Я не буду просить для тебя «безопасности» как милостыни. Это вызовет только презрение. Вместо этого я предложу чистый, юридический развод с максимальным NDA (соглашением о неразглашении). Ты отказываешься от любых, даже гипотетических претензий к его состоянию, а он, в свою очередь, от любых претензий и вмешательства в твою будущую жизнь и профессиональную деятельность. Твоя благотворительная организация получает от меня разовое крупное пожертвование, которое я оформлю до сделки, и Рудклиф гарантирует не препятствовать ее работе. Это не эмоции, это контракт. Для него это закрытие досадного эпизода.
– И последнее, пятое: полное и окончательное забвение имени Сары Сеймур. Мы совместно, через нейтральные источники, инициируем небольшую, корректную публикацию в специализированных изданиях о том, что покойная Сара Сеймур долгое время боролась с тяжелым психическим заболеванием, о котором не знала даже семья, и трагически погибла. Это снимет с фамилии тень скандала, который он может попытаться раскрутить. Мы даем ему возможность похоронить своего демона окончательно, не вынося сор из избы публично.
Джеймс выдохнул.
– Я предлагаю ему не капитуляцию, а стратегическое отступление с сохранением лица и активов. Он получает свое: признание вины (приватно), ключевой актив, публичную победу, гарантию, что Лана – как напоминание о прошлом – исчезнет из его жизни на договорных условиях. Я получаю свое: сохранение части империи для будущего (пусть и без моего прямого управления), защиту своих людей, финансовую стабильность для тебя и возможность уйти не банкротом, а человеком, который проиграл битву, но не войну за репутацию. Это деловой компромисс, а не эмоциональная расплата. На такое рациональное предложение человек с его складом ума должен согласиться. Потому что продолжение войны после такого предложения будет уже не стратегией, а иррациональной злобой. А он, как ты сама сказала, – блестящий стратег.
Этот план был жестким, умным и жизнеспособным. Он превращал месть в сделку, а боль – в предмет переговоров. Это был язык, который Максимилиан Рудклиф должен был понять.
– Когда ты собираешься поговорить с ним?
– В ближайшее время. Сейчас мои юристы готовят документы, на это потребуется время. Месяц, возможно два.
В это время в своей стеклянной башне над Манхэттеном Макс все еще смотрел на треснувший экран своего телефона. Сообщение Ланы горело там, как клеймо. Он перечитал его раз двадцать. Каждое слово било в одну и ту же точку.
«...ты ее получишь. Не надейся, что я снова буду стоять и плакать у твоих дверей...»
Он резко развернулся и швырнул телефон в камин. Стекло и пластик звякнули о мрамор. Ему нужно было уничтожить это физически.
Тишину разрезал тихий, но настойчивый звонок домофона. Макс нахмурился. Кто в этот час?
– Сэр, – голос консьержа звучал слегка озадаченно. – Приехала ваша жена миссис Рудклиф. Она говорит, что вы ждёте её.
Ледяная волна пробежала по его спине. Карина. Здесь. В Нью-Йорке. Это было последнее, чего он сейчас ожидал. Его мозг лихорадочно заработал: она ничего не знает о Сеймурах, о мести. Ее визит – неуместная помеха, угроза его хрупкому контролю над ситуацией.
Он глубоко вдохнул, за долю секунды надевая маску холодного, собранного хозяина положения.
– Пусть поднимется, – произнес он ровным голосом.
Он встретил ее у лифта. Дверь открылась, и Карина вышла, словно сошедшая со страниц глянцевого журнала о светской жизни. В идеальном дорожном костюме, с безупречным макияжем и маленькой дизайнерской сумкой вместо чемодана. Она несла с собой аромат дорогих духов и самолета. Сзади стоял консьерж с её багажом.
– Макс, дорогой! – она сделала шаг вперед и поцеловала его в щеку холодными губами. Ее глаза, острые и оценивающие, быстро сканировали его лицо, его позу, пытаясь уловить малейшие признаки чего-то не того. – Сюрприз! Не могла больше терпеть. Лондон без тебя ужасно скучен.
– Карина, – он кивнул, отступая на шаг, сохраняя вежливую, но отстраненную улыбку. – Это неожиданно. Ты должна была предупредить.
– А как же в сюрпризе элемент неожиданности? – она игриво погрозила ему пальцем, с ярко красным маникюром. Она улыбалась, но в ее глазах читалась тревога. Она прошлась по гостиной, окидывая взглядом панораму города. – Так вот он какой, твой Нью-Йорк. И твой новый фронт работ. Газеты трубят о твоих подвигах. «Тёмный принц капитала шагает по планете, расширяя границы своего королевства». Драматично.
– Преувеличивают, как всегда, – он отошел от неё к бару, чтобы скрыть напряжение.
– Что привело тебя на самом деле, Карина? У твоего отца есть ко мне вопросы?
– О, нет. Насколько мне известно ты полностью расплатился с отцом, и теперь ничего ему не должен, но не со мной. У меня есть вопросы – она повернулась к нему, облокотившись на спинку дивана.
– Ты совсем отдалился от меня. Я начала скучать по своему мужу. Решила, что нам нужен небольшой романтический пробег. Прямо здесь, в Нью-Йорке.
Она произнесла это с такой сладкой, ядовитой нежностью, что у него похолодело внутри. «Романтический пробег». Последнее, что ему было нужно. Возможно, с Ланой, но не с Кариной.
– Сейчас не лучшее время, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал не резко, а с сожалением. – Идет очень сложная сделка. Переговоры требуют всего моего внимания.
–Неужели ты не найдёшь время для жены, – ее улыбка не дрогнула, но в глазах появился опасный блеск. – Особенно когда эта жена прилетела из-за океана, чтобы тебя поддержать.
Она подошла к нему вплотную и положила руку ему на грудь. Ее прикосновение было легким, но он почувствовал его, как ожог.
– Твой дед организовал закрытый приём в Гуггенхайме. Послезавтра вечером. Там будут все, кто имеет значение в Америке. Идеальное место, чтобы показать, что мы сильная и прекрасная пара. Чтобы замять все сплетни.
– О каких сплетнях ты говоришь? Что за чушь,
– О тех, мой милый, сплетнях, которые уже несколько лет витают в воздухе, утверждая, что между нами пробежала кошка. И всё это из-за того, что мой муж меняет женщин как грязные носки. И у твоей империи всё ещё нет наследника. Так что я прилетела, чтобы развеять сплетни.
Она провела наманикюренным ногтем по его щеке. Он дернулся и отстранился.
–На приёме мы будем вместе. Ты же не откажешь мне в таком маленьком удовольствии, правда, муж? – она посмотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде читался чистый, ничем не прикрытый ультиматум. Она проверяла его. Проверяла границы его лояльности.
Макс смотрел на нее – на эту идеальную, красивую, безжалостную женщину, которая была его женой и его тюремщицей в одном лице. Она не знала о Лане. Не знала о Сеймурах. Она просто чувствовала, что он отдаляется, и прилетела, чтобы вернуть свой актив под контроль.
И мысль о том, что она может случайно столкнуться с Ланой здесь, в Нью-Йорке, или, что еще хуже, на этом самом приеме, наполнила его леденящим ужасом, который он тщательно скрывал за маской холодной учтивости.
– Конечно, – наконец выдавил, касаясь ее руки в почти нежном жесте, который отдавался фальшью в его собственных ушах. – Как я могу отказать такой преданной жене? Гуггенхайм так Гуггенхайм.
Он улыбнулся. Это была самая трудная улыбка в его жизни.
Игра внезапно усложнилась до предела. Его жена, ничего не подозревающая о буре, которую он вызвал, только что вошла в самое пекло, ее эпицентр. И следующая глава, прием в Гуггенхайме, теперь грозила стать не полем битвы с Сеймуром, а минным полем, где одна неверная мина, одна случайная встреча, могла взорвать все на воздух.
Освещение в спальне пентхауса было приглушенным, льстивым, скрывающим острые углы и настоящие эмоции. Карина вышла из ванной в шелковом пеньюаре цвета шампанского. Ее движения были выверенными, как у манекенщицы на подиуме. Она подошла к туалетному столику, взяла флакон духов и нанесла несколько капель на запястья, шею, в ложбинку между грудей. Цветочный, слегка пряный аромат, который Макс когда-то назвал «своим».
Он наблюдал за ней с кровати, полуприкрыв глаза, опираясь спиной на груду шелковых подушек. В руке – почти допитый бокал сухого вина. Вид у него был отстраненный, уставший. Тело здесь, в этой шикарной спальне, но мысли –там, где он прижимал к двери плачущую Лану и почувствовал, как что-то древнее и дикое рвется из него наружу. Зачем он позвал её? Чтобы обидеть? Оскорбить? Показать, как ему всё ещё больно? Или предложить мир? Сказать как плохо ему без неё. Но что-то пошло не так и он сорвался. А что, если он никогда не сможет примириться с тем, что она дочь Сары Сеймур?
Карина поймала его взгляд в зеркале.
– Ты очень далеко, дорогой, – произнесла она, ее голос был ровным, но в нем висела невысказанная претензия. – Опять работа? Или что-то другое?
Он медленно перевел на нее взгляд, словно только сейчас заметив ее присутствие.
– Зачем спрашиваешь? Ты же сама всё знаешь.
– Знаю, – она повернулась к нему, облокотившись на спинку стула. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по его лицу, выискивая зацепки. – В последнее время ты особо отстраненный. Или, может, наоборот, слишком оживленный. Как будто нашел новую интересную игрушку.
Он почувствовал легкое раздражение. Она всегда говорила намеками, играла в свои игры. Ее подозрения были холодными, расчетливыми, лишенными ревности, как и страсти. Она была уверена, что он никогда не оставит её. А если он решится на такой шаг, то их отцы и дед Макса, вернут его обратно. Ее волновал не факт измены, а факт потери контроля.
– У меня нет времени на игрушки, – отрезал он, отставляя бокал. – У меня есть цель. И я уже очень близко подошёл к её завершению.
– Цель, – повторила она, подходя к кровати. Шелк пеньюара шелестел, словно змея. – Поделишься?
– Нет. Это не женское дело.
– Я не просто женщина. Я жена главы прайда. Я Львица.
Она села на край кровати, положила руку ему на голую грудную клетку, чуть выше того самого шрама. Ее прикосновение было холодным, как и её сердце. Макс поймал ее руку, не то, чтобы грубо, но твердо, и убрал ее с себя.
Он видел, как в ее глазах мелькнула обида, быстро подавленная холодной яростью. Но спорить она не стала. Слишком хорошо знала его характер и даже боялась его вспышек гнева. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к его губам. Поцелуй был требовательным, лишенным тепла, больше похожим на печать собственности.
Он ответил ей автоматически, привычка взяла верх над желанием. Его руки обхватили ее талию, перевернули, накрыв ее тело своим. Шелк зашуршал, поддаваясь его напору. Это был ритуал. Супружеский долг. От которого он мечтал освободиться.
Но чем дальше заходила эта механическая ласка, тем сильнее его сознание отключалось от происходящего. Он делал все правильно: его губы скользили по ее коже, руки исследовали знакомые изгибы, но его разум был где-то далеко.
Он снова видел не ее, а другую.
Вместо идеально уложенных светлых волос Карины перед ним возникали темные, растрепанные локоны Ланы. Вместо холодного, расчетливого взгляда – огромные, полные слез и ужаса глаза. Вместо безразличного тела, равнодушно отвечающего на его ласки, – он представлял ту дрожь, что пробежала по ней, ту дикую, животную химию, что вспыхнула между ними, несмотря на ненависть.
Он занимался сексом, и его мысли текли темным, ядовитым потоком:
«Она бы не была покорной. Она бы сопротивлялась. Она бы царапалась, кусалась, плакала, или отвечала бы мне с той же дикой, отчаянной страстью, что и тогда, в колледже. В ее глазах был бы не расчет, а огонь. Ненависти? Да. Но это лучше, чем эта ледяная пустота. Я бы заставил ее кричать мое имя. Сначала от ненависти, а потом… потом…»
Он грубо впился губами в шею Карины, и она издала короткий, одобрительный вздох, приняв эту грубость за страсть. А он в этот момент представлял, как кусает нежную кожу Ланы, оставляя на ней свои, метки, которые будут напоминать ей о нем, о том, кому она принадлежит, нравится ей это или нет.
«Она ненавидит, боится меня. И в тоже время хочет. Я видел это в ее глазах. Чувствовал это в ее дрожи. Это мое. Все это мое. Ее ненависть, ее страх, ее тело и её желание со всепоглощающей страстью…»
Его движения стали резче, почти жестокими. Карина застонала, но это был стон от удовлетворенной гордости, а не от настоящего наслаждения. Она получила то, что хотела – подтверждение своего контроля, свою долю в его темной энергии.
А он… он добивался своего пикового момента, глядя внутрь себя и видя ее лицо, искаженное болью, страстью и той самой ненавистью, что была для него теперь единственным доступным эликсиром жизни.
Когда все закончилось, он тяжело рухнул рядом с женой, отворачиваясь. Воздух в комнате был густым и спертым, пахло сексом, дорогими духами и фальшью.
Карина удовлетворенно потянулась, как кошка.
– Все-таки есть во мне что-то, что выводит тебя из равновесия, – произнесла она с легкой ухмылкой, гладя его по спине.
Он не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по его жилам разливается горькая волна опустошения и отвращения – к ней, к себе, к этой пошлой пародии на близость.
Его настоящая жена, его настоящая страсть, его единственная одержимость была в нескольких сотнях метров. И она ненавидела его. А он только что изменил ей с ее же призраком в объятиях другой женщины.
Он встал, не глядя на Карину, и направился в душ, чтобы смыть с себя запах чужих духов и привкус чужих губ, которые никогда не будут теми, которые он жаждал по-настоящему.
Зал Гуггенхайма был похож на гигантскую белую раковину, закрученную вокруг пустого, сияющего пространства. По спиральным пандусам, словно по лабиринту минойского дворца, медленно струилась толпа – сливки нью-йоркского общества, одетые в немые, но красноречивые шепоты денег и власти. Воздух вибрировал от звона хрусталя, сдержанного смеха и шелеста шелков. Здесь решались судьбы корпораций, заключались союзы и рушились империи. Идеальное место для охоты. Здесь собрались те, кто был назначен верхушкой Братства управлять миром.
Лана стояла у перил, глядя вниз, на сверкающее море голов. На ней было платье воплощение нежности и магии лунного света. Его основа – тончайший атлас нежно-персикового, почти воздушного оттенка, который мягко обволакивает фигуру снизу до самых бедер, подобно лепестку дивной орхидеи.
Нежная пастель нижней части плавно перетекает в изысканную серебряную композицию, напоминающую причудливый узор древесных листьев экзотического дерева.
От линии бедер начинается настоящее волшебство: талию охватывает серебряный пояс-кружево, искусно сплетенный из причудливых листьев экзотического дерева. Этот ажурный металлизированный узор, холодный и изысканный, словно соткан эльфами из лунных лучей и инея. От этого серебряного кольца вниз, по левой ноге, ниспадает и растворяется в разрезе платья крупный, искусно выкованный лист – часть той же загадочной флоры, дерзкий и элегантный акцент, подчеркивающий и привлекающий взор к каждому шагу этой женщины.
Выше талии взгляд уносится по легчайшей прозрачной ткани, сквозь которую просматриваются линии совершенного тела. По этому воздушному полотну, устремляются вверх сверкающие дорожки, мерцающие при каждом движении.
– И последнее, пятое: полное и окончательное забвение имени Сары Сеймур. Мы совместно, через нейтральные источники, инициируем небольшую, корректную публикацию в специализированных изданиях о том, что покойная Сара Сеймур долгое время боролась с тяжелым психическим заболеванием, о котором не знала даже семья, и трагически погибла. Это снимет с фамилии тень скандала, который он может попытаться раскрутить. Мы даем ему возможность похоронить своего демона окончательно, не вынося сор из избы публично.
Джеймс выдохнул.
– Я предлагаю ему не капитуляцию, а стратегическое отступление с сохранением лица и активов. Он получает свое: признание вины (приватно), ключевой актив, публичную победу, гарантию, что Лана – как напоминание о прошлом – исчезнет из его жизни на договорных условиях. Я получаю свое: сохранение части империи для будущего (пусть и без моего прямого управления), защиту своих людей, финансовую стабильность для тебя и возможность уйти не банкротом, а человеком, который проиграл битву, но не войну за репутацию. Это деловой компромисс, а не эмоциональная расплата. На такое рациональное предложение человек с его складом ума должен согласиться. Потому что продолжение войны после такого предложения будет уже не стратегией, а иррациональной злобой. А он, как ты сама сказала, – блестящий стратег.
Этот план был жестким, умным и жизнеспособным. Он превращал месть в сделку, а боль – в предмет переговоров. Это был язык, который Максимилиан Рудклиф должен был понять.
– Когда ты собираешься поговорить с ним?
– В ближайшее время. Сейчас мои юристы готовят документы, на это потребуется время. Месяц, возможно два.
Прода от 16.12.2025, 12:26
ГЛАВА 20
В это время в своей стеклянной башне над Манхэттеном Макс все еще смотрел на треснувший экран своего телефона. Сообщение Ланы горело там, как клеймо. Он перечитал его раз двадцать. Каждое слово било в одну и ту же точку.
«...ты ее получишь. Не надейся, что я снова буду стоять и плакать у твоих дверей...»
Он резко развернулся и швырнул телефон в камин. Стекло и пластик звякнули о мрамор. Ему нужно было уничтожить это физически.
Тишину разрезал тихий, но настойчивый звонок домофона. Макс нахмурился. Кто в этот час?
– Сэр, – голос консьержа звучал слегка озадаченно. – Приехала ваша жена миссис Рудклиф. Она говорит, что вы ждёте её.
Ледяная волна пробежала по его спине. Карина. Здесь. В Нью-Йорке. Это было последнее, чего он сейчас ожидал. Его мозг лихорадочно заработал: она ничего не знает о Сеймурах, о мести. Ее визит – неуместная помеха, угроза его хрупкому контролю над ситуацией.
Он глубоко вдохнул, за долю секунды надевая маску холодного, собранного хозяина положения.
– Пусть поднимется, – произнес он ровным голосом.
Он встретил ее у лифта. Дверь открылась, и Карина вышла, словно сошедшая со страниц глянцевого журнала о светской жизни. В идеальном дорожном костюме, с безупречным макияжем и маленькой дизайнерской сумкой вместо чемодана. Она несла с собой аромат дорогих духов и самолета. Сзади стоял консьерж с её багажом.
– Макс, дорогой! – она сделала шаг вперед и поцеловала его в щеку холодными губами. Ее глаза, острые и оценивающие, быстро сканировали его лицо, его позу, пытаясь уловить малейшие признаки чего-то не того. – Сюрприз! Не могла больше терпеть. Лондон без тебя ужасно скучен.
– Карина, – он кивнул, отступая на шаг, сохраняя вежливую, но отстраненную улыбку. – Это неожиданно. Ты должна была предупредить.
– А как же в сюрпризе элемент неожиданности? – она игриво погрозила ему пальцем, с ярко красным маникюром. Она улыбалась, но в ее глазах читалась тревога. Она прошлась по гостиной, окидывая взглядом панораму города. – Так вот он какой, твой Нью-Йорк. И твой новый фронт работ. Газеты трубят о твоих подвигах. «Тёмный принц капитала шагает по планете, расширяя границы своего королевства». Драматично.
– Преувеличивают, как всегда, – он отошел от неё к бару, чтобы скрыть напряжение.
– Что привело тебя на самом деле, Карина? У твоего отца есть ко мне вопросы?
– О, нет. Насколько мне известно ты полностью расплатился с отцом, и теперь ничего ему не должен, но не со мной. У меня есть вопросы – она повернулась к нему, облокотившись на спинку дивана.
– Ты совсем отдалился от меня. Я начала скучать по своему мужу. Решила, что нам нужен небольшой романтический пробег. Прямо здесь, в Нью-Йорке.
Она произнесла это с такой сладкой, ядовитой нежностью, что у него похолодело внутри. «Романтический пробег». Последнее, что ему было нужно. Возможно, с Ланой, но не с Кариной.
– Сейчас не лучшее время, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал не резко, а с сожалением. – Идет очень сложная сделка. Переговоры требуют всего моего внимания.
–Неужели ты не найдёшь время для жены, – ее улыбка не дрогнула, но в глазах появился опасный блеск. – Особенно когда эта жена прилетела из-за океана, чтобы тебя поддержать.
Она подошла к нему вплотную и положила руку ему на грудь. Ее прикосновение было легким, но он почувствовал его, как ожог.
– Твой дед организовал закрытый приём в Гуггенхайме. Послезавтра вечером. Там будут все, кто имеет значение в Америке. Идеальное место, чтобы показать, что мы сильная и прекрасная пара. Чтобы замять все сплетни.
– О каких сплетнях ты говоришь? Что за чушь,
– О тех, мой милый, сплетнях, которые уже несколько лет витают в воздухе, утверждая, что между нами пробежала кошка. И всё это из-за того, что мой муж меняет женщин как грязные носки. И у твоей империи всё ещё нет наследника. Так что я прилетела, чтобы развеять сплетни.
Она провела наманикюренным ногтем по его щеке. Он дернулся и отстранился.
–На приёме мы будем вместе. Ты же не откажешь мне в таком маленьком удовольствии, правда, муж? – она посмотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде читался чистый, ничем не прикрытый ультиматум. Она проверяла его. Проверяла границы его лояльности.
Макс смотрел на нее – на эту идеальную, красивую, безжалостную женщину, которая была его женой и его тюремщицей в одном лице. Она не знала о Лане. Не знала о Сеймурах. Она просто чувствовала, что он отдаляется, и прилетела, чтобы вернуть свой актив под контроль.
И мысль о том, что она может случайно столкнуться с Ланой здесь, в Нью-Йорке, или, что еще хуже, на этом самом приеме, наполнила его леденящим ужасом, который он тщательно скрывал за маской холодной учтивости.
– Конечно, – наконец выдавил, касаясь ее руки в почти нежном жесте, который отдавался фальшью в его собственных ушах. – Как я могу отказать такой преданной жене? Гуггенхайм так Гуггенхайм.
Он улыбнулся. Это была самая трудная улыбка в его жизни.
Игра внезапно усложнилась до предела. Его жена, ничего не подозревающая о буре, которую он вызвал, только что вошла в самое пекло, ее эпицентр. И следующая глава, прием в Гуггенхайме, теперь грозила стать не полем битвы с Сеймуром, а минным полем, где одна неверная мина, одна случайная встреча, могла взорвать все на воздух.
Освещение в спальне пентхауса было приглушенным, льстивым, скрывающим острые углы и настоящие эмоции. Карина вышла из ванной в шелковом пеньюаре цвета шампанского. Ее движения были выверенными, как у манекенщицы на подиуме. Она подошла к туалетному столику, взяла флакон духов и нанесла несколько капель на запястья, шею, в ложбинку между грудей. Цветочный, слегка пряный аромат, который Макс когда-то назвал «своим».
Он наблюдал за ней с кровати, полуприкрыв глаза, опираясь спиной на груду шелковых подушек. В руке – почти допитый бокал сухого вина. Вид у него был отстраненный, уставший. Тело здесь, в этой шикарной спальне, но мысли –там, где он прижимал к двери плачущую Лану и почувствовал, как что-то древнее и дикое рвется из него наружу. Зачем он позвал её? Чтобы обидеть? Оскорбить? Показать, как ему всё ещё больно? Или предложить мир? Сказать как плохо ему без неё. Но что-то пошло не так и он сорвался. А что, если он никогда не сможет примириться с тем, что она дочь Сары Сеймур?
Карина поймала его взгляд в зеркале.
– Ты очень далеко, дорогой, – произнесла она, ее голос был ровным, но в нем висела невысказанная претензия. – Опять работа? Или что-то другое?
Он медленно перевел на нее взгляд, словно только сейчас заметив ее присутствие.
– Зачем спрашиваешь? Ты же сама всё знаешь.
– Знаю, – она повернулась к нему, облокотившись на спинку стула. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по его лицу, выискивая зацепки. – В последнее время ты особо отстраненный. Или, может, наоборот, слишком оживленный. Как будто нашел новую интересную игрушку.
Он почувствовал легкое раздражение. Она всегда говорила намеками, играла в свои игры. Ее подозрения были холодными, расчетливыми, лишенными ревности, как и страсти. Она была уверена, что он никогда не оставит её. А если он решится на такой шаг, то их отцы и дед Макса, вернут его обратно. Ее волновал не факт измены, а факт потери контроля.
– У меня нет времени на игрушки, – отрезал он, отставляя бокал. – У меня есть цель. И я уже очень близко подошёл к её завершению.
– Цель, – повторила она, подходя к кровати. Шелк пеньюара шелестел, словно змея. – Поделишься?
– Нет. Это не женское дело.
– Я не просто женщина. Я жена главы прайда. Я Львица.
Она села на край кровати, положила руку ему на голую грудную клетку, чуть выше того самого шрама. Ее прикосновение было холодным, как и её сердце. Макс поймал ее руку, не то, чтобы грубо, но твердо, и убрал ее с себя.
Он видел, как в ее глазах мелькнула обида, быстро подавленная холодной яростью. Но спорить она не стала. Слишком хорошо знала его характер и даже боялась его вспышек гнева. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к его губам. Поцелуй был требовательным, лишенным тепла, больше похожим на печать собственности.
Он ответил ей автоматически, привычка взяла верх над желанием. Его руки обхватили ее талию, перевернули, накрыв ее тело своим. Шелк зашуршал, поддаваясь его напору. Это был ритуал. Супружеский долг. От которого он мечтал освободиться.
Но чем дальше заходила эта механическая ласка, тем сильнее его сознание отключалось от происходящего. Он делал все правильно: его губы скользили по ее коже, руки исследовали знакомые изгибы, но его разум был где-то далеко.
Он снова видел не ее, а другую.
Вместо идеально уложенных светлых волос Карины перед ним возникали темные, растрепанные локоны Ланы. Вместо холодного, расчетливого взгляда – огромные, полные слез и ужаса глаза. Вместо безразличного тела, равнодушно отвечающего на его ласки, – он представлял ту дрожь, что пробежала по ней, ту дикую, животную химию, что вспыхнула между ними, несмотря на ненависть.
Он занимался сексом, и его мысли текли темным, ядовитым потоком:
«Она бы не была покорной. Она бы сопротивлялась. Она бы царапалась, кусалась, плакала, или отвечала бы мне с той же дикой, отчаянной страстью, что и тогда, в колледже. В ее глазах был бы не расчет, а огонь. Ненависти? Да. Но это лучше, чем эта ледяная пустота. Я бы заставил ее кричать мое имя. Сначала от ненависти, а потом… потом…»
Он грубо впился губами в шею Карины, и она издала короткий, одобрительный вздох, приняв эту грубость за страсть. А он в этот момент представлял, как кусает нежную кожу Ланы, оставляя на ней свои, метки, которые будут напоминать ей о нем, о том, кому она принадлежит, нравится ей это или нет.
«Она ненавидит, боится меня. И в тоже время хочет. Я видел это в ее глазах. Чувствовал это в ее дрожи. Это мое. Все это мое. Ее ненависть, ее страх, ее тело и её желание со всепоглощающей страстью…»
Его движения стали резче, почти жестокими. Карина застонала, но это был стон от удовлетворенной гордости, а не от настоящего наслаждения. Она получила то, что хотела – подтверждение своего контроля, свою долю в его темной энергии.
А он… он добивался своего пикового момента, глядя внутрь себя и видя ее лицо, искаженное болью, страстью и той самой ненавистью, что была для него теперь единственным доступным эликсиром жизни.
Когда все закончилось, он тяжело рухнул рядом с женой, отворачиваясь. Воздух в комнате был густым и спертым, пахло сексом, дорогими духами и фальшью.
Карина удовлетворенно потянулась, как кошка.
– Все-таки есть во мне что-то, что выводит тебя из равновесия, – произнесла она с легкой ухмылкой, гладя его по спине.
Он не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по его жилам разливается горькая волна опустошения и отвращения – к ней, к себе, к этой пошлой пародии на близость.
Его настоящая жена, его настоящая страсть, его единственная одержимость была в нескольких сотнях метров. И она ненавидела его. А он только что изменил ей с ее же призраком в объятиях другой женщины.
Он встал, не глядя на Карину, и направился в душ, чтобы смыть с себя запах чужих духов и привкус чужих губ, которые никогда не будут теми, которые он жаждал по-настоящему.
Прода от 17.12.2025, 16:32
ГЛАВА 21
Зал Гуггенхайма был похож на гигантскую белую раковину, закрученную вокруг пустого, сияющего пространства. По спиральным пандусам, словно по лабиринту минойского дворца, медленно струилась толпа – сливки нью-йоркского общества, одетые в немые, но красноречивые шепоты денег и власти. Воздух вибрировал от звона хрусталя, сдержанного смеха и шелеста шелков. Здесь решались судьбы корпораций, заключались союзы и рушились империи. Идеальное место для охоты. Здесь собрались те, кто был назначен верхушкой Братства управлять миром.
Лана стояла у перил, глядя вниз, на сверкающее море голов. На ней было платье воплощение нежности и магии лунного света. Его основа – тончайший атлас нежно-персикового, почти воздушного оттенка, который мягко обволакивает фигуру снизу до самых бедер, подобно лепестку дивной орхидеи.
Нежная пастель нижней части плавно перетекает в изысканную серебряную композицию, напоминающую причудливый узор древесных листьев экзотического дерева.
От линии бедер начинается настоящее волшебство: талию охватывает серебряный пояс-кружево, искусно сплетенный из причудливых листьев экзотического дерева. Этот ажурный металлизированный узор, холодный и изысканный, словно соткан эльфами из лунных лучей и инея. От этого серебряного кольца вниз, по левой ноге, ниспадает и растворяется в разрезе платья крупный, искусно выкованный лист – часть той же загадочной флоры, дерзкий и элегантный акцент, подчеркивающий и привлекающий взор к каждому шагу этой женщины.
Выше талии взгляд уносится по легчайшей прозрачной ткани, сквозь которую просматриваются линии совершенного тела. По этому воздушному полотну, устремляются вверх сверкающие дорожки, мерцающие при каждом движении.
