Трясясь от злобы и от ушибов, Фискал дождался, пока поезд скроется за деревьями. Поднявшись, он осматриваясь. Ничего не было видно, но с той стороны будто бы был слышен шорох. Затаив дыхание, Фискал прождал около минуты, а после собрался с духом и, перейдя через рельсы, посмотрел вниз. В кустах, тараща глаза во все стороны, сидел оглушённый и испуганный медвежонок. Судя по всему, его отбросило волной проходившего воздуха. От одного только взгляда на него Фискал закипел. Теперь уж он мог...
Ухмыляясь собственной мысли, Фискал спустился. Увидев его, мишка поднял и протянул лапку, после чего руки подростка тисками сомкнулись на его шее. Издав дикий крик, мишка попытался подняться, но, всё ещё удерживаемый Фискалом, упал, увлекая его собой.
Несколько минут среди камней и кустов раздавались звуки борьбы, а после над ними выпрямилась фигура, ободранная и растрёпанная, в изорванной одежде и выпачканная вторым слоем крови. Улыбаясь и прихрамывая на левую ногу, она двинулась в путь ничего не боясь.
Следующие два года Фискал скитался по РСФСР, ночуя в полях, кустах и канавах, безотчётно продвигаясь всё дальше на север, где лесостепь прощается с первой своей составляющей и к горизонту устремляются серого цвета осенние нивы. Небезосновательно опасаясь встречи с людьми, подросток передвигался в основном ночью, отсыпаясь днём.
Чем дальше он уходил, тем менее информации о нём сохранилось и, без сомнения, на подходе к Орлу этот рассказ должен был оборваться (на подходе к городу следы Фискала теряются), если бы не происшествие, похожее больше на вымысел, которое при других обстоятельствах автор не стал бы упоминать.
Один человек, задержавшийся в поле и возвращавшийся поздно ночью утверждал, что видел, как в степи, северо-западнее Орла, вооружённый десятком огней, рыскал цыганский табор. Удивлённый путник остановил лошадь и в этот момент ему показалось, что через дорогу перебежала тень, похожая на Фискала, каким он должен был быть к этому времени. Достоверно нельзя сказать был ли это он (на этот счёт у автора есть свои подозрения) и если да, то сколько времени провёл он в обществе неоседлых ромалов, но вот что известно точно, так это слова, оглашавшие с остервенением прочёсываемое поле. Хлебороб запомнил их хорошо, так как всё племя, вереща и маша руками, со злобой и затаённым страхом выкрикивало одну и ту же фразу. Много позже автор узнал перевод этих слов. Обыскивавшие рожь цыгане кричали: «–– Проклятое дитя! Проклятое дитя!».
В 1991 году, спустя всего несколько месяцев после беловежского сговора, повзрослевший и отощавший, отточивший в пути смекалку, настороженность и обман, неизвестный подросток появился в Мурманске. В который раз судьба снова благоволила ему: Фискал прибыл в город на пороге опускавшей полярной ночи.
И сегодня число людей, способных добровольно покинуть своё жилище ради того, чтобы элементарно выйти в парк подзарядиться солнышком остаётся исчезающе малым. Стоит ли говорить о том, какое количество составляли в те дни заполярные путешественники? Юношеский максимализм да советское распределение, приправленное «северными» надбавками – вот те немногие механизмы, обеспечивавшие приток людей в эти месте, вырабатывавшие у местных специфический взгляд на новоприбывших. Нет, это были не нынешние перешёптывания в "подслушано Мухосранск" с фотографиями из окна на тему: «–– Подскажите, что за мальчик?». То была своя, особая оптика, ведь отнюдь не всякий способен прижиться здесь – на границе ледяной земли с ледяным морем, хотя по слухам, дошедшим недавно до зоны, это немного романтическое представление о незамерзающем порте теперь подмочено неким А. Полярным – автором бессмертных десяти кружек кофе на двоих, возвращений домой к Соейру и инструкций на тему «как своровать чужой паблик в ВК для чайников, а потом пожимать плечами, типа не при делах». Что тут сказать, мурманчане? Скорблю вместе с вами.
Иной человек мог бы принять всё вышеперечисленное, которые за елей в адрес жителей Мурманска, которых автор никогда толком не видел, на деле же призван навести читателя на мысль о том, как мог такой человек, как Фискал – настоящий магнит для взглядов, мог оказаться в так далеко на севере и, как станет ясно далее, прожить там довольно долго там, не оставив при этом по себе ни одного воспоминания? Не даром же, если вы подойдёте к любому жителю Мурманска и спросите у него, не видел ли он в период с 1991 по 1992 годы Фискала и дальше опишете его портрет, то в ответ вы получите только развод руками. Как же так? Всё дело в том, что вы не там ищите.
Люди незаслуженно мало внимания уделяют тому, что скрыто буквально у них на виду. Чаще всего люди смотря прямо, рассеяно и чуть реже – под ноги, на крыши же и балконы устремляют свой взор вообще единицы, это известно любому разведчику. Прочтя об этом вы тотчас ж спешите поднять глаза к нарумяненным пургой мурманским крышам и... Опять осечка, крыши немы. Гораздо охотнее ответ на вопрос о том, где же скрывался Фискал нам с вами поведают канализационные люки. Да, читатель, ты не ошибся. Наш путь лежит в канализацию. В эту трущобу тьмы и зловония, лабиринт сводов, тупиков и ходов, покрытых скользящей ледяной коркой.
Это сегодня канализация Мурманска представляет собой хотя бы немного отрегулированное сплетенье проходов, узких и расширяющихся, в которых есть свет и направления, размеченные белыми стрелками на жёлтом фоне ромбовых указателей. К восставшим из пепла потолочным лампам добавились также налобные фонари, сверкая которыми, коммунальщики время от времени спускаются проверять состояние водозаборов. Совсем иной вид имело это место в те времена: Советский Союз покончил с собой. Эхо от выстрела его самоубийства стало сигналом для передела собственности, во всех её формах, передела столь глобального, что на его фоне знаменитые проскрипции Древнего Рима представляются детской забавой, ибо знаменитое: «–– Тогда горе Руфусу Траквилию!» было обращено ко всей стране.
Для чего читателю понимать это? А для того, чтобы он мог ясно представить себе, что это было за место. Единственный во всей стране город с незамерзающими портами, из которого и в который каждый день доставлялись и экспортировались самые разные грузы, вдруг оказался во власти неизвестности. Гениальное «Прогнозирование – вещь сложная, особенно когда речь идёт о будущем» ещё не было произнесено, а в Эвтфорных болотах уже стали пачками исчезать первые бизнесмены. Пока в других городах на место торговли на рынках приходили челноки с сумками «мечта оккупанта», в Мурманске была наложена целая сеть по вывозу ценностей. Старинные иконы, оригинальные экспонаты Эрмитажа, заменяемые подделками, что и теперь ещё лежат под стеклом, обманывая доверчивых гостей бывшей столицы, пропав также бесследно, как и янтарная комната, которую американские военные после войны типа не нашли (придёт время и мы с них ещё спросим за это), поток обнищавших профессоров, бывших офицеров варшавского блока, ищущих теперь себе применения за когда-то ими же охраняемыми границами и находящих его в войне с соседями или же мечтающих попасть во Францию и поступить на службу в «Legio Partia Nostra» – весь этот водоворот, по пути вбиравший в себя ещё больше составляющих, тёк, бурлил и смыкался здесь, на этом городе, а если точнее – в его катакомбах. Группировки из шести стран, разношёрстные местные банды, воры, орудовавшие в портах до тех пор, пока в конце 90-ых им на смену не пришли сперва ловкачи на грузовых автомобилях, обносившие контейнер за ночь, а после – таможенники, мелкие дельцы, шулера, так называемые коронованные элементы, а также бедняки, лишившиеся жилья, заселили стоки, в которых из-за холода с трудом расселялись крысы.
Канализация полярного города весьма отличается от обычной: помимо льда и труднодоступности, способствующей росту мрака, т.к. мало кто горит желанием спуститься сюда менять перегоревшие лампы, особенно во времена, когда среди бела дня убивали на улицах, она отличается ещё особым запахом: уличный мороз ползёт по стенам, сковывая зловония и калеча трубы, расширяя воду до состояния льда. В те дни здесь царила гнетущая атмосфера: согнутые и скованные холодом, задубевшие, жители каменных нор предпочитали жаться к стенам, нежели друг к другу. Угрюмо и мрачно сидели они, закутывая лица в воротники, протянув руки к огню, возле которого сидели только с знакомыми. В наиболее тёмных и отдалённых местах не редко свершались ножевые убийства; группы, сколоченные по этническому признаку – поляки, албанцы – периодически пытались захватить пути протекавших по тоннелям поставок. Каждую пару недель где-то во тьме звучало эхо пистолетного выстрела.
В добавок к этому, несмотря ни на что, на поверхности продолжали работать советские дяди Стёпы и потому преступники опасались осведомителей. Вот почему у тех, кто в те дни жил в мурманских подземельях слух был острее, глаз – восприимчивее, а кожа, кожа буквально чувствовала человеческое приближение. Именно поэтому, доведись вам, проникнув сюда и выжив несколько дней, завести разговор с местными обитателями, некоторые из наверняка могли бы припомнить, что в последний день полярного дня в подземелье спустился подозрительный мальчик.
Поначалу он не обращал на себя внимания – не редко дети, лишившиеся присмотра, забредали в канализацию на час-другой. Кто-то пропадал без вести, иные шлялись по обледенелым тоннелям месяцами, разумеется с промежутками на подняться и поесть. А потому появленье на окраине этой обширной и тенистой сети Фискала – худого парня, выделявшегося разве что тонкой одеждой не по сезону, не смутила никого из её жильцов.
Когда Фискал, не называясь, пробрался в один из отдалённых перекрёстков тоннелей, забранный треснувшей стальной решёткой, это удивило разве только тех, непосредственно обитателей перекрёстка. На полу, состоявшем из двух плит, сжимавших полосу льда, под которым нёсся поток воды, и шедших вдоль нависающих стен, на лежаках, окружающих полыхавшую бочку, сидело несколько человек, обняв колени. Первые шестеро, сидевшие на одной полосе плиты, были албанцы; трое на соседней – проходимцы, которые почти не задерживались. Все албанцы поголовно были убийцы, пересиживавшие свои поиски и ждавшие часа возвратиться в Европу. Одеты они были тепло, но бедно, бочка была красная, но облезлая. Поскольку, в отличии от соседей, албанцам предстояло не один год обитать в канализации, в войну за неё они вступили практически сразу же и к описываемому времени, под руководством мародёра по прозвищу «E zezo» (Чёрный) уже держали часть вывоза контрабандного меха – предприятие небольшое, однако прибыльное.
Налево от развилки, которую занимали албанцы, шёл ход, уводивший далее, в иные петли канализации. Проход прямо заканчивался тупиком. Ход назад вёл обратно, к дырявой решётке. Проход направо же вёл в отдалённый сужающийся тупик, не освещаемый никаким светом и на фоне пылавшего в бочке огня, слепившего глаза ледяными бликами, казавшийся ещё более тёмным. Холод в том месте казался безжалостным, мрак – беспросветным. Именно в тупике и поселился Фискал.
Бледный, худой, визуально чахлый, с настолько лишёнными жизни глазами, что они даже не блестели в темноте, он вполне походил на недавно осиротевшего беспризорника. Найдя себе угол, на который никто другой не позарился, Фискал какое-то время практически не показывался из него, выбираясь оттуда только для поиска пропитания. Его лени многие удивлялись, однако никто не принимал участия в его судьбе, поскольку в подобных местах взаимосвязи поддерживаются либо по дружбе, либо по выгоде, ну а кому пришло бы в голову завести дружбу/какое-то дело с без пяти минут мёртвым заморышем? В те редкие моменты, когда его видели, Фискал из раза в раз казался всё более уставшим и надорвавшимся: он несколько гнулся вперёд и сутулился в плечах, которые держал навынос. На самом же деле Фискал в эти дни действовал согласно плана.
Скрывшись от посторонних, он, довольствуясь малым, с каждым днём всё упорнее практиковал силовые упражнения и тренировки, взращивая в себе не столько мускулы (впроголодь мышцы выращивать нечем), но силу воли. Мрак – этот омут, пугающе действующий на остальных, заставляющих подолгу настраивать зрение, стал для него вторым родным домом и с каждым часом Фискал извлекал всё новые преимущества из его планировки. Сперва он полностью переборол страх темноты. В этом, как нестранно, ему помог голод. Лишённый излишеств молодой организм получал достаточно энергии, чтобы функционировать, но недостаточно, чтобы притуплять чувства. Фискал стал спать ещё острей, чем до этого, научился различать, каким явлением вызван тот или иной шорох. Офицерский каблук ли, стукнувший вдалеке, звук пробежавшего по стене ветра, его направление. Не просто так Фискал и сутулился. Прекрасно поняв, в какую среду он попал, подросток отдал себе отчёт в том, что в безопасности он будет оставаться ровно до тех пор, пока никто не видит в нём угрозы. Он не исключал, что в будущем это условие может измениться, но до тех пор следовало не привлекать внимания. Вот почему, каждый день закаляясь, качая пресс, отжимаясь, стоя на руках, отрабатывая, не касаясь стены, удары, смертоносную скорость, в следствии чего он поневоле распускался в плечах, словно фрегат, выходящий из бухты с набегающим ветром, он предпочитал показываться из своего логова сгорбившимся, покашливающим и сжавшим плечи. Так, постепенно становясь силачом, для окружающих Фискал оставался доходягой. Параллельно с этим подросток развивался и других аспектах.
Убежище в глубинах Мурманска с самого начала им воспринималось как временное. Ещё в горах вполне ответив себе на вопрос чего он хочет, Фискал решил, рассуждая логически, что его план обречён без языкознания. Развив в себе силу, ясный слух и острое зрение, он стал прислушиваться к разговорам, ведущимся в нескольких метрах от него. Поскольку на перекрёсток постоянно прибывали всё новые люди, Фискал стал вслушиваться в их фразы, не редко перемежаемые переводами по просьбе ничего не понимавших соседей. Постепенно он запомнил некоторые слова, затем уловил самые простые закономерности, научился понимать общий смысл беседы, позднее он наперёд уже знал, что скажет или как пошутит тот или иной албанец, поскольку других постоянных носителей за стеной не было. По прошествии полугода Фискал мог уже выявлять фальш и подтекст в якобы дружеской речи, обращённой к изредка прибывавшим сербам, хотя, конечно, так быстро он не мог познать язык всецело и его лексикон был не богаче учителей-мародёров. Но дальше – больше.
Сладивши с языком, совсем безумная мысль закралась в голову Фискалу. Отмахиваясь довольно долго, он всё же решил: «А почему бы и нет?». Начав вслушиваться ещё сильнее в текшую по ту сторону речь, он, в те моменты, когда возле бочки сильнее всего оживлялась беседе, отходил в самый дальний угол своей обители.
–– Ты слышал?.. –– Спросил как-то один из албанцев с шрамом на правой щеке в виде перевёрнутой галки. –– Что это?
Его собеседник, не особо вслушиваясь, пожал плечами.
–– Наверное эхо.
Посмеявшись, они продолжили разговор, вот только это было отнюдь не эхо.
Посмеявшись в свою очередь, Фискал обнаружил в себе поистине фантастические способности к звукоподражанию и копированию темпо-ритма.
Ухмыляясь собственной мысли, Фискал спустился. Увидев его, мишка поднял и протянул лапку, после чего руки подростка тисками сомкнулись на его шее. Издав дикий крик, мишка попытался подняться, но, всё ещё удерживаемый Фискалом, упал, увлекая его собой.
Несколько минут среди камней и кустов раздавались звуки борьбы, а после над ними выпрямилась фигура, ободранная и растрёпанная, в изорванной одежде и выпачканная вторым слоем крови. Улыбаясь и прихрамывая на левую ногу, она двинулась в путь ничего не боясь.
***
Следующие два года Фискал скитался по РСФСР, ночуя в полях, кустах и канавах, безотчётно продвигаясь всё дальше на север, где лесостепь прощается с первой своей составляющей и к горизонту устремляются серого цвета осенние нивы. Небезосновательно опасаясь встречи с людьми, подросток передвигался в основном ночью, отсыпаясь днём.
Чем дальше он уходил, тем менее информации о нём сохранилось и, без сомнения, на подходе к Орлу этот рассказ должен был оборваться (на подходе к городу следы Фискала теряются), если бы не происшествие, похожее больше на вымысел, которое при других обстоятельствах автор не стал бы упоминать.
Один человек, задержавшийся в поле и возвращавшийся поздно ночью утверждал, что видел, как в степи, северо-западнее Орла, вооружённый десятком огней, рыскал цыганский табор. Удивлённый путник остановил лошадь и в этот момент ему показалось, что через дорогу перебежала тень, похожая на Фискала, каким он должен был быть к этому времени. Достоверно нельзя сказать был ли это он (на этот счёт у автора есть свои подозрения) и если да, то сколько времени провёл он в обществе неоседлых ромалов, но вот что известно точно, так это слова, оглашавшие с остервенением прочёсываемое поле. Хлебороб запомнил их хорошо, так как всё племя, вереща и маша руками, со злобой и затаённым страхом выкрикивало одну и ту же фразу. Много позже автор узнал перевод этих слов. Обыскивавшие рожь цыгане кричали: «–– Проклятое дитя! Проклятое дитя!».
В 1991 году, спустя всего несколько месяцев после беловежского сговора, повзрослевший и отощавший, отточивший в пути смекалку, настороженность и обман, неизвестный подросток появился в Мурманске. В который раз судьба снова благоволила ему: Фискал прибыл в город на пороге опускавшей полярной ночи.
И сегодня число людей, способных добровольно покинуть своё жилище ради того, чтобы элементарно выйти в парк подзарядиться солнышком остаётся исчезающе малым. Стоит ли говорить о том, какое количество составляли в те дни заполярные путешественники? Юношеский максимализм да советское распределение, приправленное «северными» надбавками – вот те немногие механизмы, обеспечивавшие приток людей в эти месте, вырабатывавшие у местных специфический взгляд на новоприбывших. Нет, это были не нынешние перешёптывания в "подслушано Мухосранск" с фотографиями из окна на тему: «–– Подскажите, что за мальчик?». То была своя, особая оптика, ведь отнюдь не всякий способен прижиться здесь – на границе ледяной земли с ледяным морем, хотя по слухам, дошедшим недавно до зоны, это немного романтическое представление о незамерзающем порте теперь подмочено неким А. Полярным – автором бессмертных десяти кружек кофе на двоих, возвращений домой к Соейру и инструкций на тему «как своровать чужой паблик в ВК для чайников, а потом пожимать плечами, типа не при делах». Что тут сказать, мурманчане? Скорблю вместе с вами.
Иной человек мог бы принять всё вышеперечисленное, которые за елей в адрес жителей Мурманска, которых автор никогда толком не видел, на деле же призван навести читателя на мысль о том, как мог такой человек, как Фискал – настоящий магнит для взглядов, мог оказаться в так далеко на севере и, как станет ясно далее, прожить там довольно долго там, не оставив при этом по себе ни одного воспоминания? Не даром же, если вы подойдёте к любому жителю Мурманска и спросите у него, не видел ли он в период с 1991 по 1992 годы Фискала и дальше опишете его портрет, то в ответ вы получите только развод руками. Как же так? Всё дело в том, что вы не там ищите.
Люди незаслуженно мало внимания уделяют тому, что скрыто буквально у них на виду. Чаще всего люди смотря прямо, рассеяно и чуть реже – под ноги, на крыши же и балконы устремляют свой взор вообще единицы, это известно любому разведчику. Прочтя об этом вы тотчас ж спешите поднять глаза к нарумяненным пургой мурманским крышам и... Опять осечка, крыши немы. Гораздо охотнее ответ на вопрос о том, где же скрывался Фискал нам с вами поведают канализационные люки. Да, читатель, ты не ошибся. Наш путь лежит в канализацию. В эту трущобу тьмы и зловония, лабиринт сводов, тупиков и ходов, покрытых скользящей ледяной коркой.
Это сегодня канализация Мурманска представляет собой хотя бы немного отрегулированное сплетенье проходов, узких и расширяющихся, в которых есть свет и направления, размеченные белыми стрелками на жёлтом фоне ромбовых указателей. К восставшим из пепла потолочным лампам добавились также налобные фонари, сверкая которыми, коммунальщики время от времени спускаются проверять состояние водозаборов. Совсем иной вид имело это место в те времена: Советский Союз покончил с собой. Эхо от выстрела его самоубийства стало сигналом для передела собственности, во всех её формах, передела столь глобального, что на его фоне знаменитые проскрипции Древнего Рима представляются детской забавой, ибо знаменитое: «–– Тогда горе Руфусу Траквилию!» было обращено ко всей стране.
Для чего читателю понимать это? А для того, чтобы он мог ясно представить себе, что это было за место. Единственный во всей стране город с незамерзающими портами, из которого и в который каждый день доставлялись и экспортировались самые разные грузы, вдруг оказался во власти неизвестности. Гениальное «Прогнозирование – вещь сложная, особенно когда речь идёт о будущем» ещё не было произнесено, а в Эвтфорных болотах уже стали пачками исчезать первые бизнесмены. Пока в других городах на место торговли на рынках приходили челноки с сумками «мечта оккупанта», в Мурманске была наложена целая сеть по вывозу ценностей. Старинные иконы, оригинальные экспонаты Эрмитажа, заменяемые подделками, что и теперь ещё лежат под стеклом, обманывая доверчивых гостей бывшей столицы, пропав также бесследно, как и янтарная комната, которую американские военные после войны типа не нашли (придёт время и мы с них ещё спросим за это), поток обнищавших профессоров, бывших офицеров варшавского блока, ищущих теперь себе применения за когда-то ими же охраняемыми границами и находящих его в войне с соседями или же мечтающих попасть во Францию и поступить на службу в «Legio Partia Nostra» – весь этот водоворот, по пути вбиравший в себя ещё больше составляющих, тёк, бурлил и смыкался здесь, на этом городе, а если точнее – в его катакомбах. Группировки из шести стран, разношёрстные местные банды, воры, орудовавшие в портах до тех пор, пока в конце 90-ых им на смену не пришли сперва ловкачи на грузовых автомобилях, обносившие контейнер за ночь, а после – таможенники, мелкие дельцы, шулера, так называемые коронованные элементы, а также бедняки, лишившиеся жилья, заселили стоки, в которых из-за холода с трудом расселялись крысы.
Канализация полярного города весьма отличается от обычной: помимо льда и труднодоступности, способствующей росту мрака, т.к. мало кто горит желанием спуститься сюда менять перегоревшие лампы, особенно во времена, когда среди бела дня убивали на улицах, она отличается ещё особым запахом: уличный мороз ползёт по стенам, сковывая зловония и калеча трубы, расширяя воду до состояния льда. В те дни здесь царила гнетущая атмосфера: согнутые и скованные холодом, задубевшие, жители каменных нор предпочитали жаться к стенам, нежели друг к другу. Угрюмо и мрачно сидели они, закутывая лица в воротники, протянув руки к огню, возле которого сидели только с знакомыми. В наиболее тёмных и отдалённых местах не редко свершались ножевые убийства; группы, сколоченные по этническому признаку – поляки, албанцы – периодически пытались захватить пути протекавших по тоннелям поставок. Каждую пару недель где-то во тьме звучало эхо пистолетного выстрела.
В добавок к этому, несмотря ни на что, на поверхности продолжали работать советские дяди Стёпы и потому преступники опасались осведомителей. Вот почему у тех, кто в те дни жил в мурманских подземельях слух был острее, глаз – восприимчивее, а кожа, кожа буквально чувствовала человеческое приближение. Именно поэтому, доведись вам, проникнув сюда и выжив несколько дней, завести разговор с местными обитателями, некоторые из наверняка могли бы припомнить, что в последний день полярного дня в подземелье спустился подозрительный мальчик.
Поначалу он не обращал на себя внимания – не редко дети, лишившиеся присмотра, забредали в канализацию на час-другой. Кто-то пропадал без вести, иные шлялись по обледенелым тоннелям месяцами, разумеется с промежутками на подняться и поесть. А потому появленье на окраине этой обширной и тенистой сети Фискала – худого парня, выделявшегося разве что тонкой одеждой не по сезону, не смутила никого из её жильцов.
Когда Фискал, не называясь, пробрался в один из отдалённых перекрёстков тоннелей, забранный треснувшей стальной решёткой, это удивило разве только тех, непосредственно обитателей перекрёстка. На полу, состоявшем из двух плит, сжимавших полосу льда, под которым нёсся поток воды, и шедших вдоль нависающих стен, на лежаках, окружающих полыхавшую бочку, сидело несколько человек, обняв колени. Первые шестеро, сидевшие на одной полосе плиты, были албанцы; трое на соседней – проходимцы, которые почти не задерживались. Все албанцы поголовно были убийцы, пересиживавшие свои поиски и ждавшие часа возвратиться в Европу. Одеты они были тепло, но бедно, бочка была красная, но облезлая. Поскольку, в отличии от соседей, албанцам предстояло не один год обитать в канализации, в войну за неё они вступили практически сразу же и к описываемому времени, под руководством мародёра по прозвищу «E zezo» (Чёрный) уже держали часть вывоза контрабандного меха – предприятие небольшое, однако прибыльное.
Налево от развилки, которую занимали албанцы, шёл ход, уводивший далее, в иные петли канализации. Проход прямо заканчивался тупиком. Ход назад вёл обратно, к дырявой решётке. Проход направо же вёл в отдалённый сужающийся тупик, не освещаемый никаким светом и на фоне пылавшего в бочке огня, слепившего глаза ледяными бликами, казавшийся ещё более тёмным. Холод в том месте казался безжалостным, мрак – беспросветным. Именно в тупике и поселился Фискал.
Бледный, худой, визуально чахлый, с настолько лишёнными жизни глазами, что они даже не блестели в темноте, он вполне походил на недавно осиротевшего беспризорника. Найдя себе угол, на который никто другой не позарился, Фискал какое-то время практически не показывался из него, выбираясь оттуда только для поиска пропитания. Его лени многие удивлялись, однако никто не принимал участия в его судьбе, поскольку в подобных местах взаимосвязи поддерживаются либо по дружбе, либо по выгоде, ну а кому пришло бы в голову завести дружбу/какое-то дело с без пяти минут мёртвым заморышем? В те редкие моменты, когда его видели, Фискал из раза в раз казался всё более уставшим и надорвавшимся: он несколько гнулся вперёд и сутулился в плечах, которые держал навынос. На самом же деле Фискал в эти дни действовал согласно плана.
Скрывшись от посторонних, он, довольствуясь малым, с каждым днём всё упорнее практиковал силовые упражнения и тренировки, взращивая в себе не столько мускулы (впроголодь мышцы выращивать нечем), но силу воли. Мрак – этот омут, пугающе действующий на остальных, заставляющих подолгу настраивать зрение, стал для него вторым родным домом и с каждым часом Фискал извлекал всё новые преимущества из его планировки. Сперва он полностью переборол страх темноты. В этом, как нестранно, ему помог голод. Лишённый излишеств молодой организм получал достаточно энергии, чтобы функционировать, но недостаточно, чтобы притуплять чувства. Фискал стал спать ещё острей, чем до этого, научился различать, каким явлением вызван тот или иной шорох. Офицерский каблук ли, стукнувший вдалеке, звук пробежавшего по стене ветра, его направление. Не просто так Фискал и сутулился. Прекрасно поняв, в какую среду он попал, подросток отдал себе отчёт в том, что в безопасности он будет оставаться ровно до тех пор, пока никто не видит в нём угрозы. Он не исключал, что в будущем это условие может измениться, но до тех пор следовало не привлекать внимания. Вот почему, каждый день закаляясь, качая пресс, отжимаясь, стоя на руках, отрабатывая, не касаясь стены, удары, смертоносную скорость, в следствии чего он поневоле распускался в плечах, словно фрегат, выходящий из бухты с набегающим ветром, он предпочитал показываться из своего логова сгорбившимся, покашливающим и сжавшим плечи. Так, постепенно становясь силачом, для окружающих Фискал оставался доходягой. Параллельно с этим подросток развивался и других аспектах.
Убежище в глубинах Мурманска с самого начала им воспринималось как временное. Ещё в горах вполне ответив себе на вопрос чего он хочет, Фискал решил, рассуждая логически, что его план обречён без языкознания. Развив в себе силу, ясный слух и острое зрение, он стал прислушиваться к разговорам, ведущимся в нескольких метрах от него. Поскольку на перекрёсток постоянно прибывали всё новые люди, Фискал стал вслушиваться в их фразы, не редко перемежаемые переводами по просьбе ничего не понимавших соседей. Постепенно он запомнил некоторые слова, затем уловил самые простые закономерности, научился понимать общий смысл беседы, позднее он наперёд уже знал, что скажет или как пошутит тот или иной албанец, поскольку других постоянных носителей за стеной не было. По прошествии полугода Фискал мог уже выявлять фальш и подтекст в якобы дружеской речи, обращённой к изредка прибывавшим сербам, хотя, конечно, так быстро он не мог познать язык всецело и его лексикон был не богаче учителей-мародёров. Но дальше – больше.
Сладивши с языком, совсем безумная мысль закралась в голову Фискалу. Отмахиваясь довольно долго, он всё же решил: «А почему бы и нет?». Начав вслушиваться ещё сильнее в текшую по ту сторону речь, он, в те моменты, когда возле бочки сильнее всего оживлялась беседе, отходил в самый дальний угол своей обители.
–– Ты слышал?.. –– Спросил как-то один из албанцев с шрамом на правой щеке в виде перевёрнутой галки. –– Что это?
Его собеседник, не особо вслушиваясь, пожал плечами.
–– Наверное эхо.
Посмеявшись, они продолжили разговор, вот только это было отнюдь не эхо.
Посмеявшись в свою очередь, Фискал обнаружил в себе поистине фантастические способности к звукоподражанию и копированию темпо-ритма.
