– Я остановился в «Мандарин Ориентал». В пентхаусе. Он зарегистрирован на моё имя. У тебя есть время до следующего вечера, чтобы прийти ко мне самой. Или на следующий день я начну войну не на жизнь, а на смерть. И тогда ни тебе, ни твоему отцу и ни тем, кто с тобой связан жизнь не покажется раем.
Он развернулся и ушел тем же путем, что и пришел, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился.
Лана медленно сползла по стеклянной стене на холодные доски террасы, не в силах сдержать рыдания. Он поставил ее перед выбором без выбора. Сдаться ему. Отдаться во власть его ненависти и больной страсти. Или стать причиной тотального уничтожения.
Она была в ловушке. И единственный человек, который мог бы ее спасти, только что повернулся к ней спиной.
А в кармане ее пальто снова завибрировал телефон. Возможно, Адам. Возможно, отец.
А может, снова он. Напомнить о себе. Напомнить о счете, который предстоит оплатить.
Она не хотела ни с кем разговаривать. Не сейчас, не после того, что только что произошло.
Она сидела на холодном полу и плакала, а надменные башни Манхэттена молча наблюдали за ее маленькой трагедией, такой ничтожной и такой бесконечно важной в мире, который сузился до размеров сада и до двух мужчин, по-разному вошедших в её жизнь.
Сутки. Двадцать четыре часа, растянувшихся в бесконечную череду мучительных минут. Лана не выходила из квартиры, превратившуюся в золотую клетку с призраками прошлого. Она отключила телефон, чтобы не отвечать на настойчивые, но уже сменившие гнев на тревожную обеспокоенность звонки Адама и мягкие, полные недоумения голосовые сообщения отца. Она была одна. Одна со своей болью, страхом и самым страшным, самым постыдным признанием в том, что она скучала по своему мучителю.
Не по этому мстительному титану, пришедшему разрушить ее жизнь. А по тому Максу, чей смех заставлял ее сердце трепетать, от счастья, что этот мужчина рядом. По тому, чьи прикосновения оставляли на коже невидимые ожоги, которые она с наслаждением лелеяла все эти годы. Рядом с ним все, что было после, спокойное, размеренное, безопасное существование с Адамом казалось пресной, безвкусной пародией на жизнь. Только с ним, с Максом она чувствовала себя живой и полной сил, чтобы свернуть горы
«Ты любишь драму», – бросил ей Адам, уходя. Да. Возможно. Или если эта драма была единственной правдой, которую она когда-либо знала. Единственным чувством, по-настоящему доведенным до абсолюта, до точки кипения.
Она металась по квартире, ее пальцы сами собой находили старые фото на телефоне, спрятанные в скрытой папке. Они вдвоем в парке. Он смотрит не в кадр, а на нее, и его взгляд… Боже, его взгляд тогда был полон таким обожанием, таким безраздельным почитанием и восхищением, что даже с экрана от него перехватывало дыхание. Она провела пальцем по пикселям его лица, и физическая боль, острая и сладкая, сжала ей горло.
Одновременно с этим по спине пробегал ледяной холод, когда она вспоминала его глаза здесь, на террасе. То же самое собственничество, но вывернутое наизнанку, обнажившееся до жестокости, до одержимости.
Страх и тоска вели в ней яростную войну, разрывая ее на части. Она боялась его. Боялась той разрушительной силы, что исходила от него. Но еще больше она боялась той части себя, что откликалась на эту силу низким, вибрационным гулом, похожим на зов крови.
Она подошла к панорамному окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этом городе, в своем номере отеля, он ждал. Уверенный в своей победе. Зная, что она сломлена, уверенный что она придёт.
И она была сломлена. Но не так, как он думал.
Она была сломлена собственным предательством по отношению к самой себе. Той легкостью, с которой она готова была отбросить все ради одного шанса. Шанса увидеть его. Объяснить. Докричаться до того невероятно нежного и утончённого мужчины, что сейчас был скрыт под слоями боли и гнева.
Это была самонадеянность, граничащая с безумием. Он не поверит ей. Он увидит в ее словах лишь новую уловку, отчаяние загнанной в угол лгуньи. Он будет наслаждаться ее унижением.
Но… а если?..
Это «если» жгло ее изнутри, не давая покоя. Оно было тем самым крючком, на который она попалась.
Она резко отшатнулась от окна. Ее отражение в стекле бледное, с лихорадочным блеском в глазах было отражением одержимости. Теперь уже её одержимости объяснить ему всю правду, убедить, доказать. И это решение было принято, еще в ту секунду, когда он ушел, оставив ее на холодном полу террасы.
Она не будет ждать, пока он приведет свою угрозу в исполнение. Не будет ждать, когда он начнет методично, с наслаждением разрушать все вокруг нее, чтобы добраться до нее самой.
Она пойдет к нему. Добровольно. Как на эшафот. Или как на свидание.
Сердце бешено заколотилось, когда она набрала номер отеля. Каждый гудок отдавался в висках пульсирующей болью.
– Соедините меня, пожалуйста, с номером мистера Рудклифа, – ее голос прозвучал чужеродно, будто ее горлом управляло другое существо, холодное и решительное.
Пауза. Ожидание. Щелчок. И его ровный и спокойный голос. Голос человека, знающего себе цену. Всего одно слово, произнесенное в трубку, но оно обожгло ее, как прикосновение к коже раскаленного металла.
– Рудклиф.
Губы ее пересохли.
– Это Лана, – она слышала, как громко стучит ее сердце, и казалось, он тоже должен это слышать.
Молчание на том конце провода было тяжелым, густым, полным невысказанного ожидания. Он давил на нее этим молчанием, заставляя сделать следующий шаг.
– Я… приду, – наконец выдохнула она, сжимая трубку так, что костяшки побелели. –Сегодня. В семь.
Она ждала сарказма, язвительного замечания, триумфа. Но он несколько секунд просто молчал. Она буквально чувствовала, как по ту сторону провода растет его удовлетворение, темное и абсолютное. Возможно, этот звонок стал и для него неожиданным. Он опоздал на целые сутки. Возможно, он был уверен, что она откажется встречаться с ним.
– Жду, – наконец прозвучал его низкий, обволакивающий как бархат, ответ.
Он положил трубку, оставив ее наедине с оглушительным гулом в ушах.
Лана медленно опустила телефон. Ноги подкосились, и она опустилась на край кровати, с трудом переводя дыхание. Уверенность в том, что она контролирует ситуацию, испарилась, как только прозвучал его голос. Она не контролировала ничего. Она лишь добровольно шла в ловушку, зная, что из нее нет выхода.
Она подняла глаза и встретилась с собственным взглядом в зеркале напротив. Из глубины на нее смотрела не успешная бизнес-леди, не любимая дочь, не примерная девушка. На нее смотрела та самая девочка из подвала. Напуганная. одинокая. Готовая на все ради призрачного шанса на спасение. На искупление.
И в глубине этих испуганных глаз таилась искра. Искра того самого темного, запретного огня, который зажёгся в ней тогда, в подвале. Огня, который мог сжечь дотла, и согреть в ледяной пустоте.
Она боялась этой встречи так, как не боялась ничего в жизни.
Лифт стремительно взмывал вверх, к пентхаусу, оставляя где-то внизу шумный, безразличный Манхэттен. С каждым этажом сердце Ланы билось все чаще, отчаянно и громко, словно птица, бьющаяся о стекло. Она ловила свое отражение в полированных стенках кабины – бледное лицо, слишком широко раскрытые глаза. Она была похожа на преступницу, добровольно идущую на казнь.
Дверь в пентхаус была приоткрыта, будто он знал, что у нее не хватит духа постучать. Она толкнула ее и замерла на пороге.
Он стоял спиной у панорамного окна, за которым раскинулся вечерний, сияющий огнями город. Высокий, мощный, почти нереальный в своем холодном величии. В руке он держал бокал с темным виски. Он не обернулся, лишь её отражение в стекле встретилось с его взглядом – тёмным, нечитаемым, полным тихой угрозы.
– Пришла, — произнес он тихо не оборачиваясь, и его голос, низкий, с тёмными вибрирующими нотками, прокатился по ее коже мурашками. – Я начал уже сомневаться.
Лана сделала шаг внутрь, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Дверь почти неслышно хлопнув закрылась за ней, тихий звук прозвучал как щелчок взведенного курка. «Всё у него под контролем, даже дверь.»
– Макс, мне нужно тебе кое-что сказать, – ее собственный голос показался ей слабым и чужим.
Наконец, он медленно обернулся. Его глаза скользнули по ней снизу до верху— медленный, оценивающий, унизительный взгляд. Он пил ее страх, наслаждался ее беззащитностью.
– Говори, – он отхлебнул виски, не отводя от нее взгляда. – Я весь внимание. Уверен, это будет очередная прекрасная сказка.
Она сглотнула комок в горле, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
– Это не сказка. Это правда. Тогда в подвале… все было не так, как ты думаешь.
Он рассмеялся – коротко, сухо, без тени веселья.
– О, начинается. Ну давай, я слушаю. Расскажи мне какой святой была твоя мать, когда сдирала с меня шкуру. А может это мои родители были исчадием ада? Или нет, это я сам во всем виноват.
– Нет! – Лана сделала к нему шаг, ее глаза наполнились слезами. – Виновата она! Только она! Но я… я тоже была там. И я…
Она хотела сказать «я пыталась тебе помочь». Хотела крикнуть «я спасла тебя!». Но слова застряли в горле. Его взгляд, полный ледяной ненависти и скепсиса, парализовал ее. Он не видел в ней спасительницу. Он видел дочь своего мучителя. Сообщницу. Лгунью.
– Ты что? – он мягко поддел ее, поставив бокал на стойку. – Хочешь сказать, что тоже страдала? Что тебя тоже били? Держали как собаку на цепи? – он медленно пошел на нее, и она инстинктивно отступила, пока ее пятки не уперлись в дверь. – Покажи мне свои шрамы, Лана. Покажи, и я, возможно, поверю.
Он был уже совсем близко. Его тело излучало тепло и едва уловимый запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом виски. Дыхание сперлось в груди. Он поднял руку, и она зажмурилась, ожидая удара. Но его пальцы лишь коснулись ее щеки, скользнули по линии скулы с такой пугающей, почти нежной медлительностью, что по телу побежали мурашки.
– Нет шрамов? – прошептал он, его губы были в сантиметрах от ее. Его дыхание, теплое, с горьковатым оттенком алкоголя, касалось ее губ.
– Вот видишь, маленькая лгунья, у тебя нет шрамов. Зато, у меня они есть. Здесь, – он схватил ее руку и с силой прижал ее ладонь к своей груди, под сердцем, где сквозь тонкую ткань рубашки угадывался жесткий рельеф шрама. – И здесь, – его пальцы сжали ее запястье и повели вниз по бедру, в направлении его щиколотки, к тому самому месту, где когда-то были кандалы.
Ее пальцы дрожали, касаясь загрубевшей кожи. Это была плоть, в которую впиталась их общая боль. Его и ее. И он не помнил ее роли в этом.
– Макс, пожалуйста… – слезы, наконец, потекли по ее щекам, горячие и беспомощные. – Ты должен вспомнить…
– Я все помню! – его голос сорвался на рычание, вся напускная холодность испарилась, обнажив дикую, первобытную ярость. Его руки сжали ее плечи, впиваясь в кожу почти до боли, прижимая к двери.
– И не надейся, что я забуду. Я помню каждый ее взгляд, каждый удар! Помню запах страха и крови! Помню, как моя жизнь превратилась в ад! И помню тебя, – он тряхнул ее, и ее голова ударилась о дверь. – Помню твое лицо! Ты была там! Ты смотрела! Ты маленькое чудовище и часть этого кошмара! Тебе нравилось смотреть как она мучает меня? Как заставляет двенадцатилетнего мальчишку трахать её и вылизывать промежность? Тебе нравилось за этим наблюдать? Ты получала от этого удовольствие? Или может быть, твоя маленькая промежность дёргалась от желания получить мой член внутрь?
Он был ослеплен болью. Он не видел ее. Он видел призрак своей мучительницы в ее чертах.
– Нет! –закричала она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. – Я пыталась остановить ее! Я принесла тебе заколку, чтобы ты смог открыть тот проклятый замок! Я кричала тебе «беги»!
Но ее слова тонули в его гневе. Он не слышал. Он видел только то, что хотел видеть.
– Замолчи! – его лицо исказила гримаса ярости и чего-то еще. Какой-то невыносимой муки. – Хватит лжи!
И прежде, чем она успела что-то сказать, его губы грубо прижались к ее губам, захватили их и терзали, источая яд.
Это не был поцелуй. Это было наказание. Захват. Попытка заставить замолчать, уничтожить, стереть в порошок. В нем не было ни капли нежности, только горечь, ярость и всепоглощающая боль. Она пыталась оттолкнуть его, но ее руки бессильно уперлись в его грудь. Ее тело предательски откликалось на эту грубость, вспоминая другую страсть, другую жизнь. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь со вкусом его отчаяния.
Он оторвался так же внезапно, как и начал, тяжело дыша. Его глаза пылали совсем близко, дикие, неузнаваемые.
– Вот твоя правда, – прошипел он. – Вот все, что между нами есть. Ненависть. И боль. Боль, которую я тебе верну. Всю. До последней капли.
Он отступил, выпрямился, снова надевая маску холодного контролирующего себя хищника. Только сжатые кулаки и нервный тик глаза выдавали бурю внутри.
– Уходи, – бросил он, поворачиваясь к ней спиной. – На сегодня зрелищ достаточно.
Лана, всё ещё дрожа, едва удерживаясь на ногах, сделала шаг назад. Еще одна попытка провалилась. Она снова не смогла до него достучаться. Он снова не услышал.
Она повернулась, с трудом нашла ручку и выскользнула в коридор. Лифт летел вниз, а она летела в бездну и плакала, беззвучно, горько, вытирая губы тыльной стороной ладони, пытаясь стереть и его прикосновение, и свое предательское ответное желание.
Он был потерян для нее. Заблудился в собственной боли. И она не знала, есть ли у нее силы стать его проводником, чтобы вытащить из этого ада.
Лифт выплюнул ее в безлюдный, отделанный мрамором холл. Ноги подкашивались, и она едва не рухнула на холодный, отполированный до зеркального блеска пол. Воздух с трудом поступал в легкие, каждый вдох обжигал горло, пахнущее им – его гневом, его виски, его болью.
Она выбралась на улицу, и вечерний Нью-Йорк обрушился на нее оглушительным грохотом и ослепительными огнями. Город-цирк, город-праздник, которому не было дела до ее маленькой, разорванной на части вселенной. Она шла, не видя пути, не чувствуя под ногами бетона. Слезы давно высохли, оставив после себя стянутую, соленую маску на лице. Она снова и снова вытирала губы тыльной стороной ладони, но ощущение его грубого, карающего поцелуя, смешанное с отголоском того, старого, детского ужаса, въелось в кожу, впиталось в кровь.
«Он не видит меня. Он видит ее. Призрак моей матери навсегда встал, между нами.
В кармане пальто завибрировал телефон. Адам. Добрый, надежный, предсказуемый Адам. Его имя прозвучало в сознании как укор. Как она может вернуться к нему сейчас, вся такая испорченная? Несущая на себе отпечаток Макса, его ненависти, его пальцев, впившихся в ее плечи?
Она проигнорировала звонок. Ей нужно было побыть одной. Собрать себя по кусочкам. Но кусочки не складывались. Они были острыми, как осколки стекла, и каждый вонзался в память: его глаза, полные безумия и муки, шрамы под ее пальцами, его слова такие жестокие, такие беспощадные.
«...трахать её и вылизывать промежность...»
Ее стошнило прямо в уличный канализационный сток. Она оперлась о холодную стену здания, сотрясаясь мелкой, неконтролируемой дрожи.
Он развернулся и ушел тем же путем, что и пришел, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился.
Лана медленно сползла по стеклянной стене на холодные доски террасы, не в силах сдержать рыдания. Он поставил ее перед выбором без выбора. Сдаться ему. Отдаться во власть его ненависти и больной страсти. Или стать причиной тотального уничтожения.
Она была в ловушке. И единственный человек, который мог бы ее спасти, только что повернулся к ней спиной.
А в кармане ее пальто снова завибрировал телефон. Возможно, Адам. Возможно, отец.
А может, снова он. Напомнить о себе. Напомнить о счете, который предстоит оплатить.
Она не хотела ни с кем разговаривать. Не сейчас, не после того, что только что произошло.
Она сидела на холодном полу и плакала, а надменные башни Манхэттена молча наблюдали за ее маленькой трагедией, такой ничтожной и такой бесконечно важной в мире, который сузился до размеров сада и до двух мужчин, по-разному вошедших в её жизнь.
Прода от 12.12.2025, 13:13
ГЛАВА 16
Сутки. Двадцать четыре часа, растянувшихся в бесконечную череду мучительных минут. Лана не выходила из квартиры, превратившуюся в золотую клетку с призраками прошлого. Она отключила телефон, чтобы не отвечать на настойчивые, но уже сменившие гнев на тревожную обеспокоенность звонки Адама и мягкие, полные недоумения голосовые сообщения отца. Она была одна. Одна со своей болью, страхом и самым страшным, самым постыдным признанием в том, что она скучала по своему мучителю.
Не по этому мстительному титану, пришедшему разрушить ее жизнь. А по тому Максу, чей смех заставлял ее сердце трепетать, от счастья, что этот мужчина рядом. По тому, чьи прикосновения оставляли на коже невидимые ожоги, которые она с наслаждением лелеяла все эти годы. Рядом с ним все, что было после, спокойное, размеренное, безопасное существование с Адамом казалось пресной, безвкусной пародией на жизнь. Только с ним, с Максом она чувствовала себя живой и полной сил, чтобы свернуть горы
«Ты любишь драму», – бросил ей Адам, уходя. Да. Возможно. Или если эта драма была единственной правдой, которую она когда-либо знала. Единственным чувством, по-настоящему доведенным до абсолюта, до точки кипения.
Она металась по квартире, ее пальцы сами собой находили старые фото на телефоне, спрятанные в скрытой папке. Они вдвоем в парке. Он смотрит не в кадр, а на нее, и его взгляд… Боже, его взгляд тогда был полон таким обожанием, таким безраздельным почитанием и восхищением, что даже с экрана от него перехватывало дыхание. Она провела пальцем по пикселям его лица, и физическая боль, острая и сладкая, сжала ей горло.
Одновременно с этим по спине пробегал ледяной холод, когда она вспоминала его глаза здесь, на террасе. То же самое собственничество, но вывернутое наизнанку, обнажившееся до жестокости, до одержимости.
Страх и тоска вели в ней яростную войну, разрывая ее на части. Она боялась его. Боялась той разрушительной силы, что исходила от него. Но еще больше она боялась той части себя, что откликалась на эту силу низким, вибрационным гулом, похожим на зов крови.
Она подошла к панорамному окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в этом городе, в своем номере отеля, он ждал. Уверенный в своей победе. Зная, что она сломлена, уверенный что она придёт.
И она была сломлена. Но не так, как он думал.
Она была сломлена собственным предательством по отношению к самой себе. Той легкостью, с которой она готова была отбросить все ради одного шанса. Шанса увидеть его. Объяснить. Докричаться до того невероятно нежного и утончённого мужчины, что сейчас был скрыт под слоями боли и гнева.
Это была самонадеянность, граничащая с безумием. Он не поверит ей. Он увидит в ее словах лишь новую уловку, отчаяние загнанной в угол лгуньи. Он будет наслаждаться ее унижением.
Но… а если?..
Это «если» жгло ее изнутри, не давая покоя. Оно было тем самым крючком, на который она попалась.
Она резко отшатнулась от окна. Ее отражение в стекле бледное, с лихорадочным блеском в глазах было отражением одержимости. Теперь уже её одержимости объяснить ему всю правду, убедить, доказать. И это решение было принято, еще в ту секунду, когда он ушел, оставив ее на холодном полу террасы.
Она не будет ждать, пока он приведет свою угрозу в исполнение. Не будет ждать, когда он начнет методично, с наслаждением разрушать все вокруг нее, чтобы добраться до нее самой.
Она пойдет к нему. Добровольно. Как на эшафот. Или как на свидание.
Сердце бешено заколотилось, когда она набрала номер отеля. Каждый гудок отдавался в висках пульсирующей болью.
– Соедините меня, пожалуйста, с номером мистера Рудклифа, – ее голос прозвучал чужеродно, будто ее горлом управляло другое существо, холодное и решительное.
Пауза. Ожидание. Щелчок. И его ровный и спокойный голос. Голос человека, знающего себе цену. Всего одно слово, произнесенное в трубку, но оно обожгло ее, как прикосновение к коже раскаленного металла.
– Рудклиф.
Губы ее пересохли.
– Это Лана, – она слышала, как громко стучит ее сердце, и казалось, он тоже должен это слышать.
Молчание на том конце провода было тяжелым, густым, полным невысказанного ожидания. Он давил на нее этим молчанием, заставляя сделать следующий шаг.
– Я… приду, – наконец выдохнула она, сжимая трубку так, что костяшки побелели. –Сегодня. В семь.
Она ждала сарказма, язвительного замечания, триумфа. Но он несколько секунд просто молчал. Она буквально чувствовала, как по ту сторону провода растет его удовлетворение, темное и абсолютное. Возможно, этот звонок стал и для него неожиданным. Он опоздал на целые сутки. Возможно, он был уверен, что она откажется встречаться с ним.
– Жду, – наконец прозвучал его низкий, обволакивающий как бархат, ответ.
Он положил трубку, оставив ее наедине с оглушительным гулом в ушах.
Лана медленно опустила телефон. Ноги подкосились, и она опустилась на край кровати, с трудом переводя дыхание. Уверенность в том, что она контролирует ситуацию, испарилась, как только прозвучал его голос. Она не контролировала ничего. Она лишь добровольно шла в ловушку, зная, что из нее нет выхода.
Она подняла глаза и встретилась с собственным взглядом в зеркале напротив. Из глубины на нее смотрела не успешная бизнес-леди, не любимая дочь, не примерная девушка. На нее смотрела та самая девочка из подвала. Напуганная. одинокая. Готовая на все ради призрачного шанса на спасение. На искупление.
И в глубине этих испуганных глаз таилась искра. Искра того самого темного, запретного огня, который зажёгся в ней тогда, в подвале. Огня, который мог сжечь дотла, и согреть в ледяной пустоте.
Она боялась этой встречи так, как не боялась ничего в жизни.
Прода от 13.12.2025, 14:44
ГЛАВА 17
Лифт стремительно взмывал вверх, к пентхаусу, оставляя где-то внизу шумный, безразличный Манхэттен. С каждым этажом сердце Ланы билось все чаще, отчаянно и громко, словно птица, бьющаяся о стекло. Она ловила свое отражение в полированных стенках кабины – бледное лицо, слишком широко раскрытые глаза. Она была похожа на преступницу, добровольно идущую на казнь.
Дверь в пентхаус была приоткрыта, будто он знал, что у нее не хватит духа постучать. Она толкнула ее и замерла на пороге.
Он стоял спиной у панорамного окна, за которым раскинулся вечерний, сияющий огнями город. Высокий, мощный, почти нереальный в своем холодном величии. В руке он держал бокал с темным виски. Он не обернулся, лишь её отражение в стекле встретилось с его взглядом – тёмным, нечитаемым, полным тихой угрозы.
– Пришла, — произнес он тихо не оборачиваясь, и его голос, низкий, с тёмными вибрирующими нотками, прокатился по ее коже мурашками. – Я начал уже сомневаться.
Лана сделала шаг внутрь, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Дверь почти неслышно хлопнув закрылась за ней, тихий звук прозвучал как щелчок взведенного курка. «Всё у него под контролем, даже дверь.»
– Макс, мне нужно тебе кое-что сказать, – ее собственный голос показался ей слабым и чужим.
Наконец, он медленно обернулся. Его глаза скользнули по ней снизу до верху— медленный, оценивающий, унизительный взгляд. Он пил ее страх, наслаждался ее беззащитностью.
– Говори, – он отхлебнул виски, не отводя от нее взгляда. – Я весь внимание. Уверен, это будет очередная прекрасная сказка.
Она сглотнула комок в горле, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
– Это не сказка. Это правда. Тогда в подвале… все было не так, как ты думаешь.
Он рассмеялся – коротко, сухо, без тени веселья.
– О, начинается. Ну давай, я слушаю. Расскажи мне какой святой была твоя мать, когда сдирала с меня шкуру. А может это мои родители были исчадием ада? Или нет, это я сам во всем виноват.
– Нет! – Лана сделала к нему шаг, ее глаза наполнились слезами. – Виновата она! Только она! Но я… я тоже была там. И я…
Она хотела сказать «я пыталась тебе помочь». Хотела крикнуть «я спасла тебя!». Но слова застряли в горле. Его взгляд, полный ледяной ненависти и скепсиса, парализовал ее. Он не видел в ней спасительницу. Он видел дочь своего мучителя. Сообщницу. Лгунью.
– Ты что? – он мягко поддел ее, поставив бокал на стойку. – Хочешь сказать, что тоже страдала? Что тебя тоже били? Держали как собаку на цепи? – он медленно пошел на нее, и она инстинктивно отступила, пока ее пятки не уперлись в дверь. – Покажи мне свои шрамы, Лана. Покажи, и я, возможно, поверю.
Он был уже совсем близко. Его тело излучало тепло и едва уловимый запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом виски. Дыхание сперлось в груди. Он поднял руку, и она зажмурилась, ожидая удара. Но его пальцы лишь коснулись ее щеки, скользнули по линии скулы с такой пугающей, почти нежной медлительностью, что по телу побежали мурашки.
– Нет шрамов? – прошептал он, его губы были в сантиметрах от ее. Его дыхание, теплое, с горьковатым оттенком алкоголя, касалось ее губ.
– Вот видишь, маленькая лгунья, у тебя нет шрамов. Зато, у меня они есть. Здесь, – он схватил ее руку и с силой прижал ее ладонь к своей груди, под сердцем, где сквозь тонкую ткань рубашки угадывался жесткий рельеф шрама. – И здесь, – его пальцы сжали ее запястье и повели вниз по бедру, в направлении его щиколотки, к тому самому месту, где когда-то были кандалы.
Ее пальцы дрожали, касаясь загрубевшей кожи. Это была плоть, в которую впиталась их общая боль. Его и ее. И он не помнил ее роли в этом.
– Макс, пожалуйста… – слезы, наконец, потекли по ее щекам, горячие и беспомощные. – Ты должен вспомнить…
– Я все помню! – его голос сорвался на рычание, вся напускная холодность испарилась, обнажив дикую, первобытную ярость. Его руки сжали ее плечи, впиваясь в кожу почти до боли, прижимая к двери.
– И не надейся, что я забуду. Я помню каждый ее взгляд, каждый удар! Помню запах страха и крови! Помню, как моя жизнь превратилась в ад! И помню тебя, – он тряхнул ее, и ее голова ударилась о дверь. – Помню твое лицо! Ты была там! Ты смотрела! Ты маленькое чудовище и часть этого кошмара! Тебе нравилось смотреть как она мучает меня? Как заставляет двенадцатилетнего мальчишку трахать её и вылизывать промежность? Тебе нравилось за этим наблюдать? Ты получала от этого удовольствие? Или может быть, твоя маленькая промежность дёргалась от желания получить мой член внутрь?
Он был ослеплен болью. Он не видел ее. Он видел призрак своей мучительницы в ее чертах.
– Нет! –закричала она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. – Я пыталась остановить ее! Я принесла тебе заколку, чтобы ты смог открыть тот проклятый замок! Я кричала тебе «беги»!
Но ее слова тонули в его гневе. Он не слышал. Он видел только то, что хотел видеть.
– Замолчи! – его лицо исказила гримаса ярости и чего-то еще. Какой-то невыносимой муки. – Хватит лжи!
И прежде, чем она успела что-то сказать, его губы грубо прижались к ее губам, захватили их и терзали, источая яд.
Это не был поцелуй. Это было наказание. Захват. Попытка заставить замолчать, уничтожить, стереть в порошок. В нем не было ни капли нежности, только горечь, ярость и всепоглощающая боль. Она пыталась оттолкнуть его, но ее руки бессильно уперлись в его грудь. Ее тело предательски откликалось на эту грубость, вспоминая другую страсть, другую жизнь. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь со вкусом его отчаяния.
Он оторвался так же внезапно, как и начал, тяжело дыша. Его глаза пылали совсем близко, дикие, неузнаваемые.
– Вот твоя правда, – прошипел он. – Вот все, что между нами есть. Ненависть. И боль. Боль, которую я тебе верну. Всю. До последней капли.
Он отступил, выпрямился, снова надевая маску холодного контролирующего себя хищника. Только сжатые кулаки и нервный тик глаза выдавали бурю внутри.
– Уходи, – бросил он, поворачиваясь к ней спиной. – На сегодня зрелищ достаточно.
Лана, всё ещё дрожа, едва удерживаясь на ногах, сделала шаг назад. Еще одна попытка провалилась. Она снова не смогла до него достучаться. Он снова не услышал.
Она повернулась, с трудом нашла ручку и выскользнула в коридор. Лифт летел вниз, а она летела в бездну и плакала, беззвучно, горько, вытирая губы тыльной стороной ладони, пытаясь стереть и его прикосновение, и свое предательское ответное желание.
Он был потерян для нее. Заблудился в собственной боли. И она не знала, есть ли у нее силы стать его проводником, чтобы вытащить из этого ада.
Прода от 14.12.2025, 12:04
ГЛАВА 18
Лифт выплюнул ее в безлюдный, отделанный мрамором холл. Ноги подкашивались, и она едва не рухнула на холодный, отполированный до зеркального блеска пол. Воздух с трудом поступал в легкие, каждый вдох обжигал горло, пахнущее им – его гневом, его виски, его болью.
Она выбралась на улицу, и вечерний Нью-Йорк обрушился на нее оглушительным грохотом и ослепительными огнями. Город-цирк, город-праздник, которому не было дела до ее маленькой, разорванной на части вселенной. Она шла, не видя пути, не чувствуя под ногами бетона. Слезы давно высохли, оставив после себя стянутую, соленую маску на лице. Она снова и снова вытирала губы тыльной стороной ладони, но ощущение его грубого, карающего поцелуя, смешанное с отголоском того, старого, детского ужаса, въелось в кожу, впиталось в кровь.
«Он не видит меня. Он видит ее. Призрак моей матери навсегда встал, между нами.
В кармане пальто завибрировал телефон. Адам. Добрый, надежный, предсказуемый Адам. Его имя прозвучало в сознании как укор. Как она может вернуться к нему сейчас, вся такая испорченная? Несущая на себе отпечаток Макса, его ненависти, его пальцев, впившихся в ее плечи?
Она проигнорировала звонок. Ей нужно было побыть одной. Собрать себя по кусочкам. Но кусочки не складывались. Они были острыми, как осколки стекла, и каждый вонзался в память: его глаза, полные безумия и муки, шрамы под ее пальцами, его слова такие жестокие, такие беспощадные.
«...трахать её и вылизывать промежность...»
Ее стошнило прямо в уличный канализационный сток. Она оперлась о холодную стену здания, сотрясаясь мелкой, неконтролируемой дрожи.
