призрака, история Васиной бабушки, Степана… Я не скрыл ничего, даже сиреневые таблетки и то, как мама превратилась в куклу.
Они слушали не перебивая. Их лица за стеклом оставались каменными. Когда я закончил, я сидел, обливаясь холодным потом, и ждал. Ответа. Объяснения. Хоть чего-то.
Один из мужчин что-то сказал другому, не включая микрофон. Затем он нажал кнопку, и его голос снова заполнил комнату:
— Всё понятно. Ожидай.
Свет за стеклом погас. Я остался в полной тишине в ярко освещенной стерильной камере с чувством полнейшей, абсолютной потерянности. Они не назвались. Не объяснили, кто они. Они просто высосали из меня всю информацию и ушли.
Кто они? Военные? Ученые? Спецслужбы? Или… может, они тоже часть этого? Часть паутины, которую плетет Пряха? Ведь именно здесь, в этом бункере, ее влияние прекратилось. Значит, они умеют с ней бороться. Или… заключают с ней сделку?
Дверь не открывалась. Часов на стене, если они здесь были, я не видел. Время потеряло смысл. Я был в ловушке. Но на этот раз моим тюремщиком было не чудовище из леса, а люди. И это было в миллион раз страшнее.
Время в стерильной камере текло иначе. Без окон, без часов, оно расплывалось в тягучую однообразную мглу. Меня оставили в полном одиночестве. Только изредка дверь открывалась, и женщина в таком же безликом халате приносила еду и воду на пластиковом подносе. Еда была безвкусной питательной массой, вода — дистиллированной и холодной.
— Сколько времени? — спросил я при ее первом визите, голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания.
— Поешь, — был единственный ответ. Ее глаза смотрели куда-то в пространство за моей спиной.
— Когда меня отсюда выпустят?
— Тебе надо отдохнуть.
Больше никаких слов. Никаких эмоций. Они обращались со мной как с экспериментальным образцом, с биоматериалом, который нужно содержать в жизнеспособном состоянии, но не более того.
Ирония была в том, что в этой камере-тюрьме я впервые за долгие недели почувствовал себя… в безопасности. Жужжание Пряхи не проникало сквозь эти стены. Тени не шевелились в углах. Когда я закрывал глаза, меня не опутывали липкие нити кошмаров. Я спал. Спал мертвым, без сновидений, сном — и просыпался с ощущением, что мои измотанные нервы понемногу начинают затягиваться.
После третьего или четвертого приема пищи я попросил ручку и бумагу. К моему удивлению, женщина в следующий раз принесла дешевую шариковую ручку и толстую тетрадь в синей обложке.
И я начал писать. Я выписывал все, что знал, как одержимый. Имена, даты, события. Я составил хронологию — от похода в лес до этой камеры. Я записывал каждую деталь о Пряхе — звук прялки, серебристые нити, безликую маску, ее способность искажать реальность. Я описал Генриха, его ружье, его странные знания и его угрозы. Я выписал сухую строчку из газеты о Степане и эмоциональный рассказ бабушки Агриппины.
Я расчертил страницы, соединяя имена стрелочками, пытаясь найти связь, узор, логику в этом хаосе. Но чем больше я писал, тем яснее становилась одна простая и ужасающая истина: я был пешкой. Маленькой фигуркой в игре, правил которой я не понимал. Все мои действия — побег из леса, поиски в библиотеке, визит к бабушке, даже отчаянный пост в сети — все это будто кто-то предсказал. Или, что страшнее, разрешал. Мною просто двигали.
Кто двигает? Пряха? Эти люди в кампуса? Или?..
Я сидел, уставившись в исписанные страницы, когда свет за смотровым стеклом снова зажегся. Я ждал увидеть безликих мужчин или женщину с подносом.
Но за стеклом стоял он.
Генрих.
Он выглядел так же, как в лесу: помятая одежда, густая спутанная борода. Но здесь, под ярким светом люминесцентных ламп, он казался еще более инородным и диким. Его глаза, живые и острые, в отличие от стеклянных глаз моих тюремщиков, смотрели прямо на меня, полные немого вопроса и… разочарования?
Он не стал пользоваться микрофоном. Его голос, приглушенный толстым стеклом, прозвучал как отдаленный раскат грома, но каждое слово было отчетливым.
— Ну что, парень? Допрыгался? Зачем ты меня искал?
В его тоне не было злобы. Была усталая, почти отеческая досада. Такая, с какой говорят с ребенком, который сунул палец в розетку, хотя его сто раз предупреждали.
Я вскочил со стула, прижав ладони к холодному стеклу.
— Вы… Вы с ними? Вы один из них?
— Я задал вопрос, — холодно парировал он. — Зачем?
— Потому что вы единственный, кто что-то знает! — выкрикнул я, и вся моя накопленная ярость, страх и отчаяние выплеснулись наружу. — Вы видели ЭТО! Вы сражаетесь с ЭТИМ! Вы знаете, кто Она! Вы знаете, что творится с моей матерью! А они… — я отчаянно махнул рукой в сторону пустой комнаты за стеклом, — они меня держат здесь, как животное, и ничего не объясняют! Я должен был найти кого-то! Хоть кого-то!
Генрих молча слушал, его лицо не выражало никаких эмоций.
— И что? Нашел? И что это тебе дало? — он кивнул на стены камеры. — Ты думал, мы с тобой чай пить будем, а я тебе все тайны мироздания выложу? Ты привел их прямо к моему порогу. Твоя глупость поставила под удар не только тебя самого.
— Я не знал! — взмолился я. — Я не знал, что они существуют! Кто они вообще?!
— Те, кто следит за равновесием, — его голос стал тише, и я прильнул к стеклу, чтобы расслышать. — Или те, кто думает, что следит. Они так же боятся Ее, как и все. И так же мало понимают. Их сила — в этих стенах. За пределами… они почти беспомощны.
— А вы? Вы кто? — спросил я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Я тот, кто чинит забор, когда он ломается, — он мрачно усмехнулся. — А ты, пацан, — тот, кто своей возней этот забор расшатывает. Она играет с тобой. А ты, как щенок, бегаешь за блестящим клубком, не понимая, что это ее нить.
Он сделал паузу и посмотрел на меня со странным сожалением.
— Ты хотел ответов? Первый ответ ты уже получил. Ты инструмент в ее руках. И, похоже, в их тоже. Поздравляю.
С этими словами он развернулся и ушел, не оглянувшись. Свет за стеклом погас, оставив меня в одиночестве с леденящей душу истиной.
Я не нашел союзника. Я нашел еще одного тюремщика. И я был не исследователем и не жертвой. Я был инструментом. Разрушения? Или чего-то еще более страшного?
Я медленно сполз по стеклу на пол и закрыл глаза. В тишине камеры я впервые ясно услышал не жужжание прялки, а тихий смех. И он доносился не извне. Он звучал у меня в голове.
Субъективное время в камере растянулось в липкую бесформенную массу. Прошла неделя? Или больше? Отсутствие внешних ориентиров разрушало восприятие. Я мысленно повторял слова Генриха как проклятие: «Ты — инструмент». Я перечитывал свою тетрадь, пытаясь найти в своих записях скрытый смысл, схему, которую от меня скрывали. Мама не появлялась. Мысль о том, что ее тоже держат где-то или что она, как и раньше, просто продолжает свой кукольный спектакль в неведении, была невыносима. Может, она и правда не знала, где я? Может, эти люди забрали меня, а ей сказали, что меня перевели в другую — «специализированную» — клинику?
Однажды — я уже перестал понимать, день это или ночь, — дверь открылась с непривычной резкостью. На пороге стояли двое новых людей в плотных защитных костюмах с герметичными шлемами, скрывающими лица. Один из них держал наготове не пистолет, а устройство, похожее на компактный шокер или ампулу с газом. Он был нацелен прямо на меня.
Ледяная волна страха прокатилась по телу. «Ликвидация свидетеля». Слова сами всплыли в остывающем мозгу. Они не знали, что со мной делать. Не могли вылечить. Не могли отпустить. Оставался последний логичный шаг.
— Отойди к дальней стене. Медленно, — прозвучал искаженный встроенным в шлем динамиком голос.
Я отступил, прижимаясь спиной к прохладному бетону, готовый к удару, к выстрелу, к чему угодно.
В проеме появилась она. Девушка. Лет двадцать, не больше. Ее лицо было мертвенно-бледным, с темными кругами под глазами, будто она не спала несколько суток. Взгляд потухший, отсутствующий. Она была в простой домашней одежде — потертые джинсы и растянутая серая кофта. Она не сопротивлялась, когда ее мягко, но настойчиво втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, щелкнув массивным замком.
В ту же секунду за стеклом вспыхнул свет. В соседней комнате стояли те же безликие мужчины, что допрашивали меня.
— Софья, — раздался безэмоциональный голос из динамика. — Расскажи, что с тобой произошло. С самого начала.
Девушка, не глядя на стекло, безжизненно опустилась на пол, обхватив колени руками. Ее рассказ был тихим, прерывистым, но я слышал каждое слово. Она говорила о том, как гуляла с парнем у старого карьера на окраине города. Как он ненадолго отошел, а когда вернулся, его глаза стали пустыми, движения — механическими. Как он попытался ее задушить. Она говорила о тенях, которые ползли по стенам ее комнаты, о звуке, похожем на скрежет металла по стеклу, который преследовал ее повсюду. Она не упоминала жужжание прялки. И не упоминала Генриха.
Её история была похожа на мою, но её кошмар словно был снят другим режиссёром. Вместо жужжания прялки — скрежет металла, вместо безликой тени — острые, режущие очертания. Тот же ужас, но иной его язык.
Когда она замолчала, свет за стеклом погас и люди ушли, оставив нас в камере вдвоем.
— Эй, — тихо окликнул я ее. — Как тебя? Софья?
Она не ответила. Ее плечи мелко дрожали. Потом она медленно поднялась, доплелась до единственной кровати и рухнула на нее словно подкошенная. Глубокий тяжелый сон забрал ее почти мгновенно.
Спустя несколько часов дверь снова открылась, и бесшумная женщина в халате внесла и поставила у стены складную кровать.
Я не спал. Я сидел на своем месте и смотрел на спящую девушку, а в голове прокручивал ее рассказ. Скрежет металла по стеклу. Карьер. Парень с пустыми глазами.
Когда она наконец проснулась, глаза ее были чуть более осознанными, хотя усталость никуда не делась. Я поделился с ней водой и едой. Сначала она молчала, но потом, видя, что я здесь такой же пленник, начала понемногу говорить.
Ее звали Соня. Она училась в техникуме. Ее парня звали Дмитрий. Он пропал. Его так и не нашли.
— А этот звук… скрежет... — осторожно спросил я. — Он был везде? Как… как жужжание?
Она покачала головой.
— Нет. Только возле карьера. И потом… у меня дома. Он был таким… резким. Резал по ушам. А тени… Они были угловатыми. Острыми. Не как тени, а как… осколки.
Я взял свою тетрадь и на чистой странице начал записывать.
Различия:
Мой случай: Лес. Жужжание прялки. Безликая Пряха. Серебристые нити. Призрак мальчика (Степан). Генрих.
Ее случай: Карьер. Скрежет металла. «Острые» тени. Парень-марионетка (Дмитрий). НЕТ Генриха.
Я показал ей запись. Она внимательно прочитала и снова покачала головой.
— Я не знаю никакого Генриха. И про прялку… нет. Но «острое»… да. Мне даже казалось, что эти тени… царапаются. Оставляют на стенах тонкие, как лезвия, царапины.
Я откинулся на спинку стула, и в голове что-то щелкнуло. Одна деталь. Маленькая, но важная.
Разные места. Разные проявления. Разные «симптомы» кошмара.
Но суть была одна: нечто непостижимое захватывало людей, превращая их в марионеток, и насылало персонально подобранные ужасы на тех, кто был рядом. Это была не одна-единственная сущность с одним-единственным способом действия. Это была система. Или одно существо с множеством лиц.
И Соня стала для меня живым доказательством этого. Ее присутствие здесь означало, что я не единственный «инструмент». Нас было как минимум двое. А значит, где-то могли быть и другие.
Я посмотрел на смотровое стекло, за которым царила тьма. Эти люди собирали нас. Изучали. Как образцы разных штаммов одной и той же чумы.
Стало чуть яснее? Нет. Картина лишь усложнилась. Но в этой сложности таился слабый проблеск. Если у кошмара есть закономерности — значит, его можно понять. А если можно понять… возможно и победить.
— Но он… он нездоров, — это голос матери, но в нем не было ни капли беспокойства. Только плоская, отработанная интонация. — Врач сказал…
— Мы в курсе его состояния. Это не допрос. Протокол ознакомления.
Я услышал шелест бумаги. Мама что-то пробормотала, и ее шаги направились к моей комнате. Ее лицо, когда она открыла дверь, было все той же застывшей маской.
— Сынок, с тобой хотят поговорить. Всё хорошо. Они помогут.
«Помогут». Это слово прозвучало как приговор.
Двое мужчин в темных, ничем не примечательных куртках стояли в прихожей. Они не были похожи на милиционеров. Их позы были слишком расслабленными, а взгляды — слишком всевидящими. Один из них жестом показал на дверь.
— Проследуйте с нами, Петр.
Протестовать было бесполезно. Я вышел, чувствуя, как жужжание за спиной нарастает, словно рой разъяренных ос. Мама стояла на пороге и махала мне рукой. Ее улыбка была настолько жестоким контрастом происходящему, что у меня похолодело внутри.
Микроавтобус был таким же безликим внутри, как и снаружи. Салон был пустым — кроме нас троих. Ни решеток, ни лишних деталей. Мы ехали молча. Я смотрел в тонированное стекло, но вместо улиц видел искаженные тени, которые тянулись к машине своими длинными веретенообразными пальцами. Кошмары не отступали. Они становились четче, материальнее. Я видел, как асфальт за окном на мгновение превращался в черную зыбкую воду, а в отражениях прохожих мелькали лица с пустыми глазницами.
Мы выехали за город. Свернули на неприметную грунтовую дорогу, ведущую в лесной массив. И тут я их увидел. Два шлагбаума, один за другим. Возле каждого — КПП с людьми в такой же форме, что и мои спутники. Они молча проверяли документы, кивали, и тяжелые стрелы шлагбаумов поднимались, пропуская нас дальше, вглубь запретной зоны. Волнение переросло в леденящий ужас. Это была не больница. Это было что-то другое.
Наконец мы въехали на территорию, окруженную высоким забором с колючей проволокой. Несколько зданий утилитарного бетонного вида. Меня провели внутрь одного из них по длинным, ярко освещенным коридорам, и втолкнули в небольшую, абсолютно стерильную комнату. Белые стены, линолеум на полу, стол и два стула. И огромное темное зеркало во всю стену. Смотровое стекло.
И тут произошло нечто. Как только дверь захлопнулась, жужжание… прекратилось. Впервые за многие дни в моей голове воцарилась тишина. Давящая, оглушительная, но своя. Никаких теней, никаких искажений зрения. Я судорожно вздохнул, ощущая головокружение от неожиданного покоя. Это место… Оно было экранировано от Нее.
За стеклом зажегся свет, и я увидел двух своих провожатых. Они стояли в соседней комнате. Один поднес к губам микрофон. Его голос, безэмоциональный и металлический, прозвучал из динамика под потолком:
— Петр. Зачем ты ищешь Генриха?
Я молчал, сжимая кулаки. Страх сковывал горло.
— Мы не причиним тебе вреда. Нам нужна информация. Расскажи всё, что знаешь. Начиная с первого похода в лес.
Они знали. Они знали о лесе. Они знали о Генрихе. Они знали о Пряхе? Я посмотрел на свое отражение в стекле — изможденное бледное лицо с лихорадочным блеском в глазах. У меня не было выхода. Если я хотел выбраться отсюда, я должен был говорить.
И я заговорил. Сначала медленно, сбивчиво. Потом слова полились рекой, как гной из вскрытого нарыва. Я рассказал всё. Шашлыки, пропавшие друзья, чувство наблюдения, дети-марионетки, тварь с переломанными конечностями, Безликая Пряха, Генрих с его странным ружьем, выстрел в призрака, история Васиной бабушки, Степана… Я не скрыл ничего, даже сиреневые таблетки и то, как мама превратилась в куклу.
Они слушали не перебивая. Их лица за стеклом оставались каменными. Когда я закончил, я сидел, обливаясь холодным потом, и ждал. Ответа. Объяснения. Хоть чего-то.
Один из мужчин что-то сказал другому, не включая микрофон. Затем он нажал кнопку, и его голос снова заполнил комнату:
— Всё понятно. Ожидай.
Свет за стеклом погас. Я остался в полной тишине в ярко освещенной стерильной камере с чувством полнейшей, абсолютной потерянности. Они не назвались. Не объяснили, кто они. Они просто высосали из меня всю информацию и ушли.
Кто они? Военные? Ученые? Спецслужбы? Или… может, они тоже часть этого? Часть паутины, которую плетет Пряха? Ведь именно здесь, в этом бункере, ее влияние прекратилось. Значит, они умеют с ней бороться. Или… заключают с ней сделку?
Дверь не открывалась. Часов на стене, если они здесь были, я не видел. Время потеряло смысл. Я был в ловушке. Но на этот раз моим тюремщиком было не чудовище из леса, а люди. И это было в миллион раз страшнее.
Время в стерильной камере текло иначе. Без окон, без часов, оно расплывалось в тягучую однообразную мглу. Меня оставили в полном одиночестве. Только изредка дверь открывалась, и женщина в таком же безликом халате приносила еду и воду на пластиковом подносе. Еда была безвкусной питательной массой, вода — дистиллированной и холодной.
— Сколько времени? — спросил я при ее первом визите, голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания.
— Поешь, — был единственный ответ. Ее глаза смотрели куда-то в пространство за моей спиной.
— Когда меня отсюда выпустят?
— Тебе надо отдохнуть.
Больше никаких слов. Никаких эмоций. Они обращались со мной как с экспериментальным образцом, с биоматериалом, который нужно содержать в жизнеспособном состоянии, но не более того.
Ирония была в том, что в этой камере-тюрьме я впервые за долгие недели почувствовал себя… в безопасности. Жужжание Пряхи не проникало сквозь эти стены. Тени не шевелились в углах. Когда я закрывал глаза, меня не опутывали липкие нити кошмаров. Я спал. Спал мертвым, без сновидений, сном — и просыпался с ощущением, что мои измотанные нервы понемногу начинают затягиваться.
После третьего или четвертого приема пищи я попросил ручку и бумагу. К моему удивлению, женщина в следующий раз принесла дешевую шариковую ручку и толстую тетрадь в синей обложке.
И я начал писать. Я выписывал все, что знал, как одержимый. Имена, даты, события. Я составил хронологию — от похода в лес до этой камеры. Я записывал каждую деталь о Пряхе — звук прялки, серебристые нити, безликую маску, ее способность искажать реальность. Я описал Генриха, его ружье, его странные знания и его угрозы. Я выписал сухую строчку из газеты о Степане и эмоциональный рассказ бабушки Агриппины.
Я расчертил страницы, соединяя имена стрелочками, пытаясь найти связь, узор, логику в этом хаосе. Но чем больше я писал, тем яснее становилась одна простая и ужасающая истина: я был пешкой. Маленькой фигуркой в игре, правил которой я не понимал. Все мои действия — побег из леса, поиски в библиотеке, визит к бабушке, даже отчаянный пост в сети — все это будто кто-то предсказал. Или, что страшнее, разрешал. Мною просто двигали.
Кто двигает? Пряха? Эти люди в кампуса? Или?..
Я сидел, уставившись в исписанные страницы, когда свет за смотровым стеклом снова зажегся. Я ждал увидеть безликих мужчин или женщину с подносом.
Но за стеклом стоял он.
Генрих.
Он выглядел так же, как в лесу: помятая одежда, густая спутанная борода. Но здесь, под ярким светом люминесцентных ламп, он казался еще более инородным и диким. Его глаза, живые и острые, в отличие от стеклянных глаз моих тюремщиков, смотрели прямо на меня, полные немого вопроса и… разочарования?
Он не стал пользоваться микрофоном. Его голос, приглушенный толстым стеклом, прозвучал как отдаленный раскат грома, но каждое слово было отчетливым.
— Ну что, парень? Допрыгался? Зачем ты меня искал?
В его тоне не было злобы. Была усталая, почти отеческая досада. Такая, с какой говорят с ребенком, который сунул палец в розетку, хотя его сто раз предупреждали.
Я вскочил со стула, прижав ладони к холодному стеклу.
— Вы… Вы с ними? Вы один из них?
— Я задал вопрос, — холодно парировал он. — Зачем?
— Потому что вы единственный, кто что-то знает! — выкрикнул я, и вся моя накопленная ярость, страх и отчаяние выплеснулись наружу. — Вы видели ЭТО! Вы сражаетесь с ЭТИМ! Вы знаете, кто Она! Вы знаете, что творится с моей матерью! А они… — я отчаянно махнул рукой в сторону пустой комнаты за стеклом, — они меня держат здесь, как животное, и ничего не объясняют! Я должен был найти кого-то! Хоть кого-то!
Генрих молча слушал, его лицо не выражало никаких эмоций.
— И что? Нашел? И что это тебе дало? — он кивнул на стены камеры. — Ты думал, мы с тобой чай пить будем, а я тебе все тайны мироздания выложу? Ты привел их прямо к моему порогу. Твоя глупость поставила под удар не только тебя самого.
— Я не знал! — взмолился я. — Я не знал, что они существуют! Кто они вообще?!
— Те, кто следит за равновесием, — его голос стал тише, и я прильнул к стеклу, чтобы расслышать. — Или те, кто думает, что следит. Они так же боятся Ее, как и все. И так же мало понимают. Их сила — в этих стенах. За пределами… они почти беспомощны.
— А вы? Вы кто? — спросил я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Я тот, кто чинит забор, когда он ломается, — он мрачно усмехнулся. — А ты, пацан, — тот, кто своей возней этот забор расшатывает. Она играет с тобой. А ты, как щенок, бегаешь за блестящим клубком, не понимая, что это ее нить.
Он сделал паузу и посмотрел на меня со странным сожалением.
— Ты хотел ответов? Первый ответ ты уже получил. Ты инструмент в ее руках. И, похоже, в их тоже. Поздравляю.
С этими словами он развернулся и ушел, не оглянувшись. Свет за стеклом погас, оставив меня в одиночестве с леденящей душу истиной.
Я не нашел союзника. Я нашел еще одного тюремщика. И я был не исследователем и не жертвой. Я был инструментом. Разрушения? Или чего-то еще более страшного?
Я медленно сполз по стеклу на пол и закрыл глаза. В тишине камеры я впервые ясно услышал не жужжание прялки, а тихий смех. И он доносился не извне. Он звучал у меня в голове.
Субъективное время в камере растянулось в липкую бесформенную массу. Прошла неделя? Или больше? Отсутствие внешних ориентиров разрушало восприятие. Я мысленно повторял слова Генриха как проклятие: «Ты — инструмент». Я перечитывал свою тетрадь, пытаясь найти в своих записях скрытый смысл, схему, которую от меня скрывали. Мама не появлялась. Мысль о том, что ее тоже держат где-то или что она, как и раньше, просто продолжает свой кукольный спектакль в неведении, была невыносима. Может, она и правда не знала, где я? Может, эти люди забрали меня, а ей сказали, что меня перевели в другую — «специализированную» — клинику?
Однажды — я уже перестал понимать, день это или ночь, — дверь открылась с непривычной резкостью. На пороге стояли двое новых людей в плотных защитных костюмах с герметичными шлемами, скрывающими лица. Один из них держал наготове не пистолет, а устройство, похожее на компактный шокер или ампулу с газом. Он был нацелен прямо на меня.
Ледяная волна страха прокатилась по телу. «Ликвидация свидетеля». Слова сами всплыли в остывающем мозгу. Они не знали, что со мной делать. Не могли вылечить. Не могли отпустить. Оставался последний логичный шаг.
— Отойди к дальней стене. Медленно, — прозвучал искаженный встроенным в шлем динамиком голос.
Я отступил, прижимаясь спиной к прохладному бетону, готовый к удару, к выстрелу, к чему угодно.
В проеме появилась она. Девушка. Лет двадцать, не больше. Ее лицо было мертвенно-бледным, с темными кругами под глазами, будто она не спала несколько суток. Взгляд потухший, отсутствующий. Она была в простой домашней одежде — потертые джинсы и растянутая серая кофта. Она не сопротивлялась, когда ее мягко, но настойчиво втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, щелкнув массивным замком.
В ту же секунду за стеклом вспыхнул свет. В соседней комнате стояли те же безликие мужчины, что допрашивали меня.
— Софья, — раздался безэмоциональный голос из динамика. — Расскажи, что с тобой произошло. С самого начала.
Девушка, не глядя на стекло, безжизненно опустилась на пол, обхватив колени руками. Ее рассказ был тихим, прерывистым, но я слышал каждое слово. Она говорила о том, как гуляла с парнем у старого карьера на окраине города. Как он ненадолго отошел, а когда вернулся, его глаза стали пустыми, движения — механическими. Как он попытался ее задушить. Она говорила о тенях, которые ползли по стенам ее комнаты, о звуке, похожем на скрежет металла по стеклу, который преследовал ее повсюду. Она не упоминала жужжание прялки. И не упоминала Генриха.
Её история была похожа на мою, но её кошмар словно был снят другим режиссёром. Вместо жужжания прялки — скрежет металла, вместо безликой тени — острые, режущие очертания. Тот же ужас, но иной его язык.
Когда она замолчала, свет за стеклом погас и люди ушли, оставив нас в камере вдвоем.
— Эй, — тихо окликнул я ее. — Как тебя? Софья?
Она не ответила. Ее плечи мелко дрожали. Потом она медленно поднялась, доплелась до единственной кровати и рухнула на нее словно подкошенная. Глубокий тяжелый сон забрал ее почти мгновенно.
Спустя несколько часов дверь снова открылась, и бесшумная женщина в халате внесла и поставила у стены складную кровать.
Я не спал. Я сидел на своем месте и смотрел на спящую девушку, а в голове прокручивал ее рассказ. Скрежет металла по стеклу. Карьер. Парень с пустыми глазами.
Когда она наконец проснулась, глаза ее были чуть более осознанными, хотя усталость никуда не делась. Я поделился с ней водой и едой. Сначала она молчала, но потом, видя, что я здесь такой же пленник, начала понемногу говорить.
Ее звали Соня. Она училась в техникуме. Ее парня звали Дмитрий. Он пропал. Его так и не нашли.
— А этот звук… скрежет... — осторожно спросил я. — Он был везде? Как… как жужжание?
Она покачала головой.
— Нет. Только возле карьера. И потом… у меня дома. Он был таким… резким. Резал по ушам. А тени… Они были угловатыми. Острыми. Не как тени, а как… осколки.
Я взял свою тетрадь и на чистой странице начал записывать.
Различия:
Мой случай: Лес. Жужжание прялки. Безликая Пряха. Серебристые нити. Призрак мальчика (Степан). Генрих.
Ее случай: Карьер. Скрежет металла. «Острые» тени. Парень-марионетка (Дмитрий). НЕТ Генриха.
Я показал ей запись. Она внимательно прочитала и снова покачала головой.
— Я не знаю никакого Генриха. И про прялку… нет. Но «острое»… да. Мне даже казалось, что эти тени… царапаются. Оставляют на стенах тонкие, как лезвия, царапины.
Я откинулся на спинку стула, и в голове что-то щелкнуло. Одна деталь. Маленькая, но важная.
Разные места. Разные проявления. Разные «симптомы» кошмара.
Но суть была одна: нечто непостижимое захватывало людей, превращая их в марионеток, и насылало персонально подобранные ужасы на тех, кто был рядом. Это была не одна-единственная сущность с одним-единственным способом действия. Это была система. Или одно существо с множеством лиц.
И Соня стала для меня живым доказательством этого. Ее присутствие здесь означало, что я не единственный «инструмент». Нас было как минимум двое. А значит, где-то могли быть и другие.
Я посмотрел на смотровое стекло, за которым царила тьма. Эти люди собирали нас. Изучали. Как образцы разных штаммов одной и той же чумы.
Стало чуть яснее? Нет. Картина лишь усложнилась. Но в этой сложности таился слабый проблеск. Если у кошмара есть закономерности — значит, его можно понять. А если можно понять… возможно и победить.
