И кульминацией этого восхитительный образ лифом из переливчатой серебряной ткани, сияющим, как сама луна. Выполненный в форме смелого бра-топ без бретелек, он держится на идеальной конструкции, предлагая дерзкую чувственность и подчеркивая соблазнительные линии декольте.
Отец настоял на этом выходе. «Нужно показать лицо, дочка. Нельзя прятаться. Мы Сеймуры. Древний аристократический род мой отец был герцогом, так же, как и дед Максимилиана Рудклифа. Так же как и я теперь. Для нас создавались несколько дворянских титулов, твоя бабушка была маркиза Хартфилд. Ты не просто девочка с улицы.
Но она по-прежнему чувствовала себя не дочерью могущественного клана, а ягненком, приведенным на заклание. Каждый смех за спиной заставлял ее вздрагивать. Каждый взгляд, скользивший по ней, казался оценивающим и осуждающим. Она искала в толпе одно-единственное лицо, одновременно желая и боясь его увидеть.
Джеймс Сеймур, безупречный в смокинге, стоял рядом, беседуя с мэром. Но его взгляд был напряжен, а улыбка – лишь хорошо отрепетированной маской. Война с Рудклифом истощала его силы, и это было заметно лишь таким, как Лана, кто знал его по-настоящему.
В это время у входа в музей остановился лимузин чернее ночи. Из него вышла сначала Карина. Она была ослепительна в платье из чистого серебра, которое облегало ее фигуру, как вторая кожа. Ее волосы были убраны в безупречную гладкую прическу, обнажая длинную, высокомерную шею. Она была олицетворением холодной, неприступной власти.
За ней вышел Макс. Во всем черном. Смокинг, подчеркивавший его широкие плечи и мощную фигуру, делал его похожим на хищника, нарядившегося для бала. Его глаза, скрытые непроницаемой маской светского равнодушия, мгновенно просканировали пространство, выискивая добычу. Он предложил руку Карине. Та взяла ее с торжествующим видом, гордо вскинув подбородок. Они были идеальной парой. Золото и сталь. Лед и пламя, скрытое подо льдом.
Их появление вызвало заметную волну. Шепоты стали громче. Взгляды – более голодными. Рудклиф здесь и не один, а со своей загадочной женой.
Макс вел Карину по пандусу, механически кивая знакомым, отвечая на реплики. Его внимание было приковано к одной точке – к нежно персиковому пятну, прикрытому серебром.
Он увидел ее. Задолго до того, как она его заметила. Он видел, как она нервно поправила прядь волос, как прижала руки к животу. Видел бледность ее кожи на фоне персика. Каждый его нерв натянулся, как струна. Воспоминания о той ночи, когда они были вместе, о ее теле под ним, о ее губах, смешались с ядовитым сладострастием и его ненавистью.
Карина, чувствуя его внезапную напряженность, проследила за его взглядом. Ее глаза сузились.
– Кого это ты там высмотрел, дорогой? – ее голос был сладок, как шёлк, натянутый на лезвие.
– Никого особенного, – отрезал он, но было уже поздно.
Лана почувствовала его взгляд на себе, прежде чем увидела. Это было физическое ощущение – жгучее, пронзительное, как удар током. Она медленно обернулась.
Их взгляды встретились через все пространство зала, через толпу, через музыку и смех. Время остановилось. Для него – она была центром бури, единственной реальностью в этом фальшивом карнавале. Для нее – он был воплощением кошмара, который пришел, чтобы добить ее на глазах у всего города.
Он видел, как ее глаза расширились от ужаса, как она инстинктивно сделала шаг назад, к отцу.
И в этот момент Карина тоже ее узнала. Ее идеально подведенные глаза сверкнули холодным любопытством, а затем – гневом. Но она быстро справилась с собой и превратила его в восторженную маску.
– Боже мой, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, жгучая заинтересованность. – Лана Лемман? Невероятно. Как эта простушка попала сюда?
Она повернулась к Максу, и ее улыбка стала острой, как бритва.
– Дорогой, ты помнишь Лану? Конечно же помнишь, она некоторое время жила в твоём доме. Мы просто обязаны подойти и поздороваться. Какая неожиданная встреча.
Она потянула его за руку, не оставляя ему выбора. Макс позволил ей вести себя, его лицо было каменной маской, но внутри бушевал ад. Его жена вела его прямо к женщине, которая была причиной его безумия. К женщине, которую он унижал два дня назад. К дочери человека, которого он ненавидел и почти уничтожил.
Джеймс Сеймур, заметив их приближение, резко оборвал разговор с мэром. Его лицо стало суровым. Он шагнул вперед, слегка заслонив собой Лану, принимая боевую стойку патриарха, защищающего своего львёнка.
Четыре человека сошлись в центре белой спирали музея. Музыка играла, шампанское текло рекой, но вокруг них образовался пузырь ледяной, звенящей тишины.
– Мистер Сеймур, позвольте представиться, – первым нарушил молчание Макс, его голос был низким и опасным, как скрежет камня по камню. – Максимилиан Рудклиф.
– Какое неожиданное удовольствие, граф.
Карина, игнорируя мужчин, сделала шаг к Лане.
– Лана, милая! невероятно увидеть тебя здесь! – она воздушно поцеловала ее в щеку, не касаясь кожи. – Ты прекрасно выглядишь. Я слышала, ты теперь в Нью-Йорке? А я вот приехала к мужу. Ты, помнишь Макса он пришёл к нам учиться на четвёртом курсе и был президентом студенческого совета. А ещё он возглавил «Братство Ль…
–Я тоже рада тебя видеть. – Оборвала её на полуслове Лана.
Карина недовольно поджала губы.
Ее взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по платью, украшениям, бывшей «подруги» оценивая, вычисляя. Лана чувствовала себя букашкой под микроскопом, её трудно было обмануть наигранной радостью. Она помнила, как ненавидела её Карина, когда поняла, что они с Максом пара.
– И, да я теперь живу здесь.
– О, как мило! – воскликнула Карина. – А это, должно быть, твой...? – она обвела рукой Джеймса, демонстративно не зная, кто он.
– Мой отец, – тихо сказала Лана. – Джеймс Сеймур.
На лице Карины на секунду отразилось самое настоящее, неподдельное изумление. Сеймур? В узких кругах это была довольно известная фамилия.? Лана Лемман, та которую считали безродной простушкой оказалась дочерью герцога Сеймура, в то время как её отец всего лишь был виконтом.
Ее мозг заработал с бешеной скоростью. Внезапно множество разрозненных фактов сложились в единую, шокирующую картину.
И ее идеально накрашенные губы растянулись в самой ослепительной улыбке, на которую эта акула была способна. Игра внезапно стала невероятно интересной.
– О, какая потрясающая новость! – воскликнула она, кладя руку на согнутый локоть Макса, незаметно сжимая его.
Макс молчал. Его взгляд плавно перетёк с Джеймса на Лану. И тот, кто умел читать по лицам мог прочесть в его взгляде ненависть, и боль, неистовую запретную страсть, и обещание той самой войны, которую она ему посулила.
Бал только начался. И львы вышли на арену.
Воздух на террасе музея был прохладным и свежим после душной, напоенной духами и притворством атмосферы зала. Некоторое время спустя устав от шума, Лана стояла у парапета, вцепившись пальцами в холодный камень, пытаясь загнать обратно в грудь вырвавшееся на свободу сердце. Оно билось о ребра, как птица о стекло, – отчаянно и безнадежно. Отсюда, с высоты, огни города казались чужими и безразличными, как звезды. Она закрыла глаза, но под веками тут же вспыхнуло его лицо – искаженное ненавистью, болью, невыносимой, всепоглощающей страстью.
Он нашел ее. Как всегда. Безошибочным чутьем хищника, идущего по кровавому следу.
Она услышала его шаги. Тяжелые, уверенные, отмеряющие расстояние между ними с неумолимой точностью. Она не обернулась. Не могла. Каждый мускул ее тела напрягся в ожидании.
– Ты пустилась в бегство, маленькая львица? – его голос прокатился по ее коже низким, вибрирующим бархатом, в котором таилась насмешка и нечто более темное, более опасное. – Или ты специально выманивала меня из зала?
Она сжала пальцы так, что им стало больно.
– Оставь меня в покое, Макс.
Он остановился в сантиметре за ее спиной. Она чувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах его кожи, смешанный с дымным ароматом дорогого виски и чего-то неуловимого, что было присущно только ему – Максу. Дыхание застряло у нее в горле.
– Ни за что, милая. К тому же, ты сама объявила мне войну, – прошептал он так близко, что его губы почти касались ее уха. Его дыхание обожгло ее кожу. – А на войне оставить врага в своём тылу было бы ошибкой. Чего ты хотела добиться своим посланием? Чтобы я приполз к тебе на коленях? Или чтобы я окончательно сорвался и придушил тебя здесь, на этой террасе, на глазах у всего Нью-Йорка?
Она резко обернулась, и тут же пожалела. Он был слишком близко. Слишком огромен, слишком реален. Лунный свет выхватывал из темноты резкие черты его лица, делая его похожим на изваяние из мрамора и ярости. Его глаза в свете луны горели, как угли, впиваясь в нее, пожирая ее страх, ее ненависть, ее… желание и её любовь.
– Я хотела, чтобы ты увидел, что я больше не та испуганная девочка, которую ты можешь запугивать и унижать! – выдохнула она, ее голос дрожал, выдавая ее волнение или может быть страх, вопреки всем усилиям.
– О, я вижу, – он медленно, почти лениво провел пальцем по ее обнаженному плечу. Она вздрогнула, как от удара током. – Я вижу, как ты дрожишь. Вижу, как блестят твои глаза. Вижу, как ты ненавидишь меня. Это все, что у тебя есть? Ненависть, Лана?
Его рука скользнула к ее шее, большая ладонь обхватила ее горло, не сдавливая, просто чувствуя бешеную пульсацию крови под тонкой кожей. Ее зрачки расширились. Она была в ловушке. Между холодным камнем парапета и раскаленным телом мужчины, который был ее проклятием и ее единственным спасением.
– Отпусти меня, – прошептала она, но это звучало как мольба, а не приказ.
– Нет, – его ответ был тихим и окончательным. – Ты сама пришла на этот бал. Ты нарядилась в это платье чтобы сводить мужчин с ума – его взгляд скользнул вниз, по тончайшему серебру, облегающему ее грудь, и в ее животе все сжалось от сладкого, запретного ужаса.
– …которое не оставляет загадки для воображения и заставляет меня представлять, каково это – срывать его с тебя.
И прежде, чем она успела что-то сказать, его губы нашли ее.
Это не был поцелуй. Это было завоевание. Наказание. Отмщение. Его рот грубо прижался к ее, требуя, отнимая, выжигая изнутри все, кроме него самого. В нем не было ни капли нежности, только дикая, первобытная ярость и та самая всепоглощающая боль, что свела их с ума обоих. А ещё в нём была похоть, всепоглощающая животная страсть, которая могла заставить его стать перед ней на колени.
Она пыталась сопротивляться. Сжала кулаки, пытаясь оттолкнуть его, но ее руки бессильно уперлись в его грудь. Ее тело, предательское, помнящее каждое его прикосновение, ответило ему вспышкой ослепительного, стыдного жара. Слезы покатились по ее щекам, смешиваясь со вкусом его отчаяния и ее собственного поражения.
Он оторвался, тяжело дыша. Его глаза пылали совсем близко.
– Вот он, твой ответ, – прошипел он, его голос был хриплым от страсти и ненависти. – Ты можешь ненавидеть меня всеми фибрами души. Но твое тело, твое тело помнит, что оно принадлежит мне. Оно тоскует по мне. Оно горит для меня.
Его рука соскользнула с ее шеи, скользнула вниз по шёлку, обжигая ее даже через ткань. Он притянул ее к себе еще ближе, и она почувствовала его мощное возбуждение, его готовность здесь и сейчас взять то, что он считал своим по праву.
– Макс, нет… – ее протест был слабым, потерявшимся в пространстве между их губами. – Нас могут увидеть.
– Пусть видят, – его губы снова нашли ее шею, его зубы слегка сжали кожу, и она застонала, не в силах сдержаться. – Пусть весь мир видит, что ты моя. Моя боль., моя страсть. Моя одержимость. Моя маленькая львица, из-за которой я схожу с ума.
Его руки скользили по ее телу, властные, требовательные, срывая с нее последние остатки воли. Она тонула в нем, в этом море боли и страсти, часть ее отчаянно хотела утонуть, перестать бороться, просто… чувствовать.
Но в этот миг из зала донеслись взрыв смеха и звон бокалов. Искусственный, фальшивый звук реального мира.
Она замерла. Он тоже. Его дыхание было горячим у нее на коже.
Он отстранился, всего на дюйм, но этого было достаточно, чтобы ледяной воздух ворвался между ними. Он смотрел на нее — на ее заплаканное лицо, на распухшие от его поцелуя губы, на глаза, полные смятения и стыда.
И в его взгляде что-то надломилось. Ярость отступила, обнажив бездонную, невыносимую усталость и ту боль, которую он так старательно пытался ей причинить.
– Иди к Дьяволу, Лана, – хрипло выдохнул он. – Иди в ад и забери меня с собой, потому что, если ты не заберёшь меня я сам приду за тобой и утащу туда откуда ты уже не сможешь вернуться.
Он резко развернулся и ушел, его темная фигура растворилась в дверном проеме, оставив ее одну на террасе – разбитую, дрожащую, с губами, до сих пор горящими от его поцелуя, и с душой, разорванной на две части, ни одна из которых уже не знала, где правда, а где ложь.
Война продолжалась. Но теперь поле боя проходило прямо через ее сердце.
Лана не знала, сколько времени простояла там, у парапета, пытаясь привести в порядок дыхание и остановить дрожь в коленях. Воздух все еще был напоен им – его гневом, его болью, его губами на ее коже. Она механически провела пальцами по своим запястьям, словно пытаясь стереть невидимые следы его хватки, но они въелись глубже, под кожу, в самое нутро.
Ей нужно было бежать. Спрятаться. Исчезнуть из этого ослепительного кошмара.
Она сделала шаг к дверям, поправляя сбившееся платье, и замерла.
В арочном проеме, опершись о косяк, стояла Карина. Освещенная мягким светом из зала, она выглядела как изваяние – прекрасное, холодное и безжалостное. В одной руке она держала бокал с шампанским, другой медленно вращала телефон. На ее губах играла тонкая, ядовитая улыбка.
– Ну что, милая, – ее голос прозвучал тихо, но с убийственной четкостью, – довольна экскурсией по террасе? Нью-Йорк славится своими захватывающими видами.
Лана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она все видела.
– Карина, это не то, что ты подумала… – начала она, но голос предательски дрогнул.
– О, я думаю, я подумала именно то, что и должна была подумать, – Карина сделала небольшой глоток, ее глаза не отрывались от Ланы, изучая каждую деталь ее растерянного вида – распухшие губы, разметавшиеся волосы, блеск непросохших слез на щеках.
– Мой муж, судя по всему, решил провести частный аудит активов семьи Сеймур. Очень, очень настойчивый аудит. Я надеюсь, ты осталась довольна его вниманием?
Ее слова были облечены в светскую шелковую обертку, но каждый слог был отточен, как лезвие.
– Он ненавидит меня, – выдохнула Лана, чувствуя, как жгучий стыд подступает к горлу. – Это была не страсть, это была ярость.
– Милая Лана, – Карина фальшиво-сочувственно наклонила голову, – какая же ты наивная. Ты до сих пор не поняла? Для такого мужчины, как Макс, нет разницы. Ненависть, страсть, ярость, одержимость – для него это все стороны одной медали. Медали под названием «ты». И это, признайся, должно льстить твоему самолюбию. Пусть даже и такому провинциальному.
Она оттолкнулась от косяка и сделала несколько шагов вперед, ее каблуки гулко стучали по каменным плитам.
Отец настоял на этом выходе. «Нужно показать лицо, дочка. Нельзя прятаться. Мы Сеймуры. Древний аристократический род мой отец был герцогом, так же, как и дед Максимилиана Рудклифа. Так же как и я теперь. Для нас создавались несколько дворянских титулов, твоя бабушка была маркиза Хартфилд. Ты не просто девочка с улицы.
Но она по-прежнему чувствовала себя не дочерью могущественного клана, а ягненком, приведенным на заклание. Каждый смех за спиной заставлял ее вздрагивать. Каждый взгляд, скользивший по ней, казался оценивающим и осуждающим. Она искала в толпе одно-единственное лицо, одновременно желая и боясь его увидеть.
Джеймс Сеймур, безупречный в смокинге, стоял рядом, беседуя с мэром. Но его взгляд был напряжен, а улыбка – лишь хорошо отрепетированной маской. Война с Рудклифом истощала его силы, и это было заметно лишь таким, как Лана, кто знал его по-настоящему.
В это время у входа в музей остановился лимузин чернее ночи. Из него вышла сначала Карина. Она была ослепительна в платье из чистого серебра, которое облегало ее фигуру, как вторая кожа. Ее волосы были убраны в безупречную гладкую прическу, обнажая длинную, высокомерную шею. Она была олицетворением холодной, неприступной власти.
За ней вышел Макс. Во всем черном. Смокинг, подчеркивавший его широкие плечи и мощную фигуру, делал его похожим на хищника, нарядившегося для бала. Его глаза, скрытые непроницаемой маской светского равнодушия, мгновенно просканировали пространство, выискивая добычу. Он предложил руку Карине. Та взяла ее с торжествующим видом, гордо вскинув подбородок. Они были идеальной парой. Золото и сталь. Лед и пламя, скрытое подо льдом.
Их появление вызвало заметную волну. Шепоты стали громче. Взгляды – более голодными. Рудклиф здесь и не один, а со своей загадочной женой.
Макс вел Карину по пандусу, механически кивая знакомым, отвечая на реплики. Его внимание было приковано к одной точке – к нежно персиковому пятну, прикрытому серебром.
Он увидел ее. Задолго до того, как она его заметила. Он видел, как она нервно поправила прядь волос, как прижала руки к животу. Видел бледность ее кожи на фоне персика. Каждый его нерв натянулся, как струна. Воспоминания о той ночи, когда они были вместе, о ее теле под ним, о ее губах, смешались с ядовитым сладострастием и его ненавистью.
Карина, чувствуя его внезапную напряженность, проследила за его взглядом. Ее глаза сузились.
– Кого это ты там высмотрел, дорогой? – ее голос был сладок, как шёлк, натянутый на лезвие.
– Никого особенного, – отрезал он, но было уже поздно.
Лана почувствовала его взгляд на себе, прежде чем увидела. Это было физическое ощущение – жгучее, пронзительное, как удар током. Она медленно обернулась.
Их взгляды встретились через все пространство зала, через толпу, через музыку и смех. Время остановилось. Для него – она была центром бури, единственной реальностью в этом фальшивом карнавале. Для нее – он был воплощением кошмара, который пришел, чтобы добить ее на глазах у всего города.
Он видел, как ее глаза расширились от ужаса, как она инстинктивно сделала шаг назад, к отцу.
И в этот момент Карина тоже ее узнала. Ее идеально подведенные глаза сверкнули холодным любопытством, а затем – гневом. Но она быстро справилась с собой и превратила его в восторженную маску.
– Боже мой, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, жгучая заинтересованность. – Лана Лемман? Невероятно. Как эта простушка попала сюда?
Она повернулась к Максу, и ее улыбка стала острой, как бритва.
– Дорогой, ты помнишь Лану? Конечно же помнишь, она некоторое время жила в твоём доме. Мы просто обязаны подойти и поздороваться. Какая неожиданная встреча.
Она потянула его за руку, не оставляя ему выбора. Макс позволил ей вести себя, его лицо было каменной маской, но внутри бушевал ад. Его жена вела его прямо к женщине, которая была причиной его безумия. К женщине, которую он унижал два дня назад. К дочери человека, которого он ненавидел и почти уничтожил.
Джеймс Сеймур, заметив их приближение, резко оборвал разговор с мэром. Его лицо стало суровым. Он шагнул вперед, слегка заслонив собой Лану, принимая боевую стойку патриарха, защищающего своего львёнка.
Четыре человека сошлись в центре белой спирали музея. Музыка играла, шампанское текло рекой, но вокруг них образовался пузырь ледяной, звенящей тишины.
– Мистер Сеймур, позвольте представиться, – первым нарушил молчание Макс, его голос был низким и опасным, как скрежет камня по камню. – Максимилиан Рудклиф.
– Какое неожиданное удовольствие, граф.
Карина, игнорируя мужчин, сделала шаг к Лане.
– Лана, милая! невероятно увидеть тебя здесь! – она воздушно поцеловала ее в щеку, не касаясь кожи. – Ты прекрасно выглядишь. Я слышала, ты теперь в Нью-Йорке? А я вот приехала к мужу. Ты, помнишь Макса он пришёл к нам учиться на четвёртом курсе и был президентом студенческого совета. А ещё он возглавил «Братство Ль…
–Я тоже рада тебя видеть. – Оборвала её на полуслове Лана.
Карина недовольно поджала губы.
Ее взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по платью, украшениям, бывшей «подруги» оценивая, вычисляя. Лана чувствовала себя букашкой под микроскопом, её трудно было обмануть наигранной радостью. Она помнила, как ненавидела её Карина, когда поняла, что они с Максом пара.
– И, да я теперь живу здесь.
– О, как мило! – воскликнула Карина. – А это, должно быть, твой...? – она обвела рукой Джеймса, демонстративно не зная, кто он.
– Мой отец, – тихо сказала Лана. – Джеймс Сеймур.
На лице Карины на секунду отразилось самое настоящее, неподдельное изумление. Сеймур? В узких кругах это была довольно известная фамилия.? Лана Лемман, та которую считали безродной простушкой оказалась дочерью герцога Сеймура, в то время как её отец всего лишь был виконтом.
Ее мозг заработал с бешеной скоростью. Внезапно множество разрозненных фактов сложились в единую, шокирующую картину.
И ее идеально накрашенные губы растянулись в самой ослепительной улыбке, на которую эта акула была способна. Игра внезапно стала невероятно интересной.
– О, какая потрясающая новость! – воскликнула она, кладя руку на согнутый локоть Макса, незаметно сжимая его.
Макс молчал. Его взгляд плавно перетёк с Джеймса на Лану. И тот, кто умел читать по лицам мог прочесть в его взгляде ненависть, и боль, неистовую запретную страсть, и обещание той самой войны, которую она ему посулила.
Бал только начался. И львы вышли на арену.
Прода от 18.12.2025, 12:15
ГЛАВА 22
Воздух на террасе музея был прохладным и свежим после душной, напоенной духами и притворством атмосферы зала. Некоторое время спустя устав от шума, Лана стояла у парапета, вцепившись пальцами в холодный камень, пытаясь загнать обратно в грудь вырвавшееся на свободу сердце. Оно билось о ребра, как птица о стекло, – отчаянно и безнадежно. Отсюда, с высоты, огни города казались чужими и безразличными, как звезды. Она закрыла глаза, но под веками тут же вспыхнуло его лицо – искаженное ненавистью, болью, невыносимой, всепоглощающей страстью.
Он нашел ее. Как всегда. Безошибочным чутьем хищника, идущего по кровавому следу.
Она услышала его шаги. Тяжелые, уверенные, отмеряющие расстояние между ними с неумолимой точностью. Она не обернулась. Не могла. Каждый мускул ее тела напрягся в ожидании.
– Ты пустилась в бегство, маленькая львица? – его голос прокатился по ее коже низким, вибрирующим бархатом, в котором таилась насмешка и нечто более темное, более опасное. – Или ты специально выманивала меня из зала?
Она сжала пальцы так, что им стало больно.
– Оставь меня в покое, Макс.
Он остановился в сантиметре за ее спиной. Она чувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах его кожи, смешанный с дымным ароматом дорогого виски и чего-то неуловимого, что было присущно только ему – Максу. Дыхание застряло у нее в горле.
– Ни за что, милая. К тому же, ты сама объявила мне войну, – прошептал он так близко, что его губы почти касались ее уха. Его дыхание обожгло ее кожу. – А на войне оставить врага в своём тылу было бы ошибкой. Чего ты хотела добиться своим посланием? Чтобы я приполз к тебе на коленях? Или чтобы я окончательно сорвался и придушил тебя здесь, на этой террасе, на глазах у всего Нью-Йорка?
Она резко обернулась, и тут же пожалела. Он был слишком близко. Слишком огромен, слишком реален. Лунный свет выхватывал из темноты резкие черты его лица, делая его похожим на изваяние из мрамора и ярости. Его глаза в свете луны горели, как угли, впиваясь в нее, пожирая ее страх, ее ненависть, ее… желание и её любовь.
– Я хотела, чтобы ты увидел, что я больше не та испуганная девочка, которую ты можешь запугивать и унижать! – выдохнула она, ее голос дрожал, выдавая ее волнение или может быть страх, вопреки всем усилиям.
– О, я вижу, – он медленно, почти лениво провел пальцем по ее обнаженному плечу. Она вздрогнула, как от удара током. – Я вижу, как ты дрожишь. Вижу, как блестят твои глаза. Вижу, как ты ненавидишь меня. Это все, что у тебя есть? Ненависть, Лана?
Его рука скользнула к ее шее, большая ладонь обхватила ее горло, не сдавливая, просто чувствуя бешеную пульсацию крови под тонкой кожей. Ее зрачки расширились. Она была в ловушке. Между холодным камнем парапета и раскаленным телом мужчины, который был ее проклятием и ее единственным спасением.
– Отпусти меня, – прошептала она, но это звучало как мольба, а не приказ.
– Нет, – его ответ был тихим и окончательным. – Ты сама пришла на этот бал. Ты нарядилась в это платье чтобы сводить мужчин с ума – его взгляд скользнул вниз, по тончайшему серебру, облегающему ее грудь, и в ее животе все сжалось от сладкого, запретного ужаса.
– …которое не оставляет загадки для воображения и заставляет меня представлять, каково это – срывать его с тебя.
И прежде, чем она успела что-то сказать, его губы нашли ее.
Это не был поцелуй. Это было завоевание. Наказание. Отмщение. Его рот грубо прижался к ее, требуя, отнимая, выжигая изнутри все, кроме него самого. В нем не было ни капли нежности, только дикая, первобытная ярость и та самая всепоглощающая боль, что свела их с ума обоих. А ещё в нём была похоть, всепоглощающая животная страсть, которая могла заставить его стать перед ней на колени.
Она пыталась сопротивляться. Сжала кулаки, пытаясь оттолкнуть его, но ее руки бессильно уперлись в его грудь. Ее тело, предательское, помнящее каждое его прикосновение, ответило ему вспышкой ослепительного, стыдного жара. Слезы покатились по ее щекам, смешиваясь со вкусом его отчаяния и ее собственного поражения.
Он оторвался, тяжело дыша. Его глаза пылали совсем близко.
– Вот он, твой ответ, – прошипел он, его голос был хриплым от страсти и ненависти. – Ты можешь ненавидеть меня всеми фибрами души. Но твое тело, твое тело помнит, что оно принадлежит мне. Оно тоскует по мне. Оно горит для меня.
Его рука соскользнула с ее шеи, скользнула вниз по шёлку, обжигая ее даже через ткань. Он притянул ее к себе еще ближе, и она почувствовала его мощное возбуждение, его готовность здесь и сейчас взять то, что он считал своим по праву.
– Макс, нет… – ее протест был слабым, потерявшимся в пространстве между их губами. – Нас могут увидеть.
– Пусть видят, – его губы снова нашли ее шею, его зубы слегка сжали кожу, и она застонала, не в силах сдержаться. – Пусть весь мир видит, что ты моя. Моя боль., моя страсть. Моя одержимость. Моя маленькая львица, из-за которой я схожу с ума.
Его руки скользили по ее телу, властные, требовательные, срывая с нее последние остатки воли. Она тонула в нем, в этом море боли и страсти, часть ее отчаянно хотела утонуть, перестать бороться, просто… чувствовать.
Но в этот миг из зала донеслись взрыв смеха и звон бокалов. Искусственный, фальшивый звук реального мира.
Она замерла. Он тоже. Его дыхание было горячим у нее на коже.
Он отстранился, всего на дюйм, но этого было достаточно, чтобы ледяной воздух ворвался между ними. Он смотрел на нее — на ее заплаканное лицо, на распухшие от его поцелуя губы, на глаза, полные смятения и стыда.
И в его взгляде что-то надломилось. Ярость отступила, обнажив бездонную, невыносимую усталость и ту боль, которую он так старательно пытался ей причинить.
– Иди к Дьяволу, Лана, – хрипло выдохнул он. – Иди в ад и забери меня с собой, потому что, если ты не заберёшь меня я сам приду за тобой и утащу туда откуда ты уже не сможешь вернуться.
Он резко развернулся и ушел, его темная фигура растворилась в дверном проеме, оставив ее одну на террасе – разбитую, дрожащую, с губами, до сих пор горящими от его поцелуя, и с душой, разорванной на две части, ни одна из которых уже не знала, где правда, а где ложь.
Война продолжалась. Но теперь поле боя проходило прямо через ее сердце.
Прода от 19.12.2025, 11:19
ГЛАВА 23
Лана не знала, сколько времени простояла там, у парапета, пытаясь привести в порядок дыхание и остановить дрожь в коленях. Воздух все еще был напоен им – его гневом, его болью, его губами на ее коже. Она механически провела пальцами по своим запястьям, словно пытаясь стереть невидимые следы его хватки, но они въелись глубже, под кожу, в самое нутро.
Ей нужно было бежать. Спрятаться. Исчезнуть из этого ослепительного кошмара.
Она сделала шаг к дверям, поправляя сбившееся платье, и замерла.
В арочном проеме, опершись о косяк, стояла Карина. Освещенная мягким светом из зала, она выглядела как изваяние – прекрасное, холодное и безжалостное. В одной руке она держала бокал с шампанским, другой медленно вращала телефон. На ее губах играла тонкая, ядовитая улыбка.
– Ну что, милая, – ее голос прозвучал тихо, но с убийственной четкостью, – довольна экскурсией по террасе? Нью-Йорк славится своими захватывающими видами.
Лана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она все видела.
– Карина, это не то, что ты подумала… – начала она, но голос предательски дрогнул.
– О, я думаю, я подумала именно то, что и должна была подумать, – Карина сделала небольшой глоток, ее глаза не отрывались от Ланы, изучая каждую деталь ее растерянного вида – распухшие губы, разметавшиеся волосы, блеск непросохших слез на щеках.
– Мой муж, судя по всему, решил провести частный аудит активов семьи Сеймур. Очень, очень настойчивый аудит. Я надеюсь, ты осталась довольна его вниманием?
Ее слова были облечены в светскую шелковую обертку, но каждый слог был отточен, как лезвие.
– Он ненавидит меня, – выдохнула Лана, чувствуя, как жгучий стыд подступает к горлу. – Это была не страсть, это была ярость.
– Милая Лана, – Карина фальшиво-сочувственно наклонила голову, – какая же ты наивная. Ты до сих пор не поняла? Для такого мужчины, как Макс, нет разницы. Ненависть, страсть, ярость, одержимость – для него это все стороны одной медали. Медали под названием «ты». И это, признайся, должно льстить твоему самолюбию. Пусть даже и такому провинциальному.
Она оттолкнулась от косяка и сделала несколько шагов вперед, ее каблуки гулко стучали по каменным плитам.
