Макс остался один. Он снова подошел к окну.
– Удивишься ли ты, маленькая львица? – прошептал он. – Или ты уже давно ждёшь этого подарка?»
Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной – напряженной, вибрирующей, как струна перед ударом.
Макс подошел к стеклянной стене и положил ладонь на холодное стекло, как будто через него мог ощутить ее присутствие в городе.
– Ненависть, говоришь? – прошептал он в пустоту. – Нет, моя дорогая. Это не ненависть. Это нечто гораздо более интересное.
И впервые за долгие недели его глаза блестели не от безумия, а от живого, неподдельного интереса.
В его голове пронеслись образы. Воспоминания из подвала. Не ее лицо тогда, а его. Его боль. Его унижение. И ее глаза в полумраке.
Он сжал кулак, костяшки побелели от натуги.
– Ты не мстишь мне, – его голос прозвучал громче, обращаясь к ее призраку. – Ты доказываешь. Себе. Мне. Всему миру. Что ты не та слабая девочка, которая наслаждалась, как мать... – он заставил себя выдохнуть, сжимая веки. – Все эти годы ты носила это в себе. А теперь решила вытащить это наружу, превратив в сталь.
Он открыл глаза. В их глубине пылал тот самый «живой интерес», что видел Люк, но это был не азарт охотника. Это было одержимое любопытство алхимика, наблюдающего, как обычный металл плавится в тигле, чтобы стать чем-то новым, прекрасным и ужасным.
– Ты используешь мою же тактику против меня, – продолжил он, и на его губах появилась та самая опасная, хищная улыбка. – Я хотел уничтожить тебя, чтобы стереть ту боль. А ты хочешь уничтожить меня, чтобы стереть свою вину. Свою слабость. Свое соучастие. Мы – одно целое, Лана. Мы всегда им были. Две стороны одной медали. Жертва и свидетель. Мучитель и спаситель. Теперь – разрушитель и созидатель.
Он отхлебнул виски, но это был не глоток отчаяния. Это был тост.
– Ты думаешь, это война? – усмехнулся он. – Это химия. Мы бросаем в горнило друг друга всю нашу боль, всю ненависть, всю эту грязь прошлого. И я буду жать, пока ты не перестанешь быть Сеймур. Пока ты не перестанешь быть Лемман. Пока от тебя останется только суть и ты на коленях приползёшь ко мне просить прощения.
Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в будущее, которое виделось только ему.
– ...только тогда я возьму то, что всегда было моим. Не компанию твоего отца. Не твое тело. Твою душу. Выкованную в этой войне. Закаленную мной.
Он повернулся от окна, его лицо было спокойно и страшно в своем абсолютном, безумном убеждении.
– Руби себе хвост, маленькая львица. Беги по кругу. Нападай на моих пешек. Ты лишь закаляешь себя для меня. Готовишь себя стать тем, кто сможет вынести меня. Кто сможет понять. Кто сможет остаться и не сломаться рядом со мной.
Он подошел к бару и налил еще виски. Но не пил. Просто смотрел на темную жидкость, в которой отражался свет города.
– Люк ищет твоего куратора... – прошептал он. – Глупец. Твой единственный куратор – это я. Все, что ты делаешь – это ответ на мой вызов. Танец, в котором я веду.
Его телефон вибрировал. Сообщение от Люка: «Курьер с «подарком» выехал. Ждите реакции».
Макс прочел и стер сообщение. Ему было неинтересно. Пусть Люк играет в свои шпионские игры. Он смотрел на город, представляя, как она там, в своей башне, дрожит от ярости и решимости.
– Танцуй, моя прекрасная, – прошептал он. – Танцуй для меня. Скоро музыка сменится. И мы закружимся в последнем, самом страстном танце. Без зрителей. Без масок. Без права на ошибку.
И в тишине его логова это звучало не как угроза. Как обетование. Как единственная истина, в которую он верил.
Охота действительно началась. Но он охотился не за трофеем. Он охотился за своим счастьем. И был готов сжечь весь мир, чтобы вновь его создать.
Квартира Ланы была погружена в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов. Она сидела за своим огромным бюро, пытаясь вникнуть в отчеты «Альфа-группы». Цифры и графики расплывались перед глазами. За день она пересекла Рубикон, превратившись из жертвы в палача. На губах еще стоял привкус железа – вкус власти и вины.
Тишину нарушил звонок домофона. На экране – лицо консьержа.
– Мисс Сеймур, к вам курьер. Доставка с пометкой «Конфиденциально. Лично в руки». Без опознавательных знаков.
Тревога, холодная и острая, кольнула ее под ложечкой. Она не ждала посылок.
– Пропустите его.
Минуту спустя лифт доставил на ее этаж молодого человека в абсолютно нейтральной форме. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Он молча вручил ей продолговатую коробку из темного, потертого дерева, странно тяжелую для своих размеров. Взял роспись на электронном планшете и исчез так же бесшумно, как и появился.
Лана заперла дверь на все запоры и отнесла коробку в кабинет. Поставив её на стол некоторое время молча стояла рядом, боясь к ней прикоснуться. Это была не деловая корреспонденция. Это было что-то иное. Личное и возможно очень опасное.
Сделав глубокий вдох, она дрожащими пальцами отщелкнула медную застежку и приподняла крышку.
Внутри, на черном бархате, лежал предмет.
Ржавый, испещренный шрамами времени и боли, но узнаваемый с первого взгляда. Обломок кандалов. Тяжелый, грубый, с неестественным изломом на конце, вместо него когда-то был замок.
Воздух вырвался из ее легких со свистом. Сердце застучало где-то в горле, громко, бешено, неровно. В висках запульсировала кровь.
Он. Это мог прислать только он.
Она не заметила, как отшатнулась и упала в кресло. В глазах потемнело, а в ушах поднялся шум – нарастающий, оглушительный, состоящий из скрежета металла, собственного детского всхлипа и его прерывистого, хриплого дыхания там, в темноте.
«Держи... крепче! Я почти... почти смог, я открыл его...»
Ее пальцы, холодные и влажные, сами потянулись к цепи. Прикосновение к шершавому, холодному металлу обожгло, как раскаленное железо. Она ждала угроз. Ждала новой атаки на бизнес. Ждала компромата.
Но этот удар. Он был точен и изящен, как и хотел того Макс. Он бил не в бизнес-леди, не в мстительницу. Он бил прямо в ту шестилетнюю девочку, которая до сих пор жила в ней, придавленная ужасом и виной.
Он не просто напоминал. Он присваивал себе их общую трагедию. Владел ею. Он физически держал в руках символ их самого страшного часа и теперь швырял его ей в лицо, как вызов.
Ярость, холодная и всепоглощающая, затопила ее, смывая первый шок. Слезы гнева и беспомощности выступили на глазах, но она с яростью смахнула их тыльной стороной ладони.
– Нет, – прошипела она в тишину кабинета, сжимая цепь в кулаке так, что ржавые звенья впились в кожу. – Нет. Ты не отнимешь и это у меня. Ты не станешь хозяином моего прошлого.
Она не выбросила цепь. Она бережно, почти с болезненной нежностью, положила ее обратно в коробку и захлопнула крышку. Не для того, чтобы спрятать. Чтобы законсервировать боль. Чтобы этот удар не расползся, а остался сконцентрированным, как яд в колбе.
Она подошла к окну, глядя на ночной город, где-то совсем недалеко в своей башне сидел он. Ее лицо в отражении стекла было искажено не болью, а новой, леденящей решимостью.
Он хотел напомнить ей, кто она? Он напомнил. Не ту, кем она стала. А ту, которая, спасая его едва не сгорела в том аду.
Она взяла свой личный телефон, достала из сумочки и сфотографировала единственный предмет, который всегда носила с собой, с того дня, как память вернулась к ней. Старую, ржавую заколку. Не ту, что спасла ему жизнь, та была безвозвратно утеряна, а другую, но очень похожую и хранившуюся в её сумочке как память о той трагедии.
Она отправила фото на номер, с которого пришло когда-то его первое сообщение с угрозами. Без подписи. Только изображение и несколько строк.
«Ты прислал мне оковы. Я пришлю тебе ключ. Посмотрим, что для тебя важнее — память о неволе или память об освобождении».
Лана вышла на балкон. Мысли вместе с воспоминаниями закружили в голове.
«Он думает, что, прислав это железо, поставил меня на колени? Что я увижу в этом куске железа только боль и свои детские слезы? Он ошибается. Я вижу в этой ржавой цепи не свое поражение. Я вижу свою победу. Ту самую, что одержала тогда, шестилетняя и испуганная, сумевшая обмануть бдительность матери и принести ему этот кусок металла, ставший ключом. Он прислал мне не символ моей слабости. Он прислал мне доказательство моей силы, о которой сам же и забыл. Пусть смотрит на свою заколку и помнит. Помнит, что обязан свободой той, кого теперь пытается заковать в новые цепи ненависти и боли. Но я уже ломала однажды оковы на его ногах. Справилась тогда справлюсь и сейчас.
Его телефон, лежащий на каминной полке, издал сигнал нарушая тишину пентхауса. Одно единственное сообщение. Фото.
Он взял аппарат в руку. Экран осветил его суровое, неподвижное лицо. И он увидел заколку. Ту самую, что стала границей между жизнью и смертью, между вечным мраком подвала и другим мраком, в котором он жил все эти годы. Его пальцы нажали на стекло так, что оно затрещало. Не от ярости. От чего-то острого и жгучего, ворвавшегося в грудь подобно штыку. Он ждал чего угодно. Гневного звонка. Мольбы. Новых угроз. Но не этого. Не этого немого напоминания о том, что после заточения его ждало освобождение. "Умно, маленькая львица, – пронеслось в голове, и в уголке его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы его лицо не окаменело от напряжения. – Очень умно. Ты берешь мое оружие и обращаешь его против меня".
Он не отпускал телефон, вглядываясь в каждую царапину на металле, в каждую крупинку ржавчины. Он вспомнил ее точный вес в ладони. Вспомнил, как она царапала кожу, когда он с безумной надеждой вставлял ее в замок. И этот призрачный след его пальцев на холодном металле жёг его сейчас сильнее, чем любое пламя. Только не помнил, как эта заколка, благодаря которой она смог открыть замок кандалов и спастись, оказалась в его руках. Возможно, Лана знала это, но он не собирался спрашивать её. Его память сама должна открыть ему эту тайну.
Он проиграл этот раунд. Чисто. Безоговорочно. И впервые за долгое время он почувствовал не ярость. Он почувствовал... азарт.
«Ты прислал мне оковы. Я пришлю тебе ключ. Посмотрим, что для тебя важнее – память о неволе или память об освобождении.»
Война только что перешла на новый, куда более личный и опасный уровень. И теперь в ней не было места правилам. Только боль. И та одержимость, что связывала их прочнее любой цепи.
Пентхаус Макса снова напоминал штаб-квартиру полководца перед решающей битвой, но на этот раз битва велась не на биржевых графиках. На огромном интерактивном экране вместо котировок акций «ФармИндастриз» были выведены сканированные копии архивных документов с гербовой печатью Скотленд-Ярда.
Макс стоял перед экраном, вглядываясь в расплывчатые, набранные на машинке строчки. Воздух был густ от напряженного молчания. Рядом, сохраняя почтительную дистанцию, замер Люк.
– Это все, что удалось найти в закрытых архивах, сэр, – доложил Люк. – Официальная версия. Несчастный случай. Неисправность электропроводки. Пожар унёс с собой жизни хозяйки дома миссис Сары Сеймур и её дочери шестилетней Миланы Сеймур.
Макс не отреагировал. Его взгляд скользил по строчкам, выискивая зацепку, нестыковку. Его пальцы сжаты в кулаки за спиной.
–До конца ничего не было выявлено. Расследование было закрыто. Слишком влиятельная семья. Слишком много шума.
– Кто закрыл? – резко спросил Макс.
– По указанию сверху. Из министерства.
Макс прошелся по кабинету. Его мозг работал с бешеной скоростью, складывая пазл. В голове звучали слова Ланы: «Ты должен вспомнить! Я пыталась остановить ее! Я кричала тебе «беги»!» Он всегда считал это ложью. Отчаянной попыткой оправдаться. Но что, если…
– Джеймс Сеймур, – произнес он вслух, обращаясь больше к себе, чем к Люку. – Где он был в это время? Есть что-то об этом.
– Да.
Люк сделал несколько прикасаний к планшету. На экране появилась новая папка – служебные записи, визовые отметки.
– Согласно официальным документам МИДа, в тот период и в предыдущие полгода Джеймс Сеймур находился в Брюсселе, исполняя обязанности торгового представителя, а по сути – посла. За этот период он возвращался в Лондон лишь три раза. Первый раз на день рождения дочери, второй раз день рождения жены и третий его вызывали в МИД. Все три раза он находился в Лондоне не более суток. Есть его показания. Он прилетел на следующий день. Он был в самолёте, когда ему сообщили о смерти жены и дочери.
Макс замер. Словно глыба льда сдвинулась в его груди, с треском и скрежетом. Весь его мир, вся картина реальности, построенная на ненависти, дала крен.
Он не знал.
Он мог не знать.
Фраза гудела в голове, как навязчивый звон. Всю свою жизнь он ненавидел Джеймса Сеймура за то, что тот позволил этому случиться. За то, что это по его указке, из-за ненависти к его семье, он, Макс был похищен. Он был в его глазах соучастником. Сколько он себя помнил, его дед и отец втолковывали в его голову ненависть к Джеймсу Сеймуру и членам его семьи, жене и дочери.
А он… мог не знать.
И почему поступил приказ из министерства закрыть это дело? Всё просто, самый главный человек в министерстве был членом Братства Львов и не мог не выполнить приказ если он исходил из уст президента Братства, то есть Уильяма Рудклифа, отца Макса.
– Все свидетельские показания, – голос Макса прозвучал хрипло, он с трудом контролировал его ровность, – собрать. Всех, кто был в том доме или рядом с ним в тот день. Горничные, садовники, водители, соседи. Найти их. Вытащить из забытья. Купить их воспоминания. Любой ценой.
– Сэр, это было восемнадцать лет назад, – осторожно заметил Люк. – Многие могли умереть, переехать, забыть.
– Я сказал – ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! – гром прогремел в кабинете. Макс ударил кулаком по стеклянной поверхности стола, и та задрожала. Его лицо исказила гримаса неконтролируемой ярости и… надежды. Страшной, мучительной надежды, что все, во что он верил, – ложь. Должны же быть те, кто жил рядом или работал в их доме. Такой огромный дом не мог быть без прислуги. И дочь Сеймуров ей было шесть, значит у неё ещё должна была быть гувернантка. Найди их.
Они должны вспомнить! Они ДОЛЖНЫ!
Люк, не моргнув глазом, кивнул.
– Будет сделано. Я использую ресурсы Братства.
– Нет! – резко оборвал его Макс. – Без Братства. Без отца. Это… личное. Используй внешние силы. Анонимно. Я не хочу, чтобы об этом узнали отец или дед или совет Старейшин. Никто не должен знать. Никто только ты. Ты единственный кому я доверяю. Ты знаешь, что будет если я перестану доверять.
Это было беспрецедентно. Впервые Макс скрывал что-то от Братства, от собственного отца. Он нарушал главный принцип – абсолютное доверие верхушке клана. Но сейчас ему было все равно. Ему нужна была правда. Только правда.
– Иди.
Люк молча кивнул, понимая всю тяжесть этого решения. Он развернулся и вышел, оставив Макса наедине с документами на экране.
Макс подошел вплотную к светящемуся экрану, заслоняя его собой. Он водил пальцем по строчкам, где упоминалось имя Джеймса Сеймура. Брюссель. Брюссель. Брюссель.
Он не знал.
А если он не знал, тогда вся его месть, вся эта война, … всё это было основано на фундаменте лжи. Лжи, в которую он сам слепо поверил.
– Удивишься ли ты, маленькая львица? – прошептал он. – Или ты уже давно ждёшь этого подарка?»
Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной – напряженной, вибрирующей, как струна перед ударом.
Макс подошел к стеклянной стене и положил ладонь на холодное стекло, как будто через него мог ощутить ее присутствие в городе.
– Ненависть, говоришь? – прошептал он в пустоту. – Нет, моя дорогая. Это не ненависть. Это нечто гораздо более интересное.
И впервые за долгие недели его глаза блестели не от безумия, а от живого, неподдельного интереса.
В его голове пронеслись образы. Воспоминания из подвала. Не ее лицо тогда, а его. Его боль. Его унижение. И ее глаза в полумраке.
Он сжал кулак, костяшки побелели от натуги.
– Ты не мстишь мне, – его голос прозвучал громче, обращаясь к ее призраку. – Ты доказываешь. Себе. Мне. Всему миру. Что ты не та слабая девочка, которая наслаждалась, как мать... – он заставил себя выдохнуть, сжимая веки. – Все эти годы ты носила это в себе. А теперь решила вытащить это наружу, превратив в сталь.
Он открыл глаза. В их глубине пылал тот самый «живой интерес», что видел Люк, но это был не азарт охотника. Это было одержимое любопытство алхимика, наблюдающего, как обычный металл плавится в тигле, чтобы стать чем-то новым, прекрасным и ужасным.
– Ты используешь мою же тактику против меня, – продолжил он, и на его губах появилась та самая опасная, хищная улыбка. – Я хотел уничтожить тебя, чтобы стереть ту боль. А ты хочешь уничтожить меня, чтобы стереть свою вину. Свою слабость. Свое соучастие. Мы – одно целое, Лана. Мы всегда им были. Две стороны одной медали. Жертва и свидетель. Мучитель и спаситель. Теперь – разрушитель и созидатель.
Он отхлебнул виски, но это был не глоток отчаяния. Это был тост.
– Ты думаешь, это война? – усмехнулся он. – Это химия. Мы бросаем в горнило друг друга всю нашу боль, всю ненависть, всю эту грязь прошлого. И я буду жать, пока ты не перестанешь быть Сеймур. Пока ты не перестанешь быть Лемман. Пока от тебя останется только суть и ты на коленях приползёшь ко мне просить прощения.
Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в будущее, которое виделось только ему.
– ...только тогда я возьму то, что всегда было моим. Не компанию твоего отца. Не твое тело. Твою душу. Выкованную в этой войне. Закаленную мной.
Он повернулся от окна, его лицо было спокойно и страшно в своем абсолютном, безумном убеждении.
– Руби себе хвост, маленькая львица. Беги по кругу. Нападай на моих пешек. Ты лишь закаляешь себя для меня. Готовишь себя стать тем, кто сможет вынести меня. Кто сможет понять. Кто сможет остаться и не сломаться рядом со мной.
Он подошел к бару и налил еще виски. Но не пил. Просто смотрел на темную жидкость, в которой отражался свет города.
– Люк ищет твоего куратора... – прошептал он. – Глупец. Твой единственный куратор – это я. Все, что ты делаешь – это ответ на мой вызов. Танец, в котором я веду.
Его телефон вибрировал. Сообщение от Люка: «Курьер с «подарком» выехал. Ждите реакции».
Макс прочел и стер сообщение. Ему было неинтересно. Пусть Люк играет в свои шпионские игры. Он смотрел на город, представляя, как она там, в своей башне, дрожит от ярости и решимости.
– Танцуй, моя прекрасная, – прошептал он. – Танцуй для меня. Скоро музыка сменится. И мы закружимся в последнем, самом страстном танце. Без зрителей. Без масок. Без права на ошибку.
И в тишине его логова это звучало не как угроза. Как обетование. Как единственная истина, в которую он верил.
Охота действительно началась. Но он охотился не за трофеем. Он охотился за своим счастьем. И был готов сжечь весь мир, чтобы вновь его создать.
Прода от 24.12.2025, 12:47
ГЛАВА 28
Квартира Ланы была погружена в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов. Она сидела за своим огромным бюро, пытаясь вникнуть в отчеты «Альфа-группы». Цифры и графики расплывались перед глазами. За день она пересекла Рубикон, превратившись из жертвы в палача. На губах еще стоял привкус железа – вкус власти и вины.
Тишину нарушил звонок домофона. На экране – лицо консьержа.
– Мисс Сеймур, к вам курьер. Доставка с пометкой «Конфиденциально. Лично в руки». Без опознавательных знаков.
Тревога, холодная и острая, кольнула ее под ложечкой. Она не ждала посылок.
– Пропустите его.
Минуту спустя лифт доставил на ее этаж молодого человека в абсолютно нейтральной форме. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Он молча вручил ей продолговатую коробку из темного, потертого дерева, странно тяжелую для своих размеров. Взял роспись на электронном планшете и исчез так же бесшумно, как и появился.
Лана заперла дверь на все запоры и отнесла коробку в кабинет. Поставив её на стол некоторое время молча стояла рядом, боясь к ней прикоснуться. Это была не деловая корреспонденция. Это было что-то иное. Личное и возможно очень опасное.
Сделав глубокий вдох, она дрожащими пальцами отщелкнула медную застежку и приподняла крышку.
Внутри, на черном бархате, лежал предмет.
Ржавый, испещренный шрамами времени и боли, но узнаваемый с первого взгляда. Обломок кандалов. Тяжелый, грубый, с неестественным изломом на конце, вместо него когда-то был замок.
Воздух вырвался из ее легких со свистом. Сердце застучало где-то в горле, громко, бешено, неровно. В висках запульсировала кровь.
Он. Это мог прислать только он.
Она не заметила, как отшатнулась и упала в кресло. В глазах потемнело, а в ушах поднялся шум – нарастающий, оглушительный, состоящий из скрежета металла, собственного детского всхлипа и его прерывистого, хриплого дыхания там, в темноте.
«Держи... крепче! Я почти... почти смог, я открыл его...»
Ее пальцы, холодные и влажные, сами потянулись к цепи. Прикосновение к шершавому, холодному металлу обожгло, как раскаленное железо. Она ждала угроз. Ждала новой атаки на бизнес. Ждала компромата.
Но этот удар. Он был точен и изящен, как и хотел того Макс. Он бил не в бизнес-леди, не в мстительницу. Он бил прямо в ту шестилетнюю девочку, которая до сих пор жила в ней, придавленная ужасом и виной.
Он не просто напоминал. Он присваивал себе их общую трагедию. Владел ею. Он физически держал в руках символ их самого страшного часа и теперь швырял его ей в лицо, как вызов.
Ярость, холодная и всепоглощающая, затопила ее, смывая первый шок. Слезы гнева и беспомощности выступили на глазах, но она с яростью смахнула их тыльной стороной ладони.
– Нет, – прошипела она в тишину кабинета, сжимая цепь в кулаке так, что ржавые звенья впились в кожу. – Нет. Ты не отнимешь и это у меня. Ты не станешь хозяином моего прошлого.
Она не выбросила цепь. Она бережно, почти с болезненной нежностью, положила ее обратно в коробку и захлопнула крышку. Не для того, чтобы спрятать. Чтобы законсервировать боль. Чтобы этот удар не расползся, а остался сконцентрированным, как яд в колбе.
Она подошла к окну, глядя на ночной город, где-то совсем недалеко в своей башне сидел он. Ее лицо в отражении стекла было искажено не болью, а новой, леденящей решимостью.
Он хотел напомнить ей, кто она? Он напомнил. Не ту, кем она стала. А ту, которая, спасая его едва не сгорела в том аду.
Она взяла свой личный телефон, достала из сумочки и сфотографировала единственный предмет, который всегда носила с собой, с того дня, как память вернулась к ней. Старую, ржавую заколку. Не ту, что спасла ему жизнь, та была безвозвратно утеряна, а другую, но очень похожую и хранившуюся в её сумочке как память о той трагедии.
Она отправила фото на номер, с которого пришло когда-то его первое сообщение с угрозами. Без подписи. Только изображение и несколько строк.
«Ты прислал мне оковы. Я пришлю тебе ключ. Посмотрим, что для тебя важнее — память о неволе или память об освобождении».
Лана вышла на балкон. Мысли вместе с воспоминаниями закружили в голове.
«Он думает, что, прислав это железо, поставил меня на колени? Что я увижу в этом куске железа только боль и свои детские слезы? Он ошибается. Я вижу в этой ржавой цепи не свое поражение. Я вижу свою победу. Ту самую, что одержала тогда, шестилетняя и испуганная, сумевшая обмануть бдительность матери и принести ему этот кусок металла, ставший ключом. Он прислал мне не символ моей слабости. Он прислал мне доказательство моей силы, о которой сам же и забыл. Пусть смотрит на свою заколку и помнит. Помнит, что обязан свободой той, кого теперь пытается заковать в новые цепи ненависти и боли. Но я уже ломала однажды оковы на его ногах. Справилась тогда справлюсь и сейчас.
Его телефон, лежащий на каминной полке, издал сигнал нарушая тишину пентхауса. Одно единственное сообщение. Фото.
Он взял аппарат в руку. Экран осветил его суровое, неподвижное лицо. И он увидел заколку. Ту самую, что стала границей между жизнью и смертью, между вечным мраком подвала и другим мраком, в котором он жил все эти годы. Его пальцы нажали на стекло так, что оно затрещало. Не от ярости. От чего-то острого и жгучего, ворвавшегося в грудь подобно штыку. Он ждал чего угодно. Гневного звонка. Мольбы. Новых угроз. Но не этого. Не этого немого напоминания о том, что после заточения его ждало освобождение. "Умно, маленькая львица, – пронеслось в голове, и в уголке его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы его лицо не окаменело от напряжения. – Очень умно. Ты берешь мое оружие и обращаешь его против меня".
Он не отпускал телефон, вглядываясь в каждую царапину на металле, в каждую крупинку ржавчины. Он вспомнил ее точный вес в ладони. Вспомнил, как она царапала кожу, когда он с безумной надеждой вставлял ее в замок. И этот призрачный след его пальцев на холодном металле жёг его сейчас сильнее, чем любое пламя. Только не помнил, как эта заколка, благодаря которой она смог открыть замок кандалов и спастись, оказалась в его руках. Возможно, Лана знала это, но он не собирался спрашивать её. Его память сама должна открыть ему эту тайну.
Он проиграл этот раунд. Чисто. Безоговорочно. И впервые за долгое время он почувствовал не ярость. Он почувствовал... азарт.
«Ты прислал мне оковы. Я пришлю тебе ключ. Посмотрим, что для тебя важнее – память о неволе или память об освобождении.»
Война только что перешла на новый, куда более личный и опасный уровень. И теперь в ней не было места правилам. Только боль. И та одержимость, что связывала их прочнее любой цепи.
Прода от 24.12.2025, 12:53
ГЛАВА 29
Пентхаус Макса снова напоминал штаб-квартиру полководца перед решающей битвой, но на этот раз битва велась не на биржевых графиках. На огромном интерактивном экране вместо котировок акций «ФармИндастриз» были выведены сканированные копии архивных документов с гербовой печатью Скотленд-Ярда.
Макс стоял перед экраном, вглядываясь в расплывчатые, набранные на машинке строчки. Воздух был густ от напряженного молчания. Рядом, сохраняя почтительную дистанцию, замер Люк.
– Это все, что удалось найти в закрытых архивах, сэр, – доложил Люк. – Официальная версия. Несчастный случай. Неисправность электропроводки. Пожар унёс с собой жизни хозяйки дома миссис Сары Сеймур и её дочери шестилетней Миланы Сеймур.
Макс не отреагировал. Его взгляд скользил по строчкам, выискивая зацепку, нестыковку. Его пальцы сжаты в кулаки за спиной.
–До конца ничего не было выявлено. Расследование было закрыто. Слишком влиятельная семья. Слишком много шума.
– Кто закрыл? – резко спросил Макс.
– По указанию сверху. Из министерства.
Макс прошелся по кабинету. Его мозг работал с бешеной скоростью, складывая пазл. В голове звучали слова Ланы: «Ты должен вспомнить! Я пыталась остановить ее! Я кричала тебе «беги»!» Он всегда считал это ложью. Отчаянной попыткой оправдаться. Но что, если…
– Джеймс Сеймур, – произнес он вслух, обращаясь больше к себе, чем к Люку. – Где он был в это время? Есть что-то об этом.
– Да.
Люк сделал несколько прикасаний к планшету. На экране появилась новая папка – служебные записи, визовые отметки.
– Согласно официальным документам МИДа, в тот период и в предыдущие полгода Джеймс Сеймур находился в Брюсселе, исполняя обязанности торгового представителя, а по сути – посла. За этот период он возвращался в Лондон лишь три раза. Первый раз на день рождения дочери, второй раз день рождения жены и третий его вызывали в МИД. Все три раза он находился в Лондоне не более суток. Есть его показания. Он прилетел на следующий день. Он был в самолёте, когда ему сообщили о смерти жены и дочери.
Макс замер. Словно глыба льда сдвинулась в его груди, с треском и скрежетом. Весь его мир, вся картина реальности, построенная на ненависти, дала крен.
Он не знал.
Он мог не знать.
Фраза гудела в голове, как навязчивый звон. Всю свою жизнь он ненавидел Джеймса Сеймура за то, что тот позволил этому случиться. За то, что это по его указке, из-за ненависти к его семье, он, Макс был похищен. Он был в его глазах соучастником. Сколько он себя помнил, его дед и отец втолковывали в его голову ненависть к Джеймсу Сеймуру и членам его семьи, жене и дочери.
А он… мог не знать.
И почему поступил приказ из министерства закрыть это дело? Всё просто, самый главный человек в министерстве был членом Братства Львов и не мог не выполнить приказ если он исходил из уст президента Братства, то есть Уильяма Рудклифа, отца Макса.
– Все свидетельские показания, – голос Макса прозвучал хрипло, он с трудом контролировал его ровность, – собрать. Всех, кто был в том доме или рядом с ним в тот день. Горничные, садовники, водители, соседи. Найти их. Вытащить из забытья. Купить их воспоминания. Любой ценой.
– Сэр, это было восемнадцать лет назад, – осторожно заметил Люк. – Многие могли умереть, переехать, забыть.
– Я сказал – ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! – гром прогремел в кабинете. Макс ударил кулаком по стеклянной поверхности стола, и та задрожала. Его лицо исказила гримаса неконтролируемой ярости и… надежды. Страшной, мучительной надежды, что все, во что он верил, – ложь. Должны же быть те, кто жил рядом или работал в их доме. Такой огромный дом не мог быть без прислуги. И дочь Сеймуров ей было шесть, значит у неё ещё должна была быть гувернантка. Найди их.
Они должны вспомнить! Они ДОЛЖНЫ!
Люк, не моргнув глазом, кивнул.
– Будет сделано. Я использую ресурсы Братства.
– Нет! – резко оборвал его Макс. – Без Братства. Без отца. Это… личное. Используй внешние силы. Анонимно. Я не хочу, чтобы об этом узнали отец или дед или совет Старейшин. Никто не должен знать. Никто только ты. Ты единственный кому я доверяю. Ты знаешь, что будет если я перестану доверять.
Это было беспрецедентно. Впервые Макс скрывал что-то от Братства, от собственного отца. Он нарушал главный принцип – абсолютное доверие верхушке клана. Но сейчас ему было все равно. Ему нужна была правда. Только правда.
– Иди.
Люк молча кивнул, понимая всю тяжесть этого решения. Он развернулся и вышел, оставив Макса наедине с документами на экране.
Макс подошел вплотную к светящемуся экрану, заслоняя его собой. Он водил пальцем по строчкам, где упоминалось имя Джеймса Сеймура. Брюссель. Брюссель. Брюссель.
Он не знал.
А если он не знал, тогда вся его месть, вся эта война, … всё это было основано на фундаменте лжи. Лжи, в которую он сам слепо поверил.
