Десятки секунд. Багровый свет заката полз по каменному полу, добираясь до ног Цзяна.
— Женщиной. — наконец произнёс он. Это было не вопросительное, а утвердительное, плоское слово. Выдох. Констатация. Он повторил, как бы пробуя его на вкус: «…Женщиной».
И тогда в его глазах совершилось странное превращение. Весь шок, всё недоумение медленно улеглись, как муть в отстоявшейся воде. И на поверхности осталось одно-единственное чувство — ошеломляющее, болезненное, ослепительное озарение. Оно осветило его изнутри, сделало его усталое лицо почти юношеским на мгновение.
—Вот откуда… — прошептал он, и голос его дрогнул. — Вот откуда эта глубина в твоих глазах, которой я никогда не мог найти дна. Вот откуда эта странная, не по годам (и не по этому миру) мудрость. Эта… недосягаемость. Даже когда ты стоял рядом, даже когда смеялся моим шуткам в детстве… ты была где-то далеко. Ты всегда была недосягаема. Как луна в воде.
Он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую иллюзию, сделал шаг вперёд. Не с жаром и натиском прошлого, а с почти благоговейной, трепетной осторожностью. Он поднял руку, и она замерла в воздухе, в сантиметре от виска Сяо, где из-под серебряного обруча выбивалась прядь тёмных волос.
—И это… это должно было оттолкнуть меня? — спросил он тихо, и в его голосе звучала горькая ирония, смешанная с изумлением. — Объяснить мою любовь какой-то ошибкой, путаницей чувств? О, мой прекрасный, чужеземный дух… мой затерянный путник из иных звёзд…
Его рука всё же коснулась. Нежно, едва-едва, он провёл кончиками пальцев по той пряди, отодвинул её за ухо Сяо. Прикосновение было прохладным, лёгким, как паутина.
—Разве сердце разбирает оболочки, в которые душа облечена? Оно полюбило тебя. Ту самую сущность, что светится сквозь эти серые, всепонимающие глаза. Сначала —в облике моего младшего брата, загадочного и тихого. Потом — в облике сурового воина, несущего на своих плечах тяжесть мира. Оно любило и любит тебя. Александра. Сяо. — Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была вся печаль мира. — Все имена — лишь ветхие одежды для той единственной души, которую я узнал с первого взгляда и которой поклялся служить, даже не ведая, кому даю обет.
Он был так близко, что Сяо снова чувствовал тот знакомый, сладкий запах сандала, но теперь в нём не было удушающей страсти, лишь печаль и чистота. Цзян не обнимал его, не пытался притянуть. Его руки опустились вдоль тела.
—Ты говоришь эту невероятную правду, чтобы освободить меня. Думаешь, знание о твоём прошлом, о твоей истинной сути снимет с меня чары. Но ты не понимаешь… — голос его стал твёрже, в нём зазвучала какая-то новая, неземная сила. — Ты лишь приковал меня навеки. Сделал моё чувство не греховной аберрацией, а… предначертанием. Судьбой. Теперь я знаю, почему ни одна другая женщина, ни один другой человек в этом мире не мог занять мои мысли даже на мгновение. Потому что они — не ты. Они не несут в себе этого света из иного мира. Они не смотрят на всё вокруг с этой вечной, тихой грустью познавшего нечто большее.
И тогда, с бесконечной, сокрушительной нежностью, в которой не было и тени плотского желания, а лишь преклонение перед чудом, он наклонился. Его губы коснулись той самой пряди волос, которую он только что поправил. Это был не поцелуй любовника. Это был поцелуй пилигрима к священной реликвии. Потом он опустился ниже, и его губы едва коснулись края тяжёлого плаща на плече Сяо, ткани доспеха у ключицы. Каждое прикосновение было лёгким, как дуновение, и жгучим, как клеймо.
— Я отвергал браки не из упрямства, не из амбиций. — заговорил он снова, и его слова теперь лились, как священный текст, который он наконец-то понял. — Я отвергал их, потому что много лет назад, в том самом саду нашего детства, когда ты в первый раз взглянула на меня этими недетскими, понимающими глазами, моя душа дала безмолвный обет. И сегодня, здесь, перед этой древней сосной, что была свидетельницей стольких клятв, перед тобой, Александрой-Сяо, я произнесу его вслух.
Он отступил на шаг, чтобы видеть всё её лицо, и опустился на одно колено. Но не в мольбе, а в клятве. Его осанка была прямой, гордой, а взгляд, поднятый на Сяо, горел тем самым чистым, безудержным пламенем, которое теперь было лишено тьмы и отчаяния.
—Моя душа признала твою. В какой бы форме ты ни пришла, из какого бы далёкого мира ни была родом. Это признание — факт моего бытия. И я даю обет. Если в этой жизни, или в следующей, или в десяти тысячах жизней, которые могут нам выпасть… если твоё сердце когда-нибудь дрогнет в мою сторону, если твоя душа когда-нибудь почувствует потребность в верном спутнике… я буду ждать. Я буду кем угодно. Другом, если ты захочешь друга. Братом, если тебе будет нужен брат. Советником, тенью, слугой, безмолвным стражем у твоих ворот… если это единственный дозволенный способ быть рядом и чувствовать свет твоего присутствия.
Слёзы, наконец, выступили на его глазах, но он не стирал их. Они катились по безупречным щекам, сверкая в последних лучах солнца.
—Моя любовь к тебе, Александра, — это не цепь, чтобы связывать тебя. Не клетка, чтобы удержать. Это река. Бесполезная, вечная река, что течёт в твоём направлении. Её нельзя повернуть вспять. Её нельзя остановить. Она просто есть. И я благодарен судьбе, что теперь знаю её истинное имя и истинный дом.
Он медленно поднялся, отряхнул несуществующую пыль с колена. В его глазах стояли слёзы, но на губах играла улыбка. Странная, умиротворённая, почти святая улыбка человека, нашедшего наконец не проклятие, а своё странное, мучительное и прекрасное предназначение.
—Я уйду теперь. И больше не буду нарушать твой покой, не буду пересекать ту границу, которую ты провела. Но знай. Где бы ты ни была — на этом поле битвы, в императорском дворце, или даже если однажды найдёшь путь назад,к своим звёздам… есть одна душа в этой вселенной, которая любит тебя. Без условий. Без надежды. Без требования ответа. Навсегда.
Он поклонился в последний раз — глубоко, с невероятным достоинством рыцаря, посвящающего себя далёкой и недостижимой госпоже. Потом развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его серая фигура растворилась в сгущающихся сумерках под сенью сосен, став частью вечернего пейзажа, тихой и неизменной, как сам этот лес.
Сяо остался стоять один в опустевшем павильоне. Он поднял руку, медленно, будто в трансе, и коснулся пальцами того места на виске, куда легли губы брата. Потом — края плаща на плече. Ожог от того почтительного прикосновения горел глубже, чем следы от грубого поцелуя в Циншуе. В его душе, вечно разрывавшейся между двумя мирами, не было обещанного облегчения. Не было чувства, что он сбросил груз.
Была лишь новая, тихая, бесконечно печальная и бесконечно тёплая уверенность. Он раскрыл свою самую страшную, самую невозможную тайну, чтобы дать брату свободу, чтобы снять с него клеймо греха. А вместо свободы он получил в дар вечность. Вечность преданности, подаренную ему на коленях самым верным и самым искалеченным сердцем, какое он только знал.
И впервые за долгие, долгие годы то ледяное «Пламя Сердца», что горело в его груди, питаемое долгом, потерей и одиночеством, — дрогнуло. Его острые, холодные языки смягчились, согретые этим безумным, невозможным, неизменным светом чужой любви. Он стоял, глядя в наступающую ночь, и чувствовал, как две одинокие души, заблудившиеся в разных мирах, нашли друг друга в этой странной, трагической и прекрасной точке пересечения — точке, имя которой было не страсть и не вожделение, а безоговорочное признание.
Ветер снова зашелестел в соснах. Где-то далеко запела вечерняя птица. Сяо глубоко вздохнул, повернулся и пошёл назад, к огням крепости, к своему долгу, к своей роли. Но теперь за его спиной, в темноте леса, стояла не угроза и не пропасть. Стояла тихая, нерушимая верность. И в этом была своя, горькая и бесконечно ценная, правда.
"Пыль и тишина"
Последний осколок Амулета Вечного Рассвета застыл в ладони Сяо, холодный и невероятно тяжелый. Вокруг воцарилась тишина, непривычная, оглушающая после многодневного ада сражения. Дым от горящих останков Темных Тварей медленно рассеивался, открывая израненную, но стоящую землю. Пахло пеплом, озоновым заревом магических разрядов и… миром.
Он стоял на краю обрыва, где всего несколько часов назад держали последнюю линию обороны. Его доспехи, когда-то сияющие, были иссечены глубокими бороздами, почернели от копоти и залипы кровью — не только его. Под тяжелым наплечником ныло каждое мышечное волокно, каждый сустав кричал о необходимости забытья. Но сердце билось ровно и победно.
«Победили — тупо констатировал внутренний голос. — Мы победили. Все кончено».
Со склона к нему поднимались друзья. Элвин, его брат по оружию, опирался на обломок меча, прихрамывая. Его длинные, всегда безупречные волосы были опалены, лицо покрыто слоем грязи и усталости, но в глазах светилась та же ярость жизни, что и в день их встречи.
Сяо обернулся. Он попытался улыбнуться, но губы, потрескавшиеся от ветра и криков, не слушались. Он лишь кивнул.
— Посмотрите.
Он разжал ладонь. На ней лежали три осколка Амулета, собранные ценой невероятных усилий и жертв. Артефакт, который они так долго искали, ключ к запечатыванию Разлома. Теперь он был просто красивым куском холодного камня с потухшими рунами. Его работа была сделана.
—И так, значит, оно было, это ваше сокровищешко. На один хороший удар молотом. И столько шума из-за него.
—Шума, который спас твою жизнь идиот!
Они сели рядом с Сяо, их плечи мягко коснулись его наплечников.
—Что теперь? Разлом закрыт. Враг повержен. Города… они будут восстанавливаться годами.
—А мы будем помогать. — просто сказал Сяо. Он посмотрел на свои руки. Руки, которые три года назад держали не меч, а смартфон и чашку кофе. Руки, которые научились сеять смерть, чтобы защитить тех, кто стал ему дороже всего в этом странном, жестоком и прекрасном мире. — Мы будем помогать. Вместе.
Слово «вместе» прозвучало как обет.
Он чувствовал, как тепло от рук друзей проникает сквозь холод металла, сквозь усталость, сквозь боль. Это было его место. Его дом. Его семья.
И в этот момент, когда его сердце было переполнено до краев облегчением и счастьем, осколки Амулета в его руке… сдвинулись.
Не физически. Они вибрировали, издавая тонкий, высокий звук, который не слышало ухо, но чувствовали кости. Руны на их поверхности вспыхнули не светом, а глубокой, бездонной тьмой, которая поглощала все вокруг.
— Что… — начали спрашивать его друзья, его верная команда.
Боль пронзила Сяо, как ледяная игла, вонзившаяся прямо в грудь. Не физическая — та была привычным товарищем. Это было что-то иное. Ощущение разрыва, растягивания, как будто сама ткань его существа начала расползаться по швам.
— Сяо?! — крикнули ребята, их пальцы вцепились в его руку, но он уже почти не чувствовал их прикосновения.
Мир вокруг поплыл. Яркие, насыщенные цвета поля боя — багровые закатные отсветы на дыме, зелень травы под пеплом — все это начало блекнуть, выцветать, как старая фотография. Стук сердца — стали приглушенными, словно доносились из-под толстого слоя ваты.
«Нет. НЕТ! Не сейчас! Не после всего!»
Он попытался сжать руку, отшвырнуть проклятые осколки, но его пальцы не слушались. Они будто окаменели. Он видел, как исказились от ужаса лица друзей. Видел, как ребята вскочили, пытаясь схватить его за плечи.
Сяо попытался что-то сказать. Хотел сказать «прощайте». Хотел сказать «спасибо». Хотел сказать, что это лучшие три года его жизни. Но из его горла не вышло ни звука. Только беззвучный стон.
Темнота в осколках пульсировала, росла, поглощая его тело, начиная с руки, затем грудь, плечи.
Щелчок.
Не громкий. Совсем тихий. Как выключатель.
И мир перевернулся, сжался в точку и… исчез.
Тишина.
Она была иной. Не тишиной после бури, полной памяти о грохоте. Это была привычная, бытовая, городская тишина. Приглушенный гул машин за окном. Жужжание процессора ноутбука. Тонкое шипение батареи.
Сяо открыл глаза.
Над ней был не багровый закатный небосклон, а знакомый потолок с мелкой трещинкой в углу, которую он все собирался зашпаклевать. В ноздри ударил не запах дыма и крови, а пыли, старой книги и слабого аромата кофе, застывшего в кружке на столе.
Она лежала. Не на холодной, жесткой земле, а на чем-то мягком. На своей кровати. В своей комнате.
Сердце бешено колотилось, глотая воздух, который казался слишком тонким, слишком чистым, лишенным энергии, маны, жизни. Она подняла руку перед лицом. Рука была чистой. На ней не было ни царапин, ни мозолей от меча, ни засохшей крови. Рука офисного работника. Бледная, с тонкими пальцами.
С паническим вскриком она вскочил. Колени подкосились, тело, привыкшее к весу доспехов и годам суровых тренировок, оказалось слабым, непослушным. Она рухнул на пол, ударившись локтем о край комода. Боль была острой, реальной, мелкой.
— Нет. — прошептал она, вцепившись пальцами в ковер. Ворс был синтетическим, колючим. — Нет, нет, нет, нет…
Она подполз к стене, оперся спиной, оглядываясь. Его комната. Совсем такая, какой она оставила ее… когда? Вчера? Три года назад? Компьютерный стол, заваленный бумагами. Монитор с заставкой — спокойный пейзаж, фальшивый и безжизненный по сравнению с дикими лесами. Полка с книгами по менеджменту и маркетингу. Куртка, брошенная на спинку стула.
Все было на месте. Все было мертво.
Она взглянула на себя. На ней были простые спортивные штаны и футболка, промокшая от холодного пота. Ни доспехов. Ни плаща. Ни меча у пояса.
«Сон. Кошмар. Это сон. Сейчас я проснусь там, на поле. Они рядом. Это сон!»
Она изо всех сил ущипнула себя за руку. Больно. Она ударил кулаком в стену. Больно, и на костяшках выступила ссадина. Реальность. Грубая, тупая, неоспоримая реальность.
Дата в углу экрана. Прошло всего… три дня? Суббота, воскресенье, понедельник? Три дня в этом мире. Три года — в том.
Что-то горячее и влажное потекло по еe щеке. Она дотронулся. Слеза. Потом еще одна. Она не рыдала. Слезы текли сами, тихо и беспрерывно, как дождь по стеклу. Плакала по потерянному миру. По друзьям, которые, должно быть, видели, как он растворился в воздухе на их глазах. По жизни, которая имела смысл. По боли, по радости, по борьбе — по всему, что было отнято этой тихой, уютной, проклятой комнатой.
Она плакала, а за окном горели безразличные огни мегаполиса, и жизнь, его прежняя жизнь, ждала. Завтрак. Метро. Офис. Отчеты. Бесконечные встречи. Пустые разговоры. Жизнь, в которой не нужно было сражаться за выживание каждый день. Жизнь, в которой не было магии. Жизнь, в которой не было их.
Она уронил голову на холодный стол. Слезы оставляли темные пятна на дереве.
—Верните меня назад.— прошептала она в тишину. — Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Просто верните меня назад. К ним.
Но единственным ответом был гул процессора и отдаленный гудок автомобиля, плывущий из недр спящего города. Никакого волшебного портала. Никакого артефакта. Никакого пути назад. Только пыль, тишина и разбитое сердце, бьющееся в груди под футболкой с глупой надписью, в мире, который больше не был его домом.
"Парк и вечность"
Прошел год. Год, который для Александры был похож на долгое, медленное пробуждение от сна наяву.
Мир вернулся в свои обычные рамки.
— Женщиной. — наконец произнёс он. Это было не вопросительное, а утвердительное, плоское слово. Выдох. Констатация. Он повторил, как бы пробуя его на вкус: «…Женщиной».
И тогда в его глазах совершилось странное превращение. Весь шок, всё недоумение медленно улеглись, как муть в отстоявшейся воде. И на поверхности осталось одно-единственное чувство — ошеломляющее, болезненное, ослепительное озарение. Оно осветило его изнутри, сделало его усталое лицо почти юношеским на мгновение.
—Вот откуда… — прошептал он, и голос его дрогнул. — Вот откуда эта глубина в твоих глазах, которой я никогда не мог найти дна. Вот откуда эта странная, не по годам (и не по этому миру) мудрость. Эта… недосягаемость. Даже когда ты стоял рядом, даже когда смеялся моим шуткам в детстве… ты была где-то далеко. Ты всегда была недосягаема. Как луна в воде.
Он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую иллюзию, сделал шаг вперёд. Не с жаром и натиском прошлого, а с почти благоговейной, трепетной осторожностью. Он поднял руку, и она замерла в воздухе, в сантиметре от виска Сяо, где из-под серебряного обруча выбивалась прядь тёмных волос.
—И это… это должно было оттолкнуть меня? — спросил он тихо, и в его голосе звучала горькая ирония, смешанная с изумлением. — Объяснить мою любовь какой-то ошибкой, путаницей чувств? О, мой прекрасный, чужеземный дух… мой затерянный путник из иных звёзд…
Его рука всё же коснулась. Нежно, едва-едва, он провёл кончиками пальцев по той пряди, отодвинул её за ухо Сяо. Прикосновение было прохладным, лёгким, как паутина.
—Разве сердце разбирает оболочки, в которые душа облечена? Оно полюбило тебя. Ту самую сущность, что светится сквозь эти серые, всепонимающие глаза. Сначала —в облике моего младшего брата, загадочного и тихого. Потом — в облике сурового воина, несущего на своих плечах тяжесть мира. Оно любило и любит тебя. Александра. Сяо. — Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была вся печаль мира. — Все имена — лишь ветхие одежды для той единственной души, которую я узнал с первого взгляда и которой поклялся служить, даже не ведая, кому даю обет.
Он был так близко, что Сяо снова чувствовал тот знакомый, сладкий запах сандала, но теперь в нём не было удушающей страсти, лишь печаль и чистота. Цзян не обнимал его, не пытался притянуть. Его руки опустились вдоль тела.
—Ты говоришь эту невероятную правду, чтобы освободить меня. Думаешь, знание о твоём прошлом, о твоей истинной сути снимет с меня чары. Но ты не понимаешь… — голос его стал твёрже, в нём зазвучала какая-то новая, неземная сила. — Ты лишь приковал меня навеки. Сделал моё чувство не греховной аберрацией, а… предначертанием. Судьбой. Теперь я знаю, почему ни одна другая женщина, ни один другой человек в этом мире не мог занять мои мысли даже на мгновение. Потому что они — не ты. Они не несут в себе этого света из иного мира. Они не смотрят на всё вокруг с этой вечной, тихой грустью познавшего нечто большее.
И тогда, с бесконечной, сокрушительной нежностью, в которой не было и тени плотского желания, а лишь преклонение перед чудом, он наклонился. Его губы коснулись той самой пряди волос, которую он только что поправил. Это был не поцелуй любовника. Это был поцелуй пилигрима к священной реликвии. Потом он опустился ниже, и его губы едва коснулись края тяжёлого плаща на плече Сяо, ткани доспеха у ключицы. Каждое прикосновение было лёгким, как дуновение, и жгучим, как клеймо.
— Я отвергал браки не из упрямства, не из амбиций. — заговорил он снова, и его слова теперь лились, как священный текст, который он наконец-то понял. — Я отвергал их, потому что много лет назад, в том самом саду нашего детства, когда ты в первый раз взглянула на меня этими недетскими, понимающими глазами, моя душа дала безмолвный обет. И сегодня, здесь, перед этой древней сосной, что была свидетельницей стольких клятв, перед тобой, Александрой-Сяо, я произнесу его вслух.
Он отступил на шаг, чтобы видеть всё её лицо, и опустился на одно колено. Но не в мольбе, а в клятве. Его осанка была прямой, гордой, а взгляд, поднятый на Сяо, горел тем самым чистым, безудержным пламенем, которое теперь было лишено тьмы и отчаяния.
—Моя душа признала твою. В какой бы форме ты ни пришла, из какого бы далёкого мира ни была родом. Это признание — факт моего бытия. И я даю обет. Если в этой жизни, или в следующей, или в десяти тысячах жизней, которые могут нам выпасть… если твоё сердце когда-нибудь дрогнет в мою сторону, если твоя душа когда-нибудь почувствует потребность в верном спутнике… я буду ждать. Я буду кем угодно. Другом, если ты захочешь друга. Братом, если тебе будет нужен брат. Советником, тенью, слугой, безмолвным стражем у твоих ворот… если это единственный дозволенный способ быть рядом и чувствовать свет твоего присутствия.
Слёзы, наконец, выступили на его глазах, но он не стирал их. Они катились по безупречным щекам, сверкая в последних лучах солнца.
—Моя любовь к тебе, Александра, — это не цепь, чтобы связывать тебя. Не клетка, чтобы удержать. Это река. Бесполезная, вечная река, что течёт в твоём направлении. Её нельзя повернуть вспять. Её нельзя остановить. Она просто есть. И я благодарен судьбе, что теперь знаю её истинное имя и истинный дом.
Он медленно поднялся, отряхнул несуществующую пыль с колена. В его глазах стояли слёзы, но на губах играла улыбка. Странная, умиротворённая, почти святая улыбка человека, нашедшего наконец не проклятие, а своё странное, мучительное и прекрасное предназначение.
—Я уйду теперь. И больше не буду нарушать твой покой, не буду пересекать ту границу, которую ты провела. Но знай. Где бы ты ни была — на этом поле битвы, в императорском дворце, или даже если однажды найдёшь путь назад,к своим звёздам… есть одна душа в этой вселенной, которая любит тебя. Без условий. Без надежды. Без требования ответа. Навсегда.
Он поклонился в последний раз — глубоко, с невероятным достоинством рыцаря, посвящающего себя далёкой и недостижимой госпоже. Потом развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его серая фигура растворилась в сгущающихся сумерках под сенью сосен, став частью вечернего пейзажа, тихой и неизменной, как сам этот лес.
Сяо остался стоять один в опустевшем павильоне. Он поднял руку, медленно, будто в трансе, и коснулся пальцами того места на виске, куда легли губы брата. Потом — края плаща на плече. Ожог от того почтительного прикосновения горел глубже, чем следы от грубого поцелуя в Циншуе. В его душе, вечно разрывавшейся между двумя мирами, не было обещанного облегчения. Не было чувства, что он сбросил груз.
Была лишь новая, тихая, бесконечно печальная и бесконечно тёплая уверенность. Он раскрыл свою самую страшную, самую невозможную тайну, чтобы дать брату свободу, чтобы снять с него клеймо греха. А вместо свободы он получил в дар вечность. Вечность преданности, подаренную ему на коленях самым верным и самым искалеченным сердцем, какое он только знал.
И впервые за долгие, долгие годы то ледяное «Пламя Сердца», что горело в его груди, питаемое долгом, потерей и одиночеством, — дрогнуло. Его острые, холодные языки смягчились, согретые этим безумным, невозможным, неизменным светом чужой любви. Он стоял, глядя в наступающую ночь, и чувствовал, как две одинокие души, заблудившиеся в разных мирах, нашли друг друга в этой странной, трагической и прекрасной точке пересечения — точке, имя которой было не страсть и не вожделение, а безоговорочное признание.
Ветер снова зашелестел в соснах. Где-то далеко запела вечерняя птица. Сяо глубоко вздохнул, повернулся и пошёл назад, к огням крепости, к своему долгу, к своей роли. Но теперь за его спиной, в темноте леса, стояла не угроза и не пропасть. Стояла тихая, нерушимая верность. И в этом была своя, горькая и бесконечно ценная, правда.
Глава 21
"Пыль и тишина"
Последний осколок Амулета Вечного Рассвета застыл в ладони Сяо, холодный и невероятно тяжелый. Вокруг воцарилась тишина, непривычная, оглушающая после многодневного ада сражения. Дым от горящих останков Темных Тварей медленно рассеивался, открывая израненную, но стоящую землю. Пахло пеплом, озоновым заревом магических разрядов и… миром.
Он стоял на краю обрыва, где всего несколько часов назад держали последнюю линию обороны. Его доспехи, когда-то сияющие, были иссечены глубокими бороздами, почернели от копоти и залипы кровью — не только его. Под тяжелым наплечником ныло каждое мышечное волокно, каждый сустав кричал о необходимости забытья. Но сердце билось ровно и победно.
«Победили — тупо констатировал внутренний голос. — Мы победили. Все кончено».
Со склона к нему поднимались друзья. Элвин, его брат по оружию, опирался на обломок меча, прихрамывая. Его длинные, всегда безупречные волосы были опалены, лицо покрыто слоем грязи и усталости, но в глазах светилась та же ярость жизни, что и в день их встречи.
Сяо обернулся. Он попытался улыбнуться, но губы, потрескавшиеся от ветра и криков, не слушались. Он лишь кивнул.
— Посмотрите.
Он разжал ладонь. На ней лежали три осколка Амулета, собранные ценой невероятных усилий и жертв. Артефакт, который они так долго искали, ключ к запечатыванию Разлома. Теперь он был просто красивым куском холодного камня с потухшими рунами. Его работа была сделана.
—И так, значит, оно было, это ваше сокровищешко. На один хороший удар молотом. И столько шума из-за него.
—Шума, который спас твою жизнь идиот!
Они сели рядом с Сяо, их плечи мягко коснулись его наплечников.
—Что теперь? Разлом закрыт. Враг повержен. Города… они будут восстанавливаться годами.
—А мы будем помогать. — просто сказал Сяо. Он посмотрел на свои руки. Руки, которые три года назад держали не меч, а смартфон и чашку кофе. Руки, которые научились сеять смерть, чтобы защитить тех, кто стал ему дороже всего в этом странном, жестоком и прекрасном мире. — Мы будем помогать. Вместе.
Слово «вместе» прозвучало как обет.
Он чувствовал, как тепло от рук друзей проникает сквозь холод металла, сквозь усталость, сквозь боль. Это было его место. Его дом. Его семья.
И в этот момент, когда его сердце было переполнено до краев облегчением и счастьем, осколки Амулета в его руке… сдвинулись.
Не физически. Они вибрировали, издавая тонкий, высокий звук, который не слышало ухо, но чувствовали кости. Руны на их поверхности вспыхнули не светом, а глубокой, бездонной тьмой, которая поглощала все вокруг.
— Что… — начали спрашивать его друзья, его верная команда.
Боль пронзила Сяо, как ледяная игла, вонзившаяся прямо в грудь. Не физическая — та была привычным товарищем. Это было что-то иное. Ощущение разрыва, растягивания, как будто сама ткань его существа начала расползаться по швам.
— Сяо?! — крикнули ребята, их пальцы вцепились в его руку, но он уже почти не чувствовал их прикосновения.
Мир вокруг поплыл. Яркие, насыщенные цвета поля боя — багровые закатные отсветы на дыме, зелень травы под пеплом — все это начало блекнуть, выцветать, как старая фотография. Стук сердца — стали приглушенными, словно доносились из-под толстого слоя ваты.
«Нет. НЕТ! Не сейчас! Не после всего!»
Он попытался сжать руку, отшвырнуть проклятые осколки, но его пальцы не слушались. Они будто окаменели. Он видел, как исказились от ужаса лица друзей. Видел, как ребята вскочили, пытаясь схватить его за плечи.
Сяо попытался что-то сказать. Хотел сказать «прощайте». Хотел сказать «спасибо». Хотел сказать, что это лучшие три года его жизни. Но из его горла не вышло ни звука. Только беззвучный стон.
Темнота в осколках пульсировала, росла, поглощая его тело, начиная с руки, затем грудь, плечи.
Щелчок.
Не громкий. Совсем тихий. Как выключатель.
И мир перевернулся, сжался в точку и… исчез.
***
Тишина.
Она была иной. Не тишиной после бури, полной памяти о грохоте. Это была привычная, бытовая, городская тишина. Приглушенный гул машин за окном. Жужжание процессора ноутбука. Тонкое шипение батареи.
Сяо открыл глаза.
Над ней был не багровый закатный небосклон, а знакомый потолок с мелкой трещинкой в углу, которую он все собирался зашпаклевать. В ноздри ударил не запах дыма и крови, а пыли, старой книги и слабого аромата кофе, застывшего в кружке на столе.
Она лежала. Не на холодной, жесткой земле, а на чем-то мягком. На своей кровати. В своей комнате.
Сердце бешено колотилось, глотая воздух, который казался слишком тонким, слишком чистым, лишенным энергии, маны, жизни. Она подняла руку перед лицом. Рука была чистой. На ней не было ни царапин, ни мозолей от меча, ни засохшей крови. Рука офисного работника. Бледная, с тонкими пальцами.
С паническим вскриком она вскочил. Колени подкосились, тело, привыкшее к весу доспехов и годам суровых тренировок, оказалось слабым, непослушным. Она рухнул на пол, ударившись локтем о край комода. Боль была острой, реальной, мелкой.
— Нет. — прошептал она, вцепившись пальцами в ковер. Ворс был синтетическим, колючим. — Нет, нет, нет, нет…
Она подполз к стене, оперся спиной, оглядываясь. Его комната. Совсем такая, какой она оставила ее… когда? Вчера? Три года назад? Компьютерный стол, заваленный бумагами. Монитор с заставкой — спокойный пейзаж, фальшивый и безжизненный по сравнению с дикими лесами. Полка с книгами по менеджменту и маркетингу. Куртка, брошенная на спинку стула.
Все было на месте. Все было мертво.
Она взглянула на себя. На ней были простые спортивные штаны и футболка, промокшая от холодного пота. Ни доспехов. Ни плаща. Ни меча у пояса.
«Сон. Кошмар. Это сон. Сейчас я проснусь там, на поле. Они рядом. Это сон!»
Она изо всех сил ущипнула себя за руку. Больно. Она ударил кулаком в стену. Больно, и на костяшках выступила ссадина. Реальность. Грубая, тупая, неоспоримая реальность.
Дата в углу экрана. Прошло всего… три дня? Суббота, воскресенье, понедельник? Три дня в этом мире. Три года — в том.
Что-то горячее и влажное потекло по еe щеке. Она дотронулся. Слеза. Потом еще одна. Она не рыдала. Слезы текли сами, тихо и беспрерывно, как дождь по стеклу. Плакала по потерянному миру. По друзьям, которые, должно быть, видели, как он растворился в воздухе на их глазах. По жизни, которая имела смысл. По боли, по радости, по борьбе — по всему, что было отнято этой тихой, уютной, проклятой комнатой.
Она плакала, а за окном горели безразличные огни мегаполиса, и жизнь, его прежняя жизнь, ждала. Завтрак. Метро. Офис. Отчеты. Бесконечные встречи. Пустые разговоры. Жизнь, в которой не нужно было сражаться за выживание каждый день. Жизнь, в которой не было магии. Жизнь, в которой не было их.
Она уронил голову на холодный стол. Слезы оставляли темные пятна на дереве.
—Верните меня назад.— прошептала она в тишину. — Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Просто верните меня назад. К ним.
Но единственным ответом был гул процессора и отдаленный гудок автомобиля, плывущий из недр спящего города. Никакого волшебного портала. Никакого артефакта. Никакого пути назад. Только пыль, тишина и разбитое сердце, бьющееся в груди под футболкой с глупой надписью, в мире, который больше не был его домом.
Эпилог
"Парк и вечность"
Прошел год. Год, который для Александры был похож на долгое, медленное пробуждение от сна наяву.
Мир вернулся в свои обычные рамки.
