ПРОЛОГ
Ги де Лузиньян, комендант некогда несокрушимого пограничного форта, с напряжением наблюдал, как в раскрытые ворота вверенной ему крепости входят пришедшие по его голову захватчики.
Сверкающие в свете заката доспехи храмовых паладинов и небесно-голубые стяги священного воинства, издревле связанные в умах простонародья с защитой и надеждой, не могли обмануть опального барона. Не мог обмануть его и величественный всадник на породистом белом жеребце, с победным видом гарцевавший во главе колонны. Выглядел пришелец словно одержавший сокрушительную победу властитель. Он явно почитал себя не иначе как всемогущей дланью самого Императора, пред чьей волей каждый здесь почтёт за счастье пасть ниц.
Если так, то он жестоко ошибся.
– Как считаете, милорд, есть ли шансы что у него нет приказа перебить нас всех за измену? – тихо спросил Лудовик, писарь и, пожалуй, последний настоящий друг Ги из тех немногих что у него были.
– Никаких, – кратко отвечал Ги.
Луи неуклюже скрыл нервный вздох за попыткой прочистить горло.
– Что будем делать?
– Улыбаться, – мрачная усмешка искривила губы коменданта. – До поры.
Эти слова надёжно скрыл от любых лишних ушей восторженный хор на тысячу голосов: гарнизон приветствовал явившихся на подмогу воинов. Впрочем, простому солдату знать правду пока было ни к чему. Пусть радуются. Пусть приветствуют. Опять же: до поры.
– Идём, – сказал Ги. – Должно встретить кардинала Рихтера как подобает…
Ворона, что сидела на парапете всё это время, с досадой проводила их внимательным взглядом. Лететь следом было опасно – обнаружат, собьют, и тогда уже точно ничего не увидишь и не услышишь. А обнаружат без всяких сомнений: звенящий от напряжения воздух, казалось, царапал дыхание невидимой ледяной взвесью. Светоносное войско явилось, неся с собой частичку силы своего бога. Множество её частичек. И все вместе они создавали этот ужасный раздражающий шум, который смотрящий через птичьи глаза наблюдатель обречён был слышать и ощущать. Он не сомневался, что в таких условиях его собственная воля – чужеродная, враждебная вновь прибывшим – будет заметна, как чёрная псина его ученика на белом снегу.
Тем более главное он уже видел: лжебог Империи явился, дабы вернуть себе то, что почитал своим.
А значит, старый враг и впрямь дрогнул, раз готов был совершить новую ошибку. Догадывается ли Император о ней, или же всё ещё нет? Или да, но готов пойти на крайний риск? Перейдёт черту или не решится?
Как бы ни вышло, уже скоро ловушка захлопнется. Лорд Келвин Клерк Мэрчем умел ждать. Лучше, чем кто-либо из ныне живущих.
Да вот только парень ещё не готов. И даже не в опыте дело. Слишком уязвим. Слишком много противоречий таскает в себе. Слишком много страха перед собственной силой.
И тем не менее, времени почти нет.
***
Его Высокопревосходительство, кардинал Грегор Рихтер остановил коня посреди площади, на которой обыкновенно выстраивались вновь прибывшие каторжники.
По команде сотников гарнизонные отсолютовали и выкрикнули приветствие. Хор был нестройный, а держались солдаты вразнобой, в лучших традициях народного ополчения. Отребье. Что с них взять? Пустить пехотой на передовую разве что. С первого взгляда становилось очевидно, каким образом сюда смог пробраться чужак с краденой подорожной, без труда выдав себя за Государева служителя. Никакой дисциплины. И явно столько нарушений устава, что страх перед расплатой за них застлал фортянам глаза.
Похоже, прежде чем выманивать колдуна с Драконьей Пустоши, придется навести порядок в тылу. Кто знает, сколько предателей притаилось в этой толпе?..
Сейчас, впрочем, господин Рихтер выискивал взглядом среди собравшихся одного конкретного встречающего, интересовавшего его много больше, нежели не спешивший выразить своё почтение комендант.
– Впечатляющее место, – задумчиво произнёс отец Патрик Ли, поравнявшись с кардиналом по правую руку на своей пегой кобыле. – Это вон там, впереди, что-ли, те самые северные врата, которые пришлось отстраивать заново?
Двумя мгновениями позже слева привычно остановил своего породистого жеребца капеллан Пабло Гранадо.
– Очевидно, Патрик, – усмехнулся он.
– Поразительно. Я представлял себе их несколько… меньше, – признался Ли.
– Я тоже, говоря по чести, – согласился Гранадо. – И теперь думаю, не приукрасил ли комендант содержание своего письма для красного слова?
– Зная, что ожидает его за ложь?
– Было бы легче, если бы это оказалась она.
Господин Рихтер молча окинул взглядом массивную громаду северных врат. В обманчивом свете заходящего солнца они выглядели словно скала, которой придали нужную форму. Однако в глаза сразу бросилось отсутствие сторожевых башен. Вместо них – невысокие деревянные леса. Видно, ещё не успели восстановить.
– И всё же, как мог один-единственный человек учинить столько разрушений? – задумчиво вопросил Ли.
– Меня больше волнует то, как нам взять этого человека живым, – ответил Пабло.
– Вот именно. Человека, – произнёс кардинал. – И слабости его, по счастью, хорошо известны. А нас, напомню, ожидает здесь верный соратник, у которого имеется план.
Словно повинуясь тайному знаку, от толпы гражданских отделился высокий мужчина в добротной кожаной куртке и тёплом плаще поверх. Походка, осанка и сама манера держаться предполагали в нём бойца-одиночку, следопыта или разведчика. Он уверенным шагом приближался к именитым отцам.
– Этот Харди не из числа посвящённых, как я понимаю? – плохо скрывая пренебрежение спросил Гранадо.
– Да, – тихо ответил господин Рихтер. – Потому будьте особо внимательны с ним. Не хотелось бы утратить его лояльность. Присмотритесь к нему получше. А после – будем решать.
И улыбнулся, благословляющим жестом приветствуя подошедшего собрата.
За его спиной через врезанные в скалу южные ворота продолжали и продолжали входить, строй за строем, лучшие паладины храма. Вслед за ними следовали повозки со снабжением, несколько крытых экипажей высшего офицерского состава, и ещё один, выкрашенный в чёрное и окованный серебром.
Внутри него не было ни скамей, ни окон. Единственный забранный решёткой люк находился на потолке. Изнутри стены украшали арканные круги, призванные запереть то, что запереть невозможно: человеческую душу. А посреди главного круга в пол были врезаны кандалы, которым должно было сковать её вместилище.
Чёрный экипаж пустовал. Терпеливо дожидался своего единственного пассажира.
***
Карри Нокс, глава гарнизонного лазарета, не удостоила прибывшую делегацию своим присутствием во дворе, справедливо рассудив, что нужнее больным, нежели столичному кардиналу. Тем более его появление не сулило лично ей ничего хорошего.
Всё повторялось снова. И теперь, кажется, наконец Карри начала по настоящему понимать своего покойного наставника: не вступить на эту скользкую дорожку было невозможно.
И надо было бы ещё на раз переписать свои записи, проверить собственные шифры, понять, достаточно ли невинно выглядит её личный дневник, случись кому из Серых Братьев сунуть туда нос, но сидеть в кабинете в такой момент было просто невозможно. Потому метресса коротала время за обходом больных. Назначала лечение, давала советы, однако мысли её сейчас были не здесь.
– Карри, мы вернулись.
Карри ничем не выдала своего волнения. Это она по долгу службы умела в совершенстве. Степенно кивнув подопечному, с которым только что говорила, метресса неторопливо развернулась и уверенным шагом направилась прочь из палаты, туда где уже ожидала её сухонькая невысокая сестра милосердия – самый надёжный человек, которого Карри имела счастье знать. После Артемиса, разумеется.
– Всё отнесли, сделали. Еду, ветошь, одежду, которую ты велела, – отчиталась девушка. – Прокаженные благодарили. Исай велел тебе лично поклон от них передать. Просил не беспокоиться, сказал: нормально, “все гниют своим чередом”. Язва, – девушка усмехнулась, как бы между делом протягивая старшей свёрток с инструментом. – Потрясающий мужик! Зуб даю, он ещё долго проживёт. Таких даже лепра не берёт.
– Спасибо, Эрис, – ответила Карри, невольно сжимая в руках потемневшую от времени и грязи кожаную скатку. – Распорядись насчёт обеда для больных и продолжи обход. Я подойду чуть позже.
Эрис с коротким понимающим кивком развернулась и направилась прочь по коридору. Госпожа Нокс проводила её взглядом, и лишь убедившись что помощница свернула за угол, переступила порог собственного кабинета, вот уже десятый год служившего ей и её семье домом, и плотно закрыла за собой дверь.
Ни сына, ни супруга сейчас здесь не было. Хорошо.
Пальцы почти моментально нащупали в принесённом из лепрозория свёртке заветную складку. Карри поймала себя на том, что забывает дышать, почти как в самом начале, во время сложных операций.
Внутри её ждала неестественно белая, почти как снег, самодельная грубая бумага, исписанная мелким, торопливым почерком:
“Касательно образцов, отправленных вами ранее: наставник провёл дополнительные опыты с фрагментами пораженных лёгких, и наши опасения насчёт рудничного кашля нашли подтверждение. Эта болезнь передаётся буквально по воздуху, и ведёт себя как некоторое живое существо. Хорошая новость в том, что, как и всё живое, зараза эта смертна. Мы обнаружили, что целый ряд веществ уничтожает её практически полностью. Но есть сложность – найти способ борьбы с рудничным кашлем при жизни пациента, не причиняя ему вреда. Если у вас будет возможность – передайте нам ещё образцы. Старые рассказали уже всё что могли. Только умоляю, соблюдайте крайнюю осторожность! Лекарство пока не найдено, и я не знаю, сколько потребуется времени на его поиски, а потерять вас – всё равно что потерять возможность изменить мир к лучшему. А я твёрдо намерен его изменить, так или иначе. Как, полагаю, и вы.
Берегите себя, и мира вашей семье в это непростое время.”
…лист бумаги послушно занялся от зажженной свечи, в считанные мгновения оставляя от себя только горстку пепла на дне медной чаши.
“Изменить мир к лучшему.” Да уж! В этих строках так и сквозило то, что их автор младше самой метрессы на десяток лет. Молод, амбициозен, не сломлен вошедшей в привычку беспомощностью, ещё во что-то верит.
Прямо как она сама когда-то.
Карри улыбалась. Ну что же…
Хотите “изменить мир к лучшему”, господин Финч?
Тогда метресса Нокс добавит: давно пора!
ЧАСТЬ 1. КРЕПОСТЬ.
Глава 1
В первую ночь пребывания в форте мне приснился дом моего деда, некогда стоявший в солнечной долине Рио Гранде, в глуши, неподалёку от южных границ Адалонии. Бесконечно далеко отсюда.
Старая добротная вилла из желтоватого камня и потемневшего от времени дерева, непривычно открытая всем ветрам, с террасами и лестницами, утопающая в лучах томного южного солнца. Пышные фруктовые деревья клонятся к земле от обилия плодов, масляно блестят распаленные от жары ароматные апельсины. Их сладкий, бодрящий запах сводит с ума: заставляет тут же забыть материнский запрет, заткнуть за поясок подол мешающей юбки и немедля забраться на гостеприимно раскинувшиеся ветви самого старого дерева в саду, чтобы вгрызаться в оранжевую кожицу зубами, высасывать сок, смаковать мякоть, а когда от плода останется лишь кожура – просто протянуть руку за следующим. Ведь каждый апельсин – счастье, и счастья этого здесь столько, что ему на полном серьёзе нет конца.
Тут навечно поселилось лето, всё лето целиком: цветы сменяют плоды, плоды падают с ветвей, и ветви цветут снова. Во всяком случае мне так казалось тогда. Сад наполняют алые гвоздики и нежные розы всех возможных цветов, рядом с ними дыни подставляют свету наливающиеся жёлтым бока. Невысокая изгородь оплетена виноградной лозой, и фиолетовые, почти чёрные гроздья грузно прогибают её стебель к непривычно красноватой, разогретой дневным маревом земле. Стоит только украдкой от мамы положить в рот хоть одну такую бесконечно сладкую ягоду без косточки – и остановиться уже невозможно!
Годы спустя кто-то из старших сестёр объяснил мне, что сад не мог быть таким. Что дыни созревают раньше апельсинов, которые и вовсе собирают по осени. Это просто мы жили в гостях у деда долгих три месяца, с августа по октябрь, и я успела застать в заветном саду все дары, какие он только мог поднести восторженной маленькой девочке. Но упрямая память детства продолжала лепить всё воедино.
Я была здесь лишь однажды, в шесть, когда родители решились наконец приехать к деду в поисках примирения. К тому моменту с маминого побега вместе с отцом из Адалонии в Хартленд прошло уже десять лет. Они взяли с собой нас пятерых: заносчивых болтушек Марселлу с Адрианой, меня, наш хрупкий цветочек Офелию и, естественно, своего любимого долгожданного наследника, названного в честь самого дедушки – Фабио.
Помню, как мать изводилась в дороге, опасаясь, что дед откажется говорить и просто выставит нас всех за порог, и весь этот путь окажется напрасным.
Но старый Фабио Ривьера не стал этого делать.
Напротив: этот широкоплечий седой человек, крепкий и грозный на вид, первым шагнул к ней на встречу, прижал к сердцу и просил прощения.
Таким я увидела его впервые: своего дедушку. Лучшего из людей.
Это был день объятий и слёз. Сама я была юна, мало что понимала, но всем существом свом ощущала как драгоценно то, что происходит. Странное облегчение тогда пришло ко мне: показалось, будто мы - каждый! - всё это время тащили с собой торбы с тяжёлыми камнями, а теперь, в одночасье, наконец сбросили эту обременительную и никому на самом деле ненужную ношу.
А за этим днём последовало прекрасное время счастливых улыбок и бесконечных разговоров. И моря любви, что обрушилась на меня, среднюю и вечно позабытую родителями дочь.
Странным образом я заняла особенный уголок в душе своего вновь обретенного деда, хотя его огромное сердце без труда вместило в себя нас всех. Даже отца, чего вообще никто не ожидал, особенно – сам отец. Но я всё равно чувствовала себя под исполненным нежности взором дедушки самой особенной. Наверное, впервые за всю свою жизнь.
Он часто смеялся и говорил, что я похожа на мать. Я сердилась в ответ и топала ножкой. Кричала “Нет! Вовсе нет! Ни на кого я не похожа! Я - это я!”, на что дед тепло улыбался, улыбались сами его глаза, и обижаться на него больше не хотелось. Совсем.
Часто по вечерам он заставал меня в саду, сидящей на дереве и уплетающей истекающие соком упругие апельсины. Он никогда не возражал против этого и не требовал немедленно спуститься или вести себя подобающе, как это делала мать. Ему единственному, казалось, я нравлюсь просто такой, какая я есть. И именно со мной, какая я есть, ему и нравилось проводить время после тяжёлого дня. Я – на ветке, он – под ней.
И рядом с ним ничего было не страшно. Я откуда-то точно знала: если я вдруг сорвусь, он непременно меня поймает.
Вместе мы проводили немало закатов: ярких, чистых, приносящих вожделенную вечернюю прохладу. Иногда они быстро сгорали в безоблачном небе, обращая дневную лазурь в ночной, прозрачный, звёздно-синий покров. Иногда на небе плыли облака, и уходящее солнце окрашивало их во все цвета которые только можно было вообразить: от радостного золотого до фантастического тёмно-лилового.
