Ее каблуки глухо стучали по мокрому дереву, звук казался невероятно громким. С каждым шагом она приближалась к нему, к этой неподвижной, могучей фигуре.
Он не пошел ей навстречу. Не сделал ни единого жеста. Он позволил ей пройти весь этот путь самой, почувствовать каждый мучительный сантиметр расстояния, отделявшего ее старую жизнь от той пропасти, в которую она сейчас шагала.
Лана остановилась в нескольких метрах от него, сжимая руки в кулаки в карманах пальто, чтобы скрыть дрожь.
– Я здесь, – ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко в звенящей тишине. – Что ты хочешь, Макс?
Он медленно поднял голову. Свет от далекого фонаря скользнул по его скулам, высветив знакомые, жесткие линии. Но не осветил его глаз. Они оставались двумя бездонными провалами во тьме, пристально изучающими ее.
— Ты пришла, — произнес он. Его голос был низким, ровным, без единой ноты удивления или торжества. Он констатировал факт. Как будто иного исхода и не могло быть.
Лана сглотнула ком в горле, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.
— Ты прислал сообщение, — ее собственный голос прозвучал хрипло, чуть не сломался. — Я здесь. Говори, что ты хочешь.
Он ответил не сразу. Сделал шаг вперед. Она невольно отступила, почувствовав исходящую от него мощь, ту, что сводила ее с ума и пугала до дрожи. Он остановился, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку.
— Я уже получил то, что хотел, — сказал он тихо, почти интимно. Его взгляд скользнул по ее лицу, спрятанному в капюшоне, по ее сжатым в кулаки рукам. — Ты здесь.
Он снова заставил ее почувствовать себя добычей. Загнанной в угол, дрожащей от страха и чего-то другого, чего-то постыдного и сладкого. Она ненавидела его за это.
— Если ты просто хотел продемонстрировать свою власть…
— Я хочу правды, — он перебил ее, и его голос внезапно потерял всю нейтральность, в нем зазвучала сталь. — Всю правду. Не ту, что тебе рассказала твоя бабушка. Не ту, что сочинил для тебя твой отец. Ту, что здесь. — Он неожиданно приложил сжатый кулак к ее виску, и Лана вздрогнула от прикосновения холодного металла. — И здесь. — Его пальцы легли ей на грудь, чуть выше бешено колотящегося сердца. Прикосновение было обжигающим даже через слои ткани.
Она замерла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку его воли и собственного предательского тела.
— Я не знаю, о чем ты…
– Не ври мне, — его голос стал тише, но оттого еще опаснее. — Не сейчас. Не здесь. Ты боишься не меня. Ты боишься саму себя.
Он наклонился к ней так близко, что его губы почти коснулись ее щеки, а дыхание, теплое и влажное, обожгло ее кожу.
– Я дам тебе выбор, Лана, – прошептал он. – Ты можешь развернуться, уйти и ждать. Ждать, когда мой кузен или кто-то еще придет за тобой. Или… – он медленно выпрямился, и его глаза наконец-то поймали отблеск света, вспыхнув холодным голубым пламенем, – …ты можешь прямо здесь и сейчас, рассказать мне правду – его голос был низким и глухим, словно вобрал в себя весь окружающий мрак. – Я устал от лжи. От их лжи. От своей, от твоей.
Он сделал шаг вперед. Она не отступила. Грань между страхом и яростью была слишком тонка.
– Какую правду? – ее собственный голос окреп, в нем зазвучали стальные нотки. – Ту, что тебе вбили в голову с детства? Что мой отец – монстр? Что я – его грязная кровь?
– Нет, – он покачал головой. Дождь стекал с его волос по лицу, как слезы. – Правды о том, что случилось в том подвале. Не их версии. Твою. Я хочу знать твою правду.
Он достал из кармана тот самый кусок цепи. Он висел на его пальце, мрачный маятник, отсчитывающий секунды до взрыва.
– Я помню это, – прошептал он. – Помню ее тяжесть на своих ногах. Помню холод. Помню… тебя. Твои глаза в прорези двери. Они были полны ужаса. Не злорадства. Ужаса.
Лана застыла, не в силах пошевелиться. Ее собственные воспоминания хлынули на нее, затопили, лишили дара речи. Она снова увидела его – избитого, испуганного мальчика с глазами старца. Увидела свою мать – прекрасную, безумную фурию. Услышала лязг цепи.
– Я пыталась тебе помочь, – слова сорвались с ее губ, тихие, надтреснутые. – Я приносила тебе еду. Воду. Я… я украла заколку матери. Мы вместе ты и я пытались открыть замок…
Она замолчала, задыхаясь. Картина пожара, крик матери, запах гари — все это обрушилось на нее с такой силой, что она пошатнулась.
Макс стоял, не двигаясь, впитывая каждое ее слово. Его лицо было маской, но в глазах бушевала буря.
– Почему ты ничего не сказала? Тогда? В колледже? Почему? – в его голосе прорвалась, давно подавляемая боль.
– Я пыталась! – крикнула она в ответ, и ее голос эхом разнесся над водой. – Но ты не слышал. Ты смотрел на меня с такой ненавистью! Ты сказал, что я такая же, как она! А ещё это дурацкое платье, из-за которого ты что-то вспомнил и возненавидел меня, ты смотрел на меня так, словно хотел убить! Что я должна была сделать, Макс? Упасть на колени и умолять тебя вспомнить?
Они стояли друг напротив друга, двое взрослых людей, разодранных в клочья детскими кошмарами, дыша друг на друга чаще, их гнев и отчаяние смешивались с дождем и солью на губах.
Внезапно Макс резко рванулся к ней. Она замерла, ожидая удара, проклятия. Но он лишь схватил ее за руку, сжал так сильно, что кости затрещали, и прижал ее ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.
– Я чувствую это здесь, – его голос сорвался на низкий, гортанный шепот. – Каждый день. Каждую ночь. Эта боль. Эта ярость. И… что-то еще. Что-то, что сводит меня с ума при одной мысли о тебе. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу!
Его губы обрушились на ее губы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Наказание. Признание. В нем была вся ярость их войны, вся боль лет разлуки, все невысказанные слова и несбывшиеся надежды.
Лана сопротивлялась секунду, пытаясь вырваться, но потом ее тело предало ее. Сдавленный стон вырвался из ее груди, и она ответила ему с той же дикой, отчаянной силой, впиваясь пальцами в мокрые волосы на его затылке, притягивая его ближе, желая и уничтожить, и раствориться в нем.
Они боролись и целовались, кусали друг друга до крови, как два раненых зверя, нашедших в боли единственное спасение от еще большей боли.
Когда он наконец оторвался, они оба тяжело дышали. Дождь заливал их лица, смешиваясь со слезами, которых они оба стыдились.
– Они хотят тебя уничтожить, – прошептал Макс, прижимая ее лоб к своему. Его дыхание обжигало ее кожу. – Дилон. Карина. Дед, отец. У них есть доказательства о твоей матери. Подлинные или нет — неважно. Они используют их.
Лана отшатнулась, уставившись на него в ужасе.
– Что?
– Сорок восемь часов, – его голос снова стал жестким, собранным. – У меня есть сорок восемь часов. Иначе они обрушат на тебя все. Я не могу позволить им этого.
В его глазах горел тот самый огонь, который она видела в ночь их первой встречи в кампусе. Огонь одержимости. Огонь собственника.
– Почему? – прошептала она. – Почему тебе вдруг стало не всё равно.
– Потому что ты, моя, – он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. – Моя боль. Моя расплата. Мое проклятие. И никто не имеет права отнять тебя у меня. Никто.
Он отпустил ее, отступил на шаг. Его лицо снова стало закрытым, нечитаемым.
– Где твоя машина?
– Я приехала на такси.
– Идём.
Он взял её за руку и повёл туда, где в трёхстах метрах парковались такси.
–Езжай домой, Лана. Запри двери. Никому не открывай. Я позвоню тебе.
Он дождался пока отъедет её такси, а потом развернулся и пошел прочь, его фигура быстро растворилась в серой пелене дождя.
Сидя в такси пока оно везло её домой она смотрела в окно на огни Манхеттена и ничего не замечала вокруг. Ее губы горели, тело дрожало от адреналина и шока, а в ушах звенели его слова.
«Потому что ты моя.»
Это не было любовью. Это было что-то гораздо более древнее, темное и неумолимое. И она поняла с леденящей душу ясностью, что сбежать от этого ей уже не удастся никогда.
Такси притормозило у ее дома. Лана механически расплатилась, вышла и, не оглядываясь, почти побежала к подъезду. Его слова жгли ее изнутри: «Запри двери. Никому не открывай». Воздух, прежде напоенный запахом города, теперь казался ей враждебным, каждую тень она воспринимала как угрозу.
Она влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Тишина дома была оглушительной. Здесь пахло ее духами, кофе и безопасностью, которая теперь казалась иллюзией. Прикосновение его губ, его вес, его ярость и его боль – все еще витало в воздухе, смешиваясь с ее собственным страхом.
Она прошла в спальню, ее руки дрожали, когда она снимала мокрое пальто. В зеркале отразилось ее лицо – заплаканное, с размазанной помадой, с глазами, полными смятения. Она прикоснулась к своим опухшим губам. Он снова заявил на нее права. Дико, болезненно, без ее согласия. И самое ужасное – ее тело откликнулось. Оно помнило его. Оно скучало по нему.
Внезапно ее взгляд упал на кровать. На шелковое покрывало, аккуратно застеленное с утра, лежал один-единственный предмет.
Небольшой, черный, матовый прямоугольник. Телефон. Совершенно новый, без опознавательных знаков.
Сердце ее упало. Он был здесь. В ее доме. В ее спальне. Пока она была на причале, играя в его опасные игры, кто-то кому он поручил, проник в ее крепость и оставил свой знак.
С отвратительным, леденящим спокойствием она поняла, что его слова «усилю охрану» означали не людей под окном. Это означало полный контроль. Он не защищал ее. Он брал ее в еще более изощренный плен.
Смартфон завибрировал у нее в руке, заставив ее вздрогнуть. На экране горело одно слово:
«Ответь».
Голос ее срывался.
– Как ты… Как ты вошел сюда?
Его низкий, ровный голос прозвучал в трубке, будто он находился в соседней комнате.
— Это не имеет значения. Важно то, что я могу. И что другие — тоже, если захотят. Этот телефон чист. Он только для связи со мной. Все остальные линии, включая твой личный номер, могут прослушиваться.
— Я передумала, — прошептала она, сжимая аппарат так, что трещали костяшки пальцев. — Я не хочу быть твоей игрушкой. Твоей вещью.
— Слишком поздно, — его голос не дрогнул. — Ты уже ею стала. С того момента, как мой дед решил, что ты — слабость, которую нужно устранить. Единственный выбор, который у тебя есть, — чьей вещью ты будешь. Их, или моей.
В его тоне не было злорадства. Лишь холодная, неумолимая правда.
— На том телефоне есть одно приложение. Нажми на него.
Она послушалась, движимая каким-то гипнотическим страхом. На экране открылась карта Манхэттена. На ней пульсировала ярко-алая точка. Она находилась всего в двух кварталах от ее дома.
— Это Дилон, — голос Макса прозвучал в трубке. — Вернее, его последнее известное местоположение. Он уже здесь. Он уже близко. И он не пришел вести со мной переговоры.
Лана замерла, глядя на эту пульсирующую точку, как кролик на удава.
— Что… что он хочет?
— Он хочет выполнить приказ деда. Доказать что он может быть полезен. Сделать то, на что, по их мнению, у меня не хватает духу.
Он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его голосе впервые зазвучала неконтролируемая, дикая ярость.
— Он хочет прислать мне тебя по частям, Лана. Чтобы меня разорвало на части от боли.
Тишина в квартире стала абсолютной. Она слышала только собственное бешеное сердцебиение и его ровное дыхание в трубке.
— Что мне делать? — выдохнула она, и в ее голосе послышалась детская беспомощность, от которой ей стало мучительно стыдно.
— Ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов. Без споров. Прямо сейчас подойди к окну в гостиной. Слева от дивана. Посмотри вниз.
Она, как автомат, прошла в гостиную. Внизу, под ее окнами, на противоположной стороне улицы стояли два черных «Кадиллака». Возле них, не скрываясь, стояли крупные мужчины в темной одежде. Один из них что-то говорил в запястье, потом поднял голову и посмотрел прямо на ее окно. И помахал ей рукой.
Это были его люди. Он выставил вокруг ее дома частную армию.
— Видишь? — голос Макса в трубке снова стал мягким, почти ласковым, и от этого стало еще страшнее. — Это твои стены. Мои стены. Пока ты находишься внутри них, с тобой ничего не случится. Но стоит тебе выйти…
Он не договорил.
— Ты теперь не просто моя добыча, Лана. Ты приманка. Единственный способ найти Дилона — заставить его совершить ошибку. Проявить себя. И для этого ему нужен доступ к тебе. Ограниченный. Контролируемый. Но доступ.
Она поняла. Ее сделали живой ловушкой. Разменной монетой в его войне с собственной семьей.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она, и в ее голосе не было сил, лишь горькая, обессиливающая правда.
— Знаю, — так же тихо ответил он. — Это не изменит ровным счетом ничего. Ложись спать. Завтра будет сложный день.
Связь прервалась. Лана осталась стоять у окна, сжимая в руке черный телефон. За окном, в безопасном, спящем городе, пульсировала алая точка. Охота началась. И она была и охотником, и дичью, и приманкой одновременно в игре, правил которой она не понимала.
Она посмотрела на свою идеальную, чистую, дорогую квартиру. Она вдруг осознала, что это не убежище. Это самая красивая клетка в мире. А он был ее единственным тюремщиком и… единственным шансом на выживание.
Она медленно подняла черный телефон и отправила одно единственное сообщение на единственный сохраненный номер:
«Он наверное знает о твоих людях. Будь осторожен.»
Это была не просьба о помощи. Это было признание своего поражения. Признание того, что их судьбы теперь связаны
Сон настиг его не в постели, а в кресле, где он рухнул, обессиленный яростью и смятением после возвращения с причала. Виски не притупил остроту чувств, лишь затуманил границы реальности, позволив кошмарам прошлого прорваться сквозь все его железные защиты.
Он снова был там в том подвале восемнадцать лет назад.
Холод. Влажный, пронизывающий до костей холод бетонного пола. Лязг цепи на голой щиколотке, отдававшийся тупой болью в висках. Запах. Запах сырости, плесени и чего-то сладковато-гнилостного — запах страха и отчаяния, въевшийся в стены.
Он лежал, свернувшись калачиком на тонком матрасе, всем существом пытаясь сохранить крупицы тепла. Голод сводил желудок спазмами, жажда пересушила горло. Лихорадка затуманивала сознание, смешивая реальность с бредовыми видениями. Он уже почти не надеялся. Почти смирился. Он хотел лишь одного, умереть, чтобы никогда не видеть эту страшную, но невероятно красивую женщину.
Скрип.
Тихий, осторожный, едва слышный скрип давно не смазанных петель. Это был не такой звук, как тот, который раздавался, когда приходила женщина-монстр. Он не пошевелился, решив, что это очередная галлюцинация. Но потом в подвал ворвалась узкая полоска света из-за двери. И в ней возник силуэт.
Не высокий и грозный, как всегда. Маленький, низкий, детский. Он замер, затаив дыхание, ожидая новой игры, новой жестокости от своей тюремщицы.
Но это была не Сара.
В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель в двери, он увидел девочку. Лет шести. В ночной пижамке, с растрепанными темными волосами. В ее огромных, испуганных глазах читалась не злоба, а ошеломляющая, бездонная жалость и испуг.
Он не пошел ей навстречу. Не сделал ни единого жеста. Он позволил ей пройти весь этот путь самой, почувствовать каждый мучительный сантиметр расстояния, отделявшего ее старую жизнь от той пропасти, в которую она сейчас шагала.
Лана остановилась в нескольких метрах от него, сжимая руки в кулаки в карманах пальто, чтобы скрыть дрожь.
– Я здесь, – ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко в звенящей тишине. – Что ты хочешь, Макс?
Он медленно поднял голову. Свет от далекого фонаря скользнул по его скулам, высветив знакомые, жесткие линии. Но не осветил его глаз. Они оставались двумя бездонными провалами во тьме, пристально изучающими ее.
— Ты пришла, — произнес он. Его голос был низким, ровным, без единой ноты удивления или торжества. Он констатировал факт. Как будто иного исхода и не могло быть.
Лана сглотнула ком в горле, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.
— Ты прислал сообщение, — ее собственный голос прозвучал хрипло, чуть не сломался. — Я здесь. Говори, что ты хочешь.
Он ответил не сразу. Сделал шаг вперед. Она невольно отступила, почувствовав исходящую от него мощь, ту, что сводила ее с ума и пугала до дрожи. Он остановился, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку.
— Я уже получил то, что хотел, — сказал он тихо, почти интимно. Его взгляд скользнул по ее лицу, спрятанному в капюшоне, по ее сжатым в кулаки рукам. — Ты здесь.
Он снова заставил ее почувствовать себя добычей. Загнанной в угол, дрожащей от страха и чего-то другого, чего-то постыдного и сладкого. Она ненавидела его за это.
— Если ты просто хотел продемонстрировать свою власть…
— Я хочу правды, — он перебил ее, и его голос внезапно потерял всю нейтральность, в нем зазвучала сталь. — Всю правду. Не ту, что тебе рассказала твоя бабушка. Не ту, что сочинил для тебя твой отец. Ту, что здесь. — Он неожиданно приложил сжатый кулак к ее виску, и Лана вздрогнула от прикосновения холодного металла. — И здесь. — Его пальцы легли ей на грудь, чуть выше бешено колотящегося сердца. Прикосновение было обжигающим даже через слои ткани.
Она замерла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку его воли и собственного предательского тела.
— Я не знаю, о чем ты…
– Не ври мне, — его голос стал тише, но оттого еще опаснее. — Не сейчас. Не здесь. Ты боишься не меня. Ты боишься саму себя.
Он наклонился к ней так близко, что его губы почти коснулись ее щеки, а дыхание, теплое и влажное, обожгло ее кожу.
– Я дам тебе выбор, Лана, – прошептал он. – Ты можешь развернуться, уйти и ждать. Ждать, когда мой кузен или кто-то еще придет за тобой. Или… – он медленно выпрямился, и его глаза наконец-то поймали отблеск света, вспыхнув холодным голубым пламенем, – …ты можешь прямо здесь и сейчас, рассказать мне правду – его голос был низким и глухим, словно вобрал в себя весь окружающий мрак. – Я устал от лжи. От их лжи. От своей, от твоей.
Он сделал шаг вперед. Она не отступила. Грань между страхом и яростью была слишком тонка.
– Какую правду? – ее собственный голос окреп, в нем зазвучали стальные нотки. – Ту, что тебе вбили в голову с детства? Что мой отец – монстр? Что я – его грязная кровь?
– Нет, – он покачал головой. Дождь стекал с его волос по лицу, как слезы. – Правды о том, что случилось в том подвале. Не их версии. Твою. Я хочу знать твою правду.
Он достал из кармана тот самый кусок цепи. Он висел на его пальце, мрачный маятник, отсчитывающий секунды до взрыва.
– Я помню это, – прошептал он. – Помню ее тяжесть на своих ногах. Помню холод. Помню… тебя. Твои глаза в прорези двери. Они были полны ужаса. Не злорадства. Ужаса.
Лана застыла, не в силах пошевелиться. Ее собственные воспоминания хлынули на нее, затопили, лишили дара речи. Она снова увидела его – избитого, испуганного мальчика с глазами старца. Увидела свою мать – прекрасную, безумную фурию. Услышала лязг цепи.
– Я пыталась тебе помочь, – слова сорвались с ее губ, тихие, надтреснутые. – Я приносила тебе еду. Воду. Я… я украла заколку матери. Мы вместе ты и я пытались открыть замок…
Она замолчала, задыхаясь. Картина пожара, крик матери, запах гари — все это обрушилось на нее с такой силой, что она пошатнулась.
Макс стоял, не двигаясь, впитывая каждое ее слово. Его лицо было маской, но в глазах бушевала буря.
– Почему ты ничего не сказала? Тогда? В колледже? Почему? – в его голосе прорвалась, давно подавляемая боль.
– Я пыталась! – крикнула она в ответ, и ее голос эхом разнесся над водой. – Но ты не слышал. Ты смотрел на меня с такой ненавистью! Ты сказал, что я такая же, как она! А ещё это дурацкое платье, из-за которого ты что-то вспомнил и возненавидел меня, ты смотрел на меня так, словно хотел убить! Что я должна была сделать, Макс? Упасть на колени и умолять тебя вспомнить?
Они стояли друг напротив друга, двое взрослых людей, разодранных в клочья детскими кошмарами, дыша друг на друга чаще, их гнев и отчаяние смешивались с дождем и солью на губах.
Внезапно Макс резко рванулся к ней. Она замерла, ожидая удара, проклятия. Но он лишь схватил ее за руку, сжал так сильно, что кости затрещали, и прижал ее ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.
– Я чувствую это здесь, – его голос сорвался на низкий, гортанный шепот. – Каждый день. Каждую ночь. Эта боль. Эта ярость. И… что-то еще. Что-то, что сводит меня с ума при одной мысли о тебе. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу!
Его губы обрушились на ее губы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Наказание. Признание. В нем была вся ярость их войны, вся боль лет разлуки, все невысказанные слова и несбывшиеся надежды.
Лана сопротивлялась секунду, пытаясь вырваться, но потом ее тело предало ее. Сдавленный стон вырвался из ее груди, и она ответила ему с той же дикой, отчаянной силой, впиваясь пальцами в мокрые волосы на его затылке, притягивая его ближе, желая и уничтожить, и раствориться в нем.
Они боролись и целовались, кусали друг друга до крови, как два раненых зверя, нашедших в боли единственное спасение от еще большей боли.
Когда он наконец оторвался, они оба тяжело дышали. Дождь заливал их лица, смешиваясь со слезами, которых они оба стыдились.
– Они хотят тебя уничтожить, – прошептал Макс, прижимая ее лоб к своему. Его дыхание обжигало ее кожу. – Дилон. Карина. Дед, отец. У них есть доказательства о твоей матери. Подлинные или нет — неважно. Они используют их.
Лана отшатнулась, уставившись на него в ужасе.
– Что?
– Сорок восемь часов, – его голос снова стал жестким, собранным. – У меня есть сорок восемь часов. Иначе они обрушат на тебя все. Я не могу позволить им этого.
В его глазах горел тот самый огонь, который она видела в ночь их первой встречи в кампусе. Огонь одержимости. Огонь собственника.
– Почему? – прошептала она. – Почему тебе вдруг стало не всё равно.
– Потому что ты, моя, – он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. – Моя боль. Моя расплата. Мое проклятие. И никто не имеет права отнять тебя у меня. Никто.
Он отпустил ее, отступил на шаг. Его лицо снова стало закрытым, нечитаемым.
– Где твоя машина?
– Я приехала на такси.
– Идём.
Он взял её за руку и повёл туда, где в трёхстах метрах парковались такси.
–Езжай домой, Лана. Запри двери. Никому не открывай. Я позвоню тебе.
Он дождался пока отъедет её такси, а потом развернулся и пошел прочь, его фигура быстро растворилась в серой пелене дождя.
Сидя в такси пока оно везло её домой она смотрела в окно на огни Манхеттена и ничего не замечала вокруг. Ее губы горели, тело дрожало от адреналина и шока, а в ушах звенели его слова.
«Потому что ты моя.»
Это не было любовью. Это было что-то гораздо более древнее, темное и неумолимое. И она поняла с леденящей душу ясностью, что сбежать от этого ей уже не удастся никогда.
Прода от 28.12.2025, 11:44
ГЛАВА 37
Такси притормозило у ее дома. Лана механически расплатилась, вышла и, не оглядываясь, почти побежала к подъезду. Его слова жгли ее изнутри: «Запри двери. Никому не открывай». Воздух, прежде напоенный запахом города, теперь казался ей враждебным, каждую тень она воспринимала как угрозу.
Она влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Тишина дома была оглушительной. Здесь пахло ее духами, кофе и безопасностью, которая теперь казалась иллюзией. Прикосновение его губ, его вес, его ярость и его боль – все еще витало в воздухе, смешиваясь с ее собственным страхом.
Она прошла в спальню, ее руки дрожали, когда она снимала мокрое пальто. В зеркале отразилось ее лицо – заплаканное, с размазанной помадой, с глазами, полными смятения. Она прикоснулась к своим опухшим губам. Он снова заявил на нее права. Дико, болезненно, без ее согласия. И самое ужасное – ее тело откликнулось. Оно помнило его. Оно скучало по нему.
Внезапно ее взгляд упал на кровать. На шелковое покрывало, аккуратно застеленное с утра, лежал один-единственный предмет.
Небольшой, черный, матовый прямоугольник. Телефон. Совершенно новый, без опознавательных знаков.
Сердце ее упало. Он был здесь. В ее доме. В ее спальне. Пока она была на причале, играя в его опасные игры, кто-то кому он поручил, проник в ее крепость и оставил свой знак.
С отвратительным, леденящим спокойствием она поняла, что его слова «усилю охрану» означали не людей под окном. Это означало полный контроль. Он не защищал ее. Он брал ее в еще более изощренный плен.
Смартфон завибрировал у нее в руке, заставив ее вздрогнуть. На экране горело одно слово:
«Ответь».
Голос ее срывался.
– Как ты… Как ты вошел сюда?
Его низкий, ровный голос прозвучал в трубке, будто он находился в соседней комнате.
— Это не имеет значения. Важно то, что я могу. И что другие — тоже, если захотят. Этот телефон чист. Он только для связи со мной. Все остальные линии, включая твой личный номер, могут прослушиваться.
— Я передумала, — прошептала она, сжимая аппарат так, что трещали костяшки пальцев. — Я не хочу быть твоей игрушкой. Твоей вещью.
— Слишком поздно, — его голос не дрогнул. — Ты уже ею стала. С того момента, как мой дед решил, что ты — слабость, которую нужно устранить. Единственный выбор, который у тебя есть, — чьей вещью ты будешь. Их, или моей.
В его тоне не было злорадства. Лишь холодная, неумолимая правда.
— На том телефоне есть одно приложение. Нажми на него.
Она послушалась, движимая каким-то гипнотическим страхом. На экране открылась карта Манхэттена. На ней пульсировала ярко-алая точка. Она находилась всего в двух кварталах от ее дома.
— Это Дилон, — голос Макса прозвучал в трубке. — Вернее, его последнее известное местоположение. Он уже здесь. Он уже близко. И он не пришел вести со мной переговоры.
Лана замерла, глядя на эту пульсирующую точку, как кролик на удава.
— Что… что он хочет?
— Он хочет выполнить приказ деда. Доказать что он может быть полезен. Сделать то, на что, по их мнению, у меня не хватает духу.
Он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его голосе впервые зазвучала неконтролируемая, дикая ярость.
— Он хочет прислать мне тебя по частям, Лана. Чтобы меня разорвало на части от боли.
Тишина в квартире стала абсолютной. Она слышала только собственное бешеное сердцебиение и его ровное дыхание в трубке.
— Что мне делать? — выдохнула она, и в ее голосе послышалась детская беспомощность, от которой ей стало мучительно стыдно.
— Ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов. Без споров. Прямо сейчас подойди к окну в гостиной. Слева от дивана. Посмотри вниз.
Она, как автомат, прошла в гостиную. Внизу, под ее окнами, на противоположной стороне улицы стояли два черных «Кадиллака». Возле них, не скрываясь, стояли крупные мужчины в темной одежде. Один из них что-то говорил в запястье, потом поднял голову и посмотрел прямо на ее окно. И помахал ей рукой.
Это были его люди. Он выставил вокруг ее дома частную армию.
— Видишь? — голос Макса в трубке снова стал мягким, почти ласковым, и от этого стало еще страшнее. — Это твои стены. Мои стены. Пока ты находишься внутри них, с тобой ничего не случится. Но стоит тебе выйти…
Он не договорил.
— Ты теперь не просто моя добыча, Лана. Ты приманка. Единственный способ найти Дилона — заставить его совершить ошибку. Проявить себя. И для этого ему нужен доступ к тебе. Ограниченный. Контролируемый. Но доступ.
Она поняла. Ее сделали живой ловушкой. Разменной монетой в его войне с собственной семьей.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она, и в ее голосе не было сил, лишь горькая, обессиливающая правда.
— Знаю, — так же тихо ответил он. — Это не изменит ровным счетом ничего. Ложись спать. Завтра будет сложный день.
Связь прервалась. Лана осталась стоять у окна, сжимая в руке черный телефон. За окном, в безопасном, спящем городе, пульсировала алая точка. Охота началась. И она была и охотником, и дичью, и приманкой одновременно в игре, правил которой она не понимала.
Она посмотрела на свою идеальную, чистую, дорогую квартиру. Она вдруг осознала, что это не убежище. Это самая красивая клетка в мире. А он был ее единственным тюремщиком и… единственным шансом на выживание.
Она медленно подняла черный телефон и отправила одно единственное сообщение на единственный сохраненный номер:
«Он наверное знает о твоих людях. Будь осторожен.»
Это была не просьба о помощи. Это было признание своего поражения. Признание того, что их судьбы теперь связаны
Прода от 29.12.2025, 11:51
ГЛАВА 38
Сон настиг его не в постели, а в кресле, где он рухнул, обессиленный яростью и смятением после возвращения с причала. Виски не притупил остроту чувств, лишь затуманил границы реальности, позволив кошмарам прошлого прорваться сквозь все его железные защиты.
Он снова был там в том подвале восемнадцать лет назад.
Холод. Влажный, пронизывающий до костей холод бетонного пола. Лязг цепи на голой щиколотке, отдававшийся тупой болью в висках. Запах. Запах сырости, плесени и чего-то сладковато-гнилостного — запах страха и отчаяния, въевшийся в стены.
Он лежал, свернувшись калачиком на тонком матрасе, всем существом пытаясь сохранить крупицы тепла. Голод сводил желудок спазмами, жажда пересушила горло. Лихорадка затуманивала сознание, смешивая реальность с бредовыми видениями. Он уже почти не надеялся. Почти смирился. Он хотел лишь одного, умереть, чтобы никогда не видеть эту страшную, но невероятно красивую женщину.
Скрип.
Тихий, осторожный, едва слышный скрип давно не смазанных петель. Это был не такой звук, как тот, который раздавался, когда приходила женщина-монстр. Он не пошевелился, решив, что это очередная галлюцинация. Но потом в подвал ворвалась узкая полоска света из-за двери. И в ней возник силуэт.
Не высокий и грозный, как всегда. Маленький, низкий, детский. Он замер, затаив дыхание, ожидая новой игры, новой жестокости от своей тюремщицы.
Но это была не Сара.
В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель в двери, он увидел девочку. Лет шести. В ночной пижамке, с растрепанными темными волосами. В ее огромных, испуганных глазах читалась не злоба, а ошеломляющая, бездонная жалость и испуг.
