Бисер
I. Земля. Третий уровень.
Вот, если напишу: «Дождь в Н-ске шёл не с неба, а из-под асфальта» - что про меня скажете?
Думаю, лучший вариант будет – покрутите пальцем у виска, зашли, мол, винтики за болтики.
И мне придётся это принять. Читатель-то, он, ведь, всегда прав.
Но.
В нашем случае – не всё так просто.
Дело в том, что дождь в этом самом городе Н-ске, мелкий, монотонный, унылый шёл уже третьи сутки подряд и казалось, сама земля выдыхает влагу, пропитывая ею стены панельных пятиэтажек и хрущёвок из силикатного серого кирпича.
Стоило чуть подольше полутора десятков секунд задержать взгляд на этих мелких каплях и уже полностью терялось чувство реальности. Капли под остановившимся взглядом меняли траекторию и падали снизу-вверх, а не наоборот. Эта сюрреалистическая картина вызывала головокружение и тошноту. Возможно, Сартр и написал свою знаменитую работу под влиянием подобных опытов. Как знать, как знать…
А в нашей влажной действительности провинциального городка Н-ска не Сартр, а Пётр, не святой, не доисторический, просто Пётр, местный житель сидел у окна, обмотавшись пледом, припахивающим, помягче сказать, дешёвым табаком и старой размокшей бумагой.
На экране ноутбука мигал курсор. В голове всё переворачивалось вверх тормашками и гудело. Не от алкоголя, хотя, возможно и от него тоже, пустая-то бутылка «Белого аиста» возвышалась на подоконнике в окружении всевозможных пивных баночек, как надгробие, как постамент. Гудело всё же больше от рифм, от стихов. Они приходили в голову Петра не по заданию, не по расписанию, а наваливались, как снежные лавины: тяжёлые, неотвратимые, требующие пера и голоса, не считающиеся ни с состоянием здоровья, ни с градусом настроения.
Провинциальный наш, современный мученик оголтелых ритмов и рифмованных заморочек дописал, наконец, последнее четверостишие, перечитал. Усмехнулся. Горько, но без озлобления. Потом открыл почту, приложил файл и нажал «Отправить». В очередной литературный журнал. В очередной раз.
Сюрреалистический дождь в городе Н-ске всё же закончился на следующий день, но в жизнь Петра это не внесло существенных корректировок.
Через неделю пришёл автоматический ответ: «Благодарим за обращение. К сожалению, в данном номере…». Пётр не дочитал. Закрыл вкладку. Через месяц он случайно зашёл на популярный поэтический портал. Увидел своё стихотворение. Под чужим именем. С комментариями: «Какая глубина!»; «Настоящий голос поколения!». Автор поста – модный столичный критик, лауреат двух премий. Пётр прочитал. Вздохнул. Налил. Выпил. Утром проснулся с головной болью и новыми строчками.
Так текла его провинциальная жизнь. Тихо. Без скандалов. Даже Таня ушла полгода назад без хлопанья дверью. Просто собрала чемодан, поправила сумочку и сказала:
– Не могу больше смотреть, как ты тонешь. У Павки ларёк, страховка, стабильность. А у тебя – только рифмы. Прости.
Он не держал. Разве удержишь того, кто уже уплыл?
Очередной бессрочный запой начался в ноябре. Дождь сменился мокрым снегом. Пётр не выходил из квартиры. Ел хлеб, запивал чаем и дешёвой бормотухой, писал в старой тетрадке в клетку и на обрывках газет. На третьи сутки пальцы перестали слушаться. Стукнулся виском о край стола. Мир сузился до точки. И погас.
II. Небеса. Первый уровень.
Очнулся не в больнице. Очнулся в тишине, которая обнимала вечностью и спокойствием. Пахло свечным воском, ладаном и чем-то свежим, цветочным вроде озона после грозы.
Перед Петром - старый дубовый стол.
- По сюжету, вроде бы врата должны быть, - с иронией обречённого на вечные скитания подумал Пётр. – Всё у меня не как у людей, э-эх…
За столом – существо на человека похожее, но с молочного цвета крыльями за спиной. Старичок, седой, в поношенном сюртуке, с лицом, на котором усталость лежала не грузом, а последствиями трудов праведных и опытом в делах земных и небесных. Крылья за спиной слегка обвисли, перо местами облезло, будто у старой курицы после линьки. Чувствовалась старина, редкий антиквариат.
Пётр моргнул. Встал. Кое о чём догадался и поклонился, как в детстве учили.
– Да вы не стойте, присаживайтесь. Вы, ведь… – собирался спросить старичок, глядя на Петра поверх очков, но наш герой опередил.
– Автор. Поэт.
– Наградило же вас, – покачал головой старец, не отрываясь от толстого фолианта.
– Сметал, как говорится, бисер – Пётр усмехнулся, но в усмешке не было горечи. Было признание.
– О-хо-хонюшки-хо-хо, – произнёс Ангел, а это был именно он, как вы уже, вероятно, догадались любезный читатель и прикрыл книгу. Голос у него живой, с хрипотцой, как у старого радиоприёмника. – Расщепил собственное сознание по уровням окружения и сметал бисером. И, конечно же, все мы знаем перед кем. Было же сказано: «Не мечите...».
– А как не метать, если созрел, бисер-то? – в голосе Петра прозвучало не оправдание, а вопрос, который мучил его всю жизнь.
– Ну, тогда – мечите, – Ангел развёл руками. Перья на крыльях дрогнули. – Пусть хрюкают.
Пётр сел на стул, напротив. Тот не скрипнул. В комнате не было стен, но было ощущение библиотеки, где каждая полка – чья-то жизнь.
– Вы… знаете меня? – спросил он тихо, чувствуя сердцем, что старичок о нём осведомлён.
– Знаю ли? – Ангел улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики. – Я ваши стихи наизусть помню. Все. От первого неуклюжего четверостишия про дождь и трамвай до вчерашнего.
- «Небо треснуло, звякнул фарфор…» Помните?
Пётр кивнул. Горло сжалось.
- «…опрокинулась рюмка на скатерть…».
– Вы… читали их?
– Храню, – поправил Ангел. – Здесь, на первом уровне, хранится всё, что отдано искренне. Даже если на Земле это называют «непроходным материалом». Знаете, почему вас не печатают?
– Жадность?
– Не только. Бездарность. Зависть. Страх. Ваша поэзия не удобна. Она не кричит, не ломает, не продаётся. Она шепчет. А шёпот в эпоху грохота кажется оскорбительной тишиной, вызывающей и раздражающей. Откуда же знать-то им, что не грохот наличие звука, а тишина. Та, в которой – звук в партитуру собирается, в мелодию.
Ангел встал, прошёлся между невидимыми стеллажами. Крылья оставили лёгкий след в воздухе, как кисть по воде.
– Вот редактор из «Областного вестника». Отклонил двенадцать ваших писем. Теперь пишет мемуары. Жена ушла к массажисту. Дети не звонят. Сидит один, пьёт коньяк, водку, пиво и пытается вспомнить, когда последний раз чувствовал что-то настоящее. Не вспомнит.
– А тот… блогер? Что украл «Сон в летнюю ночь»?
– Премии получил, да, – кивнул Ангел. – Но стихи теперь пишутся исключительно под заказ. За деньги. Только не стихи это. Он и ритма-то уже не слышит. Стук монет и шелест чеков. Творческая импотенция, Пётр. Страшнее любой физической. Она не убивает тело. Она убивает душу по частям. А вскоре и общественность его раскусит да бодать начнёт, а то и вовсе на рога поднимет. Ты-то, вот спился, да с ритма не сбился, н-да-с…, а этот - и спился, и с ритма сбился…
Пётр слушал. И вдруг понял: он не зол. Никогда не был зол. Ему просто жаль их. Всех, кто променял бисер на медные гроши.
– Так зачем же писать? – спросил он. – Если никто не слышит? Если воруют? Если жена уходит? Если пьёшь, чтобы заглушить, а утром снова слышишь этот звон в голове?
Ангел вернулся за стол. Положил руку на фолиант.
– Затем, что вы не для них пишете. Вы для Того, кто вдохнул в вас этот звон. И для меня. Я ведь тоже жду. Каждую ночь прихожу к этому столу. Открываю чистую страницу. И жду ваших строк. Без них здесь… скучновато.
Пётр посмотрел на свои руки. Тонкие, с чернильными пятнами, дрожавшие не от холода, а от переизбытка слов, которые так и не нашли выхода.
– Я устал, – признался он. – Устал быть невидимым.
– Быть невидимым – это не приговор. Это привилегия. Видят только те, кто разглядеть способен. А слышат только те, кто молчать умеет. Вернитесь. Хотя бы ради меня. Не для редакций. Не для лайков и смайликов. Для тишины. Для бисера. Для того, чтобы он падал туда, где его подберут.
Пётр закрыл глаза. В голове не было страха. Только чистое, звенящее «да».
III. Земля. Клиника. Реанимация.
Мониторы запищали. Ровно. Уверенно.
– В себя пришёл! – радостно взвизгнула молоденькая ассистентка реаниматолога.
– Да ну! – врач поднял глаза от планшета.
– Дышит! Ой, глаза открыл!
Мужчина на койке медленно повёл зрачками. Свет лампы резал, но не слепил. В груди шевельнулось и стукнуло что-то тёплое, живое.
– Что ж. С возвращеньицем, так сказать, – хмыкнул врач, записывая показатели. – А он кто?
Ассистентка заглянула в карту, потом взглянула на пациента, который уже пытался улыбнуться.
– Поэт.
– Ну надо же! – врач покачал головой. – Ладно. Наблюдаем.
IV. Огарочек.
Пётр выписался. Вопреки скептическим прогнозам. Вернулся в городишко. Продал остатки вещей. Купил тридцать дешёвых тетрадей, ручку, термос. Снял крошечную комнату в деревянном доме на окраине. Не пил. Ни капли. Даже запах вызывал брезгливость.
Писал. Утром, днём, ночью. Писал до умопомрачения. Когда пальцы коченели, грел их о чайник. Когда кончались тетради и страницы, писал на полях старых газет, на обоях, на ладонях, потом переписывал в тетрадку или на отдельные листочки, как придётся и что подвернётся. Не отправлял никуда. Не ждал ответа. Просто клал исписанные листы в картонную коробку из-под обуви. Иногда сжигал во дворе. Пепел уносил ветер. Ему казалось, что это лучший почтальон.
Он знал: Ангел читает. Каждую строчку. Каждую запятую. И этого было достаточно.
Годы текли, как вода по камню. Морщины углублялись, спина сгорбилась, но рука с пером не переставала двигаться. Он работал ночным сторожем в библиотеке, подрабатывал репетитором у школьников, писал им сказки в стихах. Никто не знал, кто он. Никому не было дела. И это освобождало.
Умер Пётр тихо. Во сне. Рука с ручкой не успела дописать последнюю букву. На столе лежала открытая тетрадь. Строка обрывалась на полуслове:
«…и свет не гаснет, и душа не спит…».
V. Небеса. Первый уровень. Навсегда.
Запах воска. Скрип пера. Облупленные крылья. Тот же стол. Тот же Ангел. Только теперь Петр не стоял у входа. Он сидел, напротив. Как старый друг, вернувшийся из долгой дороги и ни о каких Вратах не помышлял.
– Задержался, – улыбнулся Ангел, не отрываясь от книги.
– Дороги были крутые, – ответил Пётр. – Но я донёс.
– Вижу, – кивнул старец. – Всё на месте. Даже обрывки. Особенно обрывки.
На Земле в это время нашли коробку. Случайно. При разборе дома под снос. Отнесли в музей. Потом в издательство. Потом в литературные журналы. Потом в антологии. «Неоткрытый гений провинции», – писали критики. «Голос, которого мы не заслужили», – вздыхали читатели. Ставили памятники. Называли улицы. Спорили о смысле.
Ангел закрыл фолиант. Посмотрел на Петра. В глазах плясали искры.
– Ну что? Доволен?
Пётр усмехнулся. Той самой усмешкой, что была у него в день третьего запоя. Только теперь в ней не было боли и горечи. Была лёгкость.
– А как же…? – спросил он, кивая в сторону Земли.
Ангел рассмеялся. Звук покатился по невидимым полкам, заставляя дрожать переплёты.
– Да пусть хрюкают. Они же тебя святым недавно признали. Провидец, мол, пророк. Во как! В ножки кланяются, свечки ставят. Ну вот такие вот, что с них взять?
- Жалко их.
- И мне тоже.
И они склонились над столом. Два поэта. Один – с пером. Другой – с крыльями. И тишина между ними стучала ритмом и звенела рифмой. Не пустотой она была - партитурой и продолжением, и…
…кузницей слов земных в небесах обетованных...
I. Земля. Третий уровень.
Вот, если напишу: «Дождь в Н-ске шёл не с неба, а из-под асфальта» - что про меня скажете?
Думаю, лучший вариант будет – покрутите пальцем у виска, зашли, мол, винтики за болтики.
И мне придётся это принять. Читатель-то, он, ведь, всегда прав.
Но.
В нашем случае – не всё так просто.
Дело в том, что дождь в этом самом городе Н-ске, мелкий, монотонный, унылый шёл уже третьи сутки подряд и казалось, сама земля выдыхает влагу, пропитывая ею стены панельных пятиэтажек и хрущёвок из силикатного серого кирпича.
Стоило чуть подольше полутора десятков секунд задержать взгляд на этих мелких каплях и уже полностью терялось чувство реальности. Капли под остановившимся взглядом меняли траекторию и падали снизу-вверх, а не наоборот. Эта сюрреалистическая картина вызывала головокружение и тошноту. Возможно, Сартр и написал свою знаменитую работу под влиянием подобных опытов. Как знать, как знать…
А в нашей влажной действительности провинциального городка Н-ска не Сартр, а Пётр, не святой, не доисторический, просто Пётр, местный житель сидел у окна, обмотавшись пледом, припахивающим, помягче сказать, дешёвым табаком и старой размокшей бумагой.
На экране ноутбука мигал курсор. В голове всё переворачивалось вверх тормашками и гудело. Не от алкоголя, хотя, возможно и от него тоже, пустая-то бутылка «Белого аиста» возвышалась на подоконнике в окружении всевозможных пивных баночек, как надгробие, как постамент. Гудело всё же больше от рифм, от стихов. Они приходили в голову Петра не по заданию, не по расписанию, а наваливались, как снежные лавины: тяжёлые, неотвратимые, требующие пера и голоса, не считающиеся ни с состоянием здоровья, ни с градусом настроения.
Провинциальный наш, современный мученик оголтелых ритмов и рифмованных заморочек дописал, наконец, последнее четверостишие, перечитал. Усмехнулся. Горько, но без озлобления. Потом открыл почту, приложил файл и нажал «Отправить». В очередной литературный журнал. В очередной раз.
Сюрреалистический дождь в городе Н-ске всё же закончился на следующий день, но в жизнь Петра это не внесло существенных корректировок.
Через неделю пришёл автоматический ответ: «Благодарим за обращение. К сожалению, в данном номере…». Пётр не дочитал. Закрыл вкладку. Через месяц он случайно зашёл на популярный поэтический портал. Увидел своё стихотворение. Под чужим именем. С комментариями: «Какая глубина!»; «Настоящий голос поколения!». Автор поста – модный столичный критик, лауреат двух премий. Пётр прочитал. Вздохнул. Налил. Выпил. Утром проснулся с головной болью и новыми строчками.
Так текла его провинциальная жизнь. Тихо. Без скандалов. Даже Таня ушла полгода назад без хлопанья дверью. Просто собрала чемодан, поправила сумочку и сказала:
– Не могу больше смотреть, как ты тонешь. У Павки ларёк, страховка, стабильность. А у тебя – только рифмы. Прости.
Он не держал. Разве удержишь того, кто уже уплыл?
Очередной бессрочный запой начался в ноябре. Дождь сменился мокрым снегом. Пётр не выходил из квартиры. Ел хлеб, запивал чаем и дешёвой бормотухой, писал в старой тетрадке в клетку и на обрывках газет. На третьи сутки пальцы перестали слушаться. Стукнулся виском о край стола. Мир сузился до точки. И погас.
II. Небеса. Первый уровень.
Очнулся не в больнице. Очнулся в тишине, которая обнимала вечностью и спокойствием. Пахло свечным воском, ладаном и чем-то свежим, цветочным вроде озона после грозы.
Перед Петром - старый дубовый стол.
- По сюжету, вроде бы врата должны быть, - с иронией обречённого на вечные скитания подумал Пётр. – Всё у меня не как у людей, э-эх…
За столом – существо на человека похожее, но с молочного цвета крыльями за спиной. Старичок, седой, в поношенном сюртуке, с лицом, на котором усталость лежала не грузом, а последствиями трудов праведных и опытом в делах земных и небесных. Крылья за спиной слегка обвисли, перо местами облезло, будто у старой курицы после линьки. Чувствовалась старина, редкий антиквариат.
Пётр моргнул. Встал. Кое о чём догадался и поклонился, как в детстве учили.
– Да вы не стойте, присаживайтесь. Вы, ведь… – собирался спросить старичок, глядя на Петра поверх очков, но наш герой опередил.
– Автор. Поэт.
– Наградило же вас, – покачал головой старец, не отрываясь от толстого фолианта.
– Сметал, как говорится, бисер – Пётр усмехнулся, но в усмешке не было горечи. Было признание.
– О-хо-хонюшки-хо-хо, – произнёс Ангел, а это был именно он, как вы уже, вероятно, догадались любезный читатель и прикрыл книгу. Голос у него живой, с хрипотцой, как у старого радиоприёмника. – Расщепил собственное сознание по уровням окружения и сметал бисером. И, конечно же, все мы знаем перед кем. Было же сказано: «Не мечите...».
– А как не метать, если созрел, бисер-то? – в голосе Петра прозвучало не оправдание, а вопрос, который мучил его всю жизнь.
– Ну, тогда – мечите, – Ангел развёл руками. Перья на крыльях дрогнули. – Пусть хрюкают.
Пётр сел на стул, напротив. Тот не скрипнул. В комнате не было стен, но было ощущение библиотеки, где каждая полка – чья-то жизнь.
– Вы… знаете меня? – спросил он тихо, чувствуя сердцем, что старичок о нём осведомлён.
– Знаю ли? – Ангел улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики. – Я ваши стихи наизусть помню. Все. От первого неуклюжего четверостишия про дождь и трамвай до вчерашнего.
- «Небо треснуло, звякнул фарфор…» Помните?
Пётр кивнул. Горло сжалось.
- «…опрокинулась рюмка на скатерть…».
– Вы… читали их?
– Храню, – поправил Ангел. – Здесь, на первом уровне, хранится всё, что отдано искренне. Даже если на Земле это называют «непроходным материалом». Знаете, почему вас не печатают?
– Жадность?
– Не только. Бездарность. Зависть. Страх. Ваша поэзия не удобна. Она не кричит, не ломает, не продаётся. Она шепчет. А шёпот в эпоху грохота кажется оскорбительной тишиной, вызывающей и раздражающей. Откуда же знать-то им, что не грохот наличие звука, а тишина. Та, в которой – звук в партитуру собирается, в мелодию.
Ангел встал, прошёлся между невидимыми стеллажами. Крылья оставили лёгкий след в воздухе, как кисть по воде.
– Вот редактор из «Областного вестника». Отклонил двенадцать ваших писем. Теперь пишет мемуары. Жена ушла к массажисту. Дети не звонят. Сидит один, пьёт коньяк, водку, пиво и пытается вспомнить, когда последний раз чувствовал что-то настоящее. Не вспомнит.
– А тот… блогер? Что украл «Сон в летнюю ночь»?
– Премии получил, да, – кивнул Ангел. – Но стихи теперь пишутся исключительно под заказ. За деньги. Только не стихи это. Он и ритма-то уже не слышит. Стук монет и шелест чеков. Творческая импотенция, Пётр. Страшнее любой физической. Она не убивает тело. Она убивает душу по частям. А вскоре и общественность его раскусит да бодать начнёт, а то и вовсе на рога поднимет. Ты-то, вот спился, да с ритма не сбился, н-да-с…, а этот - и спился, и с ритма сбился…
Пётр слушал. И вдруг понял: он не зол. Никогда не был зол. Ему просто жаль их. Всех, кто променял бисер на медные гроши.
– Так зачем же писать? – спросил он. – Если никто не слышит? Если воруют? Если жена уходит? Если пьёшь, чтобы заглушить, а утром снова слышишь этот звон в голове?
Ангел вернулся за стол. Положил руку на фолиант.
– Затем, что вы не для них пишете. Вы для Того, кто вдохнул в вас этот звон. И для меня. Я ведь тоже жду. Каждую ночь прихожу к этому столу. Открываю чистую страницу. И жду ваших строк. Без них здесь… скучновато.
Пётр посмотрел на свои руки. Тонкие, с чернильными пятнами, дрожавшие не от холода, а от переизбытка слов, которые так и не нашли выхода.
– Я устал, – признался он. – Устал быть невидимым.
– Быть невидимым – это не приговор. Это привилегия. Видят только те, кто разглядеть способен. А слышат только те, кто молчать умеет. Вернитесь. Хотя бы ради меня. Не для редакций. Не для лайков и смайликов. Для тишины. Для бисера. Для того, чтобы он падал туда, где его подберут.
Пётр закрыл глаза. В голове не было страха. Только чистое, звенящее «да».
III. Земля. Клиника. Реанимация.
Мониторы запищали. Ровно. Уверенно.
– В себя пришёл! – радостно взвизгнула молоденькая ассистентка реаниматолога.
– Да ну! – врач поднял глаза от планшета.
– Дышит! Ой, глаза открыл!
Мужчина на койке медленно повёл зрачками. Свет лампы резал, но не слепил. В груди шевельнулось и стукнуло что-то тёплое, живое.
– Что ж. С возвращеньицем, так сказать, – хмыкнул врач, записывая показатели. – А он кто?
Ассистентка заглянула в карту, потом взглянула на пациента, который уже пытался улыбнуться.
– Поэт.
– Ну надо же! – врач покачал головой. – Ладно. Наблюдаем.
IV. Огарочек.
Пётр выписался. Вопреки скептическим прогнозам. Вернулся в городишко. Продал остатки вещей. Купил тридцать дешёвых тетрадей, ручку, термос. Снял крошечную комнату в деревянном доме на окраине. Не пил. Ни капли. Даже запах вызывал брезгливость.
Писал. Утром, днём, ночью. Писал до умопомрачения. Когда пальцы коченели, грел их о чайник. Когда кончались тетради и страницы, писал на полях старых газет, на обоях, на ладонях, потом переписывал в тетрадку или на отдельные листочки, как придётся и что подвернётся. Не отправлял никуда. Не ждал ответа. Просто клал исписанные листы в картонную коробку из-под обуви. Иногда сжигал во дворе. Пепел уносил ветер. Ему казалось, что это лучший почтальон.
Он знал: Ангел читает. Каждую строчку. Каждую запятую. И этого было достаточно.
Годы текли, как вода по камню. Морщины углублялись, спина сгорбилась, но рука с пером не переставала двигаться. Он работал ночным сторожем в библиотеке, подрабатывал репетитором у школьников, писал им сказки в стихах. Никто не знал, кто он. Никому не было дела. И это освобождало.
Умер Пётр тихо. Во сне. Рука с ручкой не успела дописать последнюю букву. На столе лежала открытая тетрадь. Строка обрывалась на полуслове:
«…и свет не гаснет, и душа не спит…».
V. Небеса. Первый уровень. Навсегда.
Запах воска. Скрип пера. Облупленные крылья. Тот же стол. Тот же Ангел. Только теперь Петр не стоял у входа. Он сидел, напротив. Как старый друг, вернувшийся из долгой дороги и ни о каких Вратах не помышлял.
– Задержался, – улыбнулся Ангел, не отрываясь от книги.
– Дороги были крутые, – ответил Пётр. – Но я донёс.
– Вижу, – кивнул старец. – Всё на месте. Даже обрывки. Особенно обрывки.
На Земле в это время нашли коробку. Случайно. При разборе дома под снос. Отнесли в музей. Потом в издательство. Потом в литературные журналы. Потом в антологии. «Неоткрытый гений провинции», – писали критики. «Голос, которого мы не заслужили», – вздыхали читатели. Ставили памятники. Называли улицы. Спорили о смысле.
Ангел закрыл фолиант. Посмотрел на Петра. В глазах плясали искры.
– Ну что? Доволен?
Пётр усмехнулся. Той самой усмешкой, что была у него в день третьего запоя. Только теперь в ней не было боли и горечи. Была лёгкость.
– А как же…? – спросил он, кивая в сторону Земли.
Ангел рассмеялся. Звук покатился по невидимым полкам, заставляя дрожать переплёты.
– Да пусть хрюкают. Они же тебя святым недавно признали. Провидец, мол, пророк. Во как! В ножки кланяются, свечки ставят. Ну вот такие вот, что с них взять?
- Жалко их.
- И мне тоже.
И они склонились над столом. Два поэта. Один – с пером. Другой – с крыльями. И тишина между ними стучала ритмом и звенела рифмой. Не пустотой она была - партитурой и продолжением, и…
…кузницей слов земных в небесах обетованных...
