Родной Благовещенск, как обычно, готовился замереть на ночь, чтобы с утра вновь наполниться шумом машин и суетой людей. По набережной Амура всё ещё гуляли редкие пары, останавливаясь и любуясь огнями Китая. Я тоже планировал ещё немного погулять, подышать прохладным воздухом, но что-то внутри сжималось, словно дикий страх зарождался где-то в груди, и какая-то сила заставила меня свернуть в сторону дома.
Странно, но в этот момент в голове не было ни единой мысли — лишь нарастающее чувство страха и тревоги сопровождало меня. И когда я проходил мимо заброшенного дома, меня что-то заставило остановиться. Чувство страха просто зашкаливало. Я заставил себя осмотреться.
Воздух словно загустел. На улице не было никого, даже светофор мерцал красным светом и не собирался сменяться. Какой-то шум донёсся из заброшенного дома — от него я вздрогнул и посмотрел на здание.
Это был не заурядный деревянный двухэтажный дом на несколько квартир. Обычно такие дома называли бараками. Но этот дом был очень старым. Несколько раз хулиганы его поджигали, но он всё ещё стоял. Его обтянули баннерами с изображением самого дома, так что сейчас он казался абсолютно целым. Вспомнились рассказы о том, что дом проклят, и даже строительные компании не пытаются его снести ради следующей застройки.
Я с трудом заставил себя поспешить прочь от этого пугающего дома, как вдруг странный звук повторился. Всматриваясь в нарисованные окна, я заметил: в одной из квартир будто загорелся свет, и кто-то стоял у окна. Я отчётливо видел силуэт человека и почувствовал на себе этот взгляд — от него стало не по себе.
Отчего-то я сжал нательный крестик, висевший у меня на шее, — и видение пропало, сменившись неясными голосами. Один из них ясно произнёс моё имя: «Макс!» Я испуганно начал осматриваться по сторонам, но никого не было. Даже светофор почему-то до сих пор горел красным сигналом.
«Макс, я знаю!» — донеслось из заброшенного дома. Собрав всю волю в кулак, я побежал прочь от «проклятого дома».
Проснулся, когда солнце уже стояло высоко. После душа взглянул на себя в зеркало — и словно меня ударило током. Я вновь увидел тот самый дом, и тот же голос звучал в голове. Наваждение прошло так же быстро, как и нахлынуло.
Переведя дух и выпив кофе, я решил, что должен выяснить, что это было, что скрывает этот дом и, самое главное, как всё это связано со мной.
Потратив несколько часов за компьютером, я не нашёл в интернете ничего, что могло бы дать хоть какие-нибудь ответы. А на одном из форумов пользователь под ником «Безымянный» написал, что в этом доме когда-то проводили спиритические сеансы с помощью какой-то доски.
Всё проанализировав, я решил обратиться в архив музея. Но и там меня ждали только новые вопросы. Всё, что я смог найти, — фотографии этого дома пятидесятилетней давности. И только на одной из них я заметил нечёткий силуэт человека — тот самый, что видел ночью в том же самом окне.
Когда я спросил у работницы архива про эту фотографию, женщина испуганно посмотрела на меня, сказала, что ничего не знает, и попросила покинуть кабинет, сославшись на то, что ей срочно нужно куда-то идти. Но её испуг ощущался очень хорошо — и это добавило мне ещё вопросов.
Вернувшись домой, я до поздней ночи просидел в интернете, но ничего толкового так и не нашёл. Лишь сообщение на форуме от «Безымянного» не давало покоя. На все мои сообщения пользователь молчал, а потом и вовсе меня заблокировал.
Стук в дверь отвлёк меня от компьютера. Подойдя к двери, я услышал быстрые шаги и звук хлопающей уличной двери. Аккуратно открыв дверь, я увидел на полу конверт. В нём лежала фотография странной старой доски с буквами. На обороте было написано: «Она знает ответы».
Испытав укол страха, я подумал, что это чья-то глупая шутка или просто нелепое совпадение. Швырнул конверт на стол и, стараясь не думать об этом, лёг спать.
Во сне я снова очутился у проклятого дома, но теперь всё было иначе. Светофор не просто горел красным — он ритмично мигал, будто отбивал какой-то сигнал. Откуда-то пришло чёткое понимание: это не случайность. Я начал считать вспышки. Минуты тянулись мучительно долго, пока мне не надоело. Резко обернулся — и мир мгновенно перещёлкнулся.
Только что я стоял на пустынной улице, а теперь замер в центре комнаты. Она выглядела странно: вполне целая, но абсолютно пустая. Лишь на дальней стене неровным мелом были выведены слова и даты: «газеты», «архив», «1993». Надписи казались рельефными, будто их вдавили в штукатурку. Я протянул руку, чтобы коснуться букв, — но они дрогнули, словно живые, и расплылись, исчезая прямо под пальцами.
В тишине раздался голос, холодный и отчётливый:
— Ты должен найти.
Я проснулся в холодном поту. За окном солнце лениво выползало из-за крыш, понемногу заливая комнату тёплым светом, будто ничего не случилось. Но сон уже не казался просто сном: он цеплялся за сознание, как заноза. Слова пульсировали в голове, повторяясь снова и снова:
«Ты должен найти».
За чашкой остывающего кофе я позвонил Сергею. Голос дрожал, и я сам это слышал. Чувствовал, что начинаю сходить с ума, а эти слова всё никак не хотели покидать голову, зудели там, как застрявшая мелодия.
Сергей приехал на удивление быстро. Я выпалил всё подряд: про конверт, про сон, про светофор, который будто отбивал какой-то ритм, про голос, назвавший моё имя. Он слушал молча, не перебивая, и от этого становилось только хуже. Когда я, наконец, выдохся, он немного помолчал, посмотрел на меня странным взглядом — будто пытался понять, шучу я или нет. А потом вдруг взорвался смехом.
— Макс, ты серьёзно? Тебе надо к психиатру сходить, честно. Или хотя бы выспаться нормально.
Он ещё что-то говорил, но я уже не слушал. Слова сливались в шум. А потом он хлопнул меня по плечу, сказал, что опаздывает, и ушёл по своим делам, будто ничего и не было.
Оставшись один, я какое-то время сидел и смотрел на пустую чашку. В какой-то момент я и сам почти поверил, что это просто сон, мои фантазии, переутомление. Но на столе лежал конверт. Реальный, тяжёлый, с шершавой бумагой. И фотография внутри была настоящей. Её нельзя было списать на бред.
И этот голос из сна по-прежнему звучал где-то на границе слуха.
Я откинулся в кресле и закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из головы всё лишнее. Но вместо темноты перед глазами вспыхнуло ярко-красное, будто кто-то провёл по векам раскалённым мелом. Надпись на стене проявилась с пугающей чёткостью:
«газеты», «архив», «1993».
Она не висела в воздухе — она будто была выжжена прямо в моём сознании. И самое страшное: я понял, что если не пойду туда, она будет гореть вечно.
Найти адрес архива не составило труда, и спустя несколько минут я уже стоял на пороге старого здания. Над дверью висела табличка: «Городской архив». Краска на ней местами облупилась, будто сама история пыталась с неё стряхнуть себя.
В сантиметре от ручки рука замерла. Я глубоко вздохнул и потянул дверь на себя. На меня пахнуло лёгким запахом старости и бумаги — так пахнет время, когда оно лежит стопками и ждёт, пока кто-то его потревожит.
Всё вокруг было погружено в полумрак, будто свет здесь специально приглушали, чтобы не тревожить прошлое. В конце небольшого холла стоял стол с компьютером и принтером, а дальше пространство терялось в рядах стеллажей, плотно уставленных папками.
За столом сидела женщина средних лет. При свете настольной лампы её лицо казалось старше и как будто резче, чем должно быть, — будто черты проступили от долгого разглядывания старых бумаг. Когда она подняла глаза, её карие глаза показались мне пустыми кругами, и на миг захотелось развернуться и бежать, не оглядываясь. Я застыл, скованный оцепенением, не зная, что делать.
Но она заговорила на удивление мягким, почти будничным голосом:
— Вы что-то хотели, молодой человек?
Я с трудом стряхнул оцепенение, сделал несколько неуверенных шагов к столу и, едва шевеля губами, выдавил:
— Газеты, архив, 1993 год.
Она кивнула, что-то набрала на клавиатуре, потом спокойно сказала:
— Пожалуйста, проходите. Ряд Б, второй стеллаж.
Я только кивнул в ответ и неуверенно двинулся в указанном направлении.
— Простите, — остановила она меня.
Я замер, не оборачиваясь.
— Будьте добры, скажите ваше имя, чтобы я могла вас записать.
— Максим, — пробормотал я и тут же скрылся за ближайшими полками, будто стеллажи могли меня защитить.
Проходя между стеллажами, плотно уставленными папками, я будто слышал шёпот — не слова, а обрывки голосов, сливающиеся в гул. И при этом я точно знал, куда идти и на какой полке искать. Это знание не приходило из памяти — оно будто само вело меня сквозь ряды.
Остановившись у нужного стеллажа, я медленно провёл взглядом по полкам. Глаза зацепились за толстую, тяжёлую папку — и в тот же миг голоса в голове внезапно смолкли, будто их выключили.
Взяв папку, я прошёл вглубь, туда, где стояли столы со стульями. На удивление, в читальном зале я был один — только пыль лениво кружилась в узких лучах света. Устроившись поудобнее, я открыл папку. Сверху лежала пожелтевшая газета. На корешке сохранился только год: «1992».
На первой полосе — фотография того самого дома, ещё строящегося. Под снимком жирным шрифтом шла надпись: «Строящийся дом собирает свою дань».
Я быстро пробежал глазами по тексту. В статье говорилось, что при завершении строительства первого этажа произошёл несчастный случай: двое рабочих сорвались, укладывая брёвна перекрытия. Их раздавило этими же брёвнами. Милиция не нашла признаков криминала, и дело закрыли.
Просмотрев ещё несколько газет, я почувствовал, как по спине стекает холодный пот. В груди стало тесно, будто воздух в зале стал гуще.
Перелистнув ещё несколько страниц, я замер.
На фото — обгоревший дом, а в окне, в том самом окне, стоял силуэт человека. Тот самый, который я уже видел своими глазами. Название колонки ударило, как пощёчина: «Отец многодетной семьи после новоселья зверски убил всю семью и покончил с собой».
Ещё через пару подшивок я снова наткнулся на снимки злополучного дома. Теперь на фото был изображён череп какого то животного, а заголовок гласил: «Кровавый дом приютил культистов».
Следующие выпуски пестрели похожими заголовками. Дом будто притягивал к себе всё самое страшное, что могло случиться в городе.
А на последней странице я увидел собственное фото.
Сердце пропустило удар.
Заголовок сообщал: «Некий Алексей, увлекаясь демонологией, решил проникнуть в дом, чтобы поговорить с духами — и пропал без вести».
А рядом, на следующем фото, — та самая доска с буквами. Та, фотографию которой мне кто то подкинул под дверь.
От увиденного меня замутило. Мир качнулся, как палуба во время шторма. Я почувствовал, что падаю.
Ко мне подбежала сотрудница архива, что то говорила, её губы двигались, но звук доходил, будто сквозь вату. А потом темнота накрыла меня, плотная и беззвучная, как крышка гроба.
Когда я пришёл в себя, то не сразу понял, где нахожусь. Это был не мой дом и точно не архив. В воздухе витал запах женских духов и свежезаваренного кофе — тёплый, но чужой.
Я приподнялся на диване и огляделся. У стены стоял небольшой стол. Женщина из архива вошла с подносом, на котором дымился кофе, тихо поставила его и мягко сказала:
— Пейте. Вам нужно прийти в себя.
Я сглотнул, голос не слушался:
— Где я?
Она чуть наклонила голову, будто жалела, что приходится это объяснять:
— Вы переутомились. Просидели в читальном зале больше шести часов, не реагировали, когда я звала. А адреса вашего я не знала, вот и привезла к себе. Не могла же я бросить вас там.
Я машинально взял чашку. Кофе был вкусным, но каждый глоток только сильнее возвращал меня к реальности — а реальность теперь казалась подделкой.
И тут взгляд зацепился за рамку на столе. Фотография была старой, цвета чуть выцвели, но лица читались отчётливо. На ней женщина выглядела намного моложе. А рядом с ней стоял…
Я замер, в груди всё сжалось.
Это был не просто похожий человек. Это был тот самый Алексей из газетной статьи. Тот, кто увлекался демонологией. Тот, кто пропал, решив поговорить с духами.
Только теперь я понял: на фото он выглядел почти как я. Те же черты, тот же разрез глаз, даже поворот головы. Будто я смотрел на собственное прошлое — на себя, которого никогда не знал.
— Это… Алексей? — выдохнул я, не отрывая взгляда от снимка.
Женщина не спешила отвечать. Она села напротив, сложила руки и посмотрела на меня так, словно ждала этого вопроса много лет.
— Да, — тихо сказала она. — Это он. И да, сходство поразительное.
Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и липкая.
— Вы знали его? — спросил я.
Она медленно кивнула:
— Знала. И не просто знала. Он был моим братом.
— Он говорил что-нибудь перед тем, как пойти туда? — спросил я, глядя женщине прямо в глаза.
Она резко вскинула голову:
— Я не понимаю, о чём вы.
И попыталась встать, но моя рука легла на её запястье — не грубо, но твёрдо. Она невольно вздрогнула, замерла на миг, а потом медленно опустилась обратно на стул. Не вырывалась. Просто смотрела.
Её взгляд стал немигающим, пустым, будто она провалилась куда-то очень далеко. В нём читалась страшная, старая боль — такая, что не заживает годами. Я видел, как она снова проживает те дни, снова и снова перебирает их в памяти, как старые газетные вырезки. Наверняка не раз перечитывала каждую строчку.
После долгой, давящей паузы она взяла чашку, сделала глоток остывшего кофе, вздохнула и, откинувшись на спинку стула, начала:
— Это началось с того самого момента. С августа девяносто второго. Когда погибли те двое несчастных рабочих.
Я хотел было снова поднести чашку к губам, но рука замерла на полпути. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот рассказ, упустить хоть слово.
— Тогда все сочли это несчастным случаем, — продолжала она, глядя куда-то сквозь стену. — А уже через месяц многодетной семье выдали ключи от квартиры в том доме.
Я только слегка кивнул, подтверждая: я знаю, что было дальше. Но мне нужно было услышать это от неё.
— Никто не знает, почему это произошло, — её голос дрогнул. — Он убил их всех. А потом себя.
Она закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, без надрыва, так, как плачут, когда слёз уже почти не осталось. Я сидел, не зная, что сказать, как утешить, да и можно ли вообще утешить такую боль.
Через минуту она сама взяла себя в руки, опустила руки, выпрямилась и продолжила:
— Этим тогда и заинтересовался мой брат.
Она выдвинула ящик стола, скрытый под скатертью, достала оттуда тонкую стопку пожелтевших вырезок и положила передо мной.
— Что это? — прошептал я.
— То, что он накопал.
Пальцем она ткнула в одну из вырезок:
— Оказывается, ещё в давние времена, когда города и в помине не было, сюда пришли первые переселенцы. В тысяча восемьсот пятьдесят шестом. Кладбище тогда освоили там же, где оно и сейчас: Мухина — Северная. А на том самом месте, где потом построили дом, в тысяча восемьсот девяностом году похоронили ведьму.
Она снова сделала паузу, будто каждое слово отдавалось в ней болью.
— Там стояла её усадьба. И возле неё её и похоронили. Прямо у порога. Как будто хотели, чтобы она и после смерти сторожила это место.
Секунду помолчав, она допила остатки кофе и заговорила быстрее, словно боялась, что если остановится — больше не сможет:
Странно, но в этот момент в голове не было ни единой мысли — лишь нарастающее чувство страха и тревоги сопровождало меня. И когда я проходил мимо заброшенного дома, меня что-то заставило остановиться. Чувство страха просто зашкаливало. Я заставил себя осмотреться.
Воздух словно загустел. На улице не было никого, даже светофор мерцал красным светом и не собирался сменяться. Какой-то шум донёсся из заброшенного дома — от него я вздрогнул и посмотрел на здание.
Это был не заурядный деревянный двухэтажный дом на несколько квартир. Обычно такие дома называли бараками. Но этот дом был очень старым. Несколько раз хулиганы его поджигали, но он всё ещё стоял. Его обтянули баннерами с изображением самого дома, так что сейчас он казался абсолютно целым. Вспомнились рассказы о том, что дом проклят, и даже строительные компании не пытаются его снести ради следующей застройки.
Я с трудом заставил себя поспешить прочь от этого пугающего дома, как вдруг странный звук повторился. Всматриваясь в нарисованные окна, я заметил: в одной из квартир будто загорелся свет, и кто-то стоял у окна. Я отчётливо видел силуэт человека и почувствовал на себе этот взгляд — от него стало не по себе.
Отчего-то я сжал нательный крестик, висевший у меня на шее, — и видение пропало, сменившись неясными голосами. Один из них ясно произнёс моё имя: «Макс!» Я испуганно начал осматриваться по сторонам, но никого не было. Даже светофор почему-то до сих пор горел красным сигналом.
«Макс, я знаю!» — донеслось из заброшенного дома. Собрав всю волю в кулак, я побежал прочь от «проклятого дома».
Проснулся, когда солнце уже стояло высоко. После душа взглянул на себя в зеркало — и словно меня ударило током. Я вновь увидел тот самый дом, и тот же голос звучал в голове. Наваждение прошло так же быстро, как и нахлынуло.
Переведя дух и выпив кофе, я решил, что должен выяснить, что это было, что скрывает этот дом и, самое главное, как всё это связано со мной.
Потратив несколько часов за компьютером, я не нашёл в интернете ничего, что могло бы дать хоть какие-нибудь ответы. А на одном из форумов пользователь под ником «Безымянный» написал, что в этом доме когда-то проводили спиритические сеансы с помощью какой-то доски.
Всё проанализировав, я решил обратиться в архив музея. Но и там меня ждали только новые вопросы. Всё, что я смог найти, — фотографии этого дома пятидесятилетней давности. И только на одной из них я заметил нечёткий силуэт человека — тот самый, что видел ночью в том же самом окне.
Когда я спросил у работницы архива про эту фотографию, женщина испуганно посмотрела на меня, сказала, что ничего не знает, и попросила покинуть кабинет, сославшись на то, что ей срочно нужно куда-то идти. Но её испуг ощущался очень хорошо — и это добавило мне ещё вопросов.
Вернувшись домой, я до поздней ночи просидел в интернете, но ничего толкового так и не нашёл. Лишь сообщение на форуме от «Безымянного» не давало покоя. На все мои сообщения пользователь молчал, а потом и вовсе меня заблокировал.
Стук в дверь отвлёк меня от компьютера. Подойдя к двери, я услышал быстрые шаги и звук хлопающей уличной двери. Аккуратно открыв дверь, я увидел на полу конверт. В нём лежала фотография странной старой доски с буквами. На обороте было написано: «Она знает ответы».
Испытав укол страха, я подумал, что это чья-то глупая шутка или просто нелепое совпадение. Швырнул конверт на стол и, стараясь не думать об этом, лёг спать.
Во сне я снова очутился у проклятого дома, но теперь всё было иначе. Светофор не просто горел красным — он ритмично мигал, будто отбивал какой-то сигнал. Откуда-то пришло чёткое понимание: это не случайность. Я начал считать вспышки. Минуты тянулись мучительно долго, пока мне не надоело. Резко обернулся — и мир мгновенно перещёлкнулся.
Только что я стоял на пустынной улице, а теперь замер в центре комнаты. Она выглядела странно: вполне целая, но абсолютно пустая. Лишь на дальней стене неровным мелом были выведены слова и даты: «газеты», «архив», «1993». Надписи казались рельефными, будто их вдавили в штукатурку. Я протянул руку, чтобы коснуться букв, — но они дрогнули, словно живые, и расплылись, исчезая прямо под пальцами.
В тишине раздался голос, холодный и отчётливый:
— Ты должен найти.
Я проснулся в холодном поту. За окном солнце лениво выползало из-за крыш, понемногу заливая комнату тёплым светом, будто ничего не случилось. Но сон уже не казался просто сном: он цеплялся за сознание, как заноза. Слова пульсировали в голове, повторяясь снова и снова:
«Ты должен найти».
За чашкой остывающего кофе я позвонил Сергею. Голос дрожал, и я сам это слышал. Чувствовал, что начинаю сходить с ума, а эти слова всё никак не хотели покидать голову, зудели там, как застрявшая мелодия.
Сергей приехал на удивление быстро. Я выпалил всё подряд: про конверт, про сон, про светофор, который будто отбивал какой-то ритм, про голос, назвавший моё имя. Он слушал молча, не перебивая, и от этого становилось только хуже. Когда я, наконец, выдохся, он немного помолчал, посмотрел на меня странным взглядом — будто пытался понять, шучу я или нет. А потом вдруг взорвался смехом.
— Макс, ты серьёзно? Тебе надо к психиатру сходить, честно. Или хотя бы выспаться нормально.
Он ещё что-то говорил, но я уже не слушал. Слова сливались в шум. А потом он хлопнул меня по плечу, сказал, что опаздывает, и ушёл по своим делам, будто ничего и не было.
Оставшись один, я какое-то время сидел и смотрел на пустую чашку. В какой-то момент я и сам почти поверил, что это просто сон, мои фантазии, переутомление. Но на столе лежал конверт. Реальный, тяжёлый, с шершавой бумагой. И фотография внутри была настоящей. Её нельзя было списать на бред.
И этот голос из сна по-прежнему звучал где-то на границе слуха.
Я откинулся в кресле и закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из головы всё лишнее. Но вместо темноты перед глазами вспыхнуло ярко-красное, будто кто-то провёл по векам раскалённым мелом. Надпись на стене проявилась с пугающей чёткостью:
«газеты», «архив», «1993».
Она не висела в воздухе — она будто была выжжена прямо в моём сознании. И самое страшное: я понял, что если не пойду туда, она будет гореть вечно.
Найти адрес архива не составило труда, и спустя несколько минут я уже стоял на пороге старого здания. Над дверью висела табличка: «Городской архив». Краска на ней местами облупилась, будто сама история пыталась с неё стряхнуть себя.
В сантиметре от ручки рука замерла. Я глубоко вздохнул и потянул дверь на себя. На меня пахнуло лёгким запахом старости и бумаги — так пахнет время, когда оно лежит стопками и ждёт, пока кто-то его потревожит.
Всё вокруг было погружено в полумрак, будто свет здесь специально приглушали, чтобы не тревожить прошлое. В конце небольшого холла стоял стол с компьютером и принтером, а дальше пространство терялось в рядах стеллажей, плотно уставленных папками.
За столом сидела женщина средних лет. При свете настольной лампы её лицо казалось старше и как будто резче, чем должно быть, — будто черты проступили от долгого разглядывания старых бумаг. Когда она подняла глаза, её карие глаза показались мне пустыми кругами, и на миг захотелось развернуться и бежать, не оглядываясь. Я застыл, скованный оцепенением, не зная, что делать.
Но она заговорила на удивление мягким, почти будничным голосом:
— Вы что-то хотели, молодой человек?
Я с трудом стряхнул оцепенение, сделал несколько неуверенных шагов к столу и, едва шевеля губами, выдавил:
— Газеты, архив, 1993 год.
Она кивнула, что-то набрала на клавиатуре, потом спокойно сказала:
— Пожалуйста, проходите. Ряд Б, второй стеллаж.
Я только кивнул в ответ и неуверенно двинулся в указанном направлении.
— Простите, — остановила она меня.
Я замер, не оборачиваясь.
— Будьте добры, скажите ваше имя, чтобы я могла вас записать.
— Максим, — пробормотал я и тут же скрылся за ближайшими полками, будто стеллажи могли меня защитить.
Проходя между стеллажами, плотно уставленными папками, я будто слышал шёпот — не слова, а обрывки голосов, сливающиеся в гул. И при этом я точно знал, куда идти и на какой полке искать. Это знание не приходило из памяти — оно будто само вело меня сквозь ряды.
Остановившись у нужного стеллажа, я медленно провёл взглядом по полкам. Глаза зацепились за толстую, тяжёлую папку — и в тот же миг голоса в голове внезапно смолкли, будто их выключили.
Взяв папку, я прошёл вглубь, туда, где стояли столы со стульями. На удивление, в читальном зале я был один — только пыль лениво кружилась в узких лучах света. Устроившись поудобнее, я открыл папку. Сверху лежала пожелтевшая газета. На корешке сохранился только год: «1992».
На первой полосе — фотография того самого дома, ещё строящегося. Под снимком жирным шрифтом шла надпись: «Строящийся дом собирает свою дань».
Я быстро пробежал глазами по тексту. В статье говорилось, что при завершении строительства первого этажа произошёл несчастный случай: двое рабочих сорвались, укладывая брёвна перекрытия. Их раздавило этими же брёвнами. Милиция не нашла признаков криминала, и дело закрыли.
Просмотрев ещё несколько газет, я почувствовал, как по спине стекает холодный пот. В груди стало тесно, будто воздух в зале стал гуще.
Перелистнув ещё несколько страниц, я замер.
На фото — обгоревший дом, а в окне, в том самом окне, стоял силуэт человека. Тот самый, который я уже видел своими глазами. Название колонки ударило, как пощёчина: «Отец многодетной семьи после новоселья зверски убил всю семью и покончил с собой».
Ещё через пару подшивок я снова наткнулся на снимки злополучного дома. Теперь на фото был изображён череп какого то животного, а заголовок гласил: «Кровавый дом приютил культистов».
Следующие выпуски пестрели похожими заголовками. Дом будто притягивал к себе всё самое страшное, что могло случиться в городе.
А на последней странице я увидел собственное фото.
Сердце пропустило удар.
Заголовок сообщал: «Некий Алексей, увлекаясь демонологией, решил проникнуть в дом, чтобы поговорить с духами — и пропал без вести».
А рядом, на следующем фото, — та самая доска с буквами. Та, фотографию которой мне кто то подкинул под дверь.
От увиденного меня замутило. Мир качнулся, как палуба во время шторма. Я почувствовал, что падаю.
Ко мне подбежала сотрудница архива, что то говорила, её губы двигались, но звук доходил, будто сквозь вату. А потом темнота накрыла меня, плотная и беззвучная, как крышка гроба.
Когда я пришёл в себя, то не сразу понял, где нахожусь. Это был не мой дом и точно не архив. В воздухе витал запах женских духов и свежезаваренного кофе — тёплый, но чужой.
Я приподнялся на диване и огляделся. У стены стоял небольшой стол. Женщина из архива вошла с подносом, на котором дымился кофе, тихо поставила его и мягко сказала:
— Пейте. Вам нужно прийти в себя.
Я сглотнул, голос не слушался:
— Где я?
Она чуть наклонила голову, будто жалела, что приходится это объяснять:
— Вы переутомились. Просидели в читальном зале больше шести часов, не реагировали, когда я звала. А адреса вашего я не знала, вот и привезла к себе. Не могла же я бросить вас там.
Я машинально взял чашку. Кофе был вкусным, но каждый глоток только сильнее возвращал меня к реальности — а реальность теперь казалась подделкой.
И тут взгляд зацепился за рамку на столе. Фотография была старой, цвета чуть выцвели, но лица читались отчётливо. На ней женщина выглядела намного моложе. А рядом с ней стоял…
Я замер, в груди всё сжалось.
Это был не просто похожий человек. Это был тот самый Алексей из газетной статьи. Тот, кто увлекался демонологией. Тот, кто пропал, решив поговорить с духами.
Только теперь я понял: на фото он выглядел почти как я. Те же черты, тот же разрез глаз, даже поворот головы. Будто я смотрел на собственное прошлое — на себя, которого никогда не знал.
— Это… Алексей? — выдохнул я, не отрывая взгляда от снимка.
Женщина не спешила отвечать. Она села напротив, сложила руки и посмотрела на меня так, словно ждала этого вопроса много лет.
— Да, — тихо сказала она. — Это он. И да, сходство поразительное.
Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и липкая.
— Вы знали его? — спросил я.
Она медленно кивнула:
— Знала. И не просто знала. Он был моим братом.
— Он говорил что-нибудь перед тем, как пойти туда? — спросил я, глядя женщине прямо в глаза.
Она резко вскинула голову:
— Я не понимаю, о чём вы.
И попыталась встать, но моя рука легла на её запястье — не грубо, но твёрдо. Она невольно вздрогнула, замерла на миг, а потом медленно опустилась обратно на стул. Не вырывалась. Просто смотрела.
Её взгляд стал немигающим, пустым, будто она провалилась куда-то очень далеко. В нём читалась страшная, старая боль — такая, что не заживает годами. Я видел, как она снова проживает те дни, снова и снова перебирает их в памяти, как старые газетные вырезки. Наверняка не раз перечитывала каждую строчку.
После долгой, давящей паузы она взяла чашку, сделала глоток остывшего кофе, вздохнула и, откинувшись на спинку стула, начала:
— Это началось с того самого момента. С августа девяносто второго. Когда погибли те двое несчастных рабочих.
Я хотел было снова поднести чашку к губам, но рука замерла на полпути. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот рассказ, упустить хоть слово.
— Тогда все сочли это несчастным случаем, — продолжала она, глядя куда-то сквозь стену. — А уже через месяц многодетной семье выдали ключи от квартиры в том доме.
Я только слегка кивнул, подтверждая: я знаю, что было дальше. Но мне нужно было услышать это от неё.
— Никто не знает, почему это произошло, — её голос дрогнул. — Он убил их всех. А потом себя.
Она закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, без надрыва, так, как плачут, когда слёз уже почти не осталось. Я сидел, не зная, что сказать, как утешить, да и можно ли вообще утешить такую боль.
Через минуту она сама взяла себя в руки, опустила руки, выпрямилась и продолжила:
— Этим тогда и заинтересовался мой брат.
Она выдвинула ящик стола, скрытый под скатертью, достала оттуда тонкую стопку пожелтевших вырезок и положила передо мной.
— Что это? — прошептал я.
— То, что он накопал.
Пальцем она ткнула в одну из вырезок:
— Оказывается, ещё в давние времена, когда города и в помине не было, сюда пришли первые переселенцы. В тысяча восемьсот пятьдесят шестом. Кладбище тогда освоили там же, где оно и сейчас: Мухина — Северная. А на том самом месте, где потом построили дом, в тысяча восемьсот девяностом году похоронили ведьму.
Она снова сделала паузу, будто каждое слово отдавалось в ней болью.
— Там стояла её усадьба. И возле неё её и похоронили. Прямо у порога. Как будто хотели, чтобы она и после смерти сторожила это место.
Секунду помолчав, она допила остатки кофе и заговорила быстрее, словно боялась, что если остановится — больше не сможет:
