Но вместо этого она медленно опустила руку и коснулась стены дома. И прошептала одними губами, так тихо, что даже динамики не смогли бы это записать:
— Я не буду такой, как вы хотите.
Тишина ответила ей эхом. А потом голос из динамиков произнёс спокойно:
— Посмотрим.
Из за угла дома, возле которого она стояла, выскочил человек в военной форме, с ножом в руках. Он уже занёс его для единственного удара, но Тихоня услышала его шаги где то внутри себя и сделала резкий выпад в сторону. Нож с глухим ударом ткнулся в стену дома, через мгновение нападающий уже лежал возле её ног с неестественно вывернутой шеей.
Она смотрела на свои руки. Она снова убила человека, но сам момент не отпечатался в её памяти. Будто кто то вырезал из фильма одну сцену, и теперь она не могла вспомнить, как именно тело оказалось на полу.
Чужой внутренний голос прозвучал так громко, словно ей в ухо прокричали: «Двигайся дальше. Не стой. Будешь стоять — умрёшь».
И она пошла. Не потому, что хотела, а потому, что ноги сами нашли правильный ритм — слишком точный, слишком экономный, будто кто то другой управлял каждым суставом.
В одном из окон макета мелькнула тень. Потом ещё одна. И ещё. Они появлялись не хаотично, а будто по команде.
Тихоня остановилась на долю секунды, и в этот миг её зрение на мгновение «поплыло»: контуры домов стали прозрачными, как рентгеновский снимок, и она увидела не стены, а схему проходов, коридоров, мёртвых зон. Это длилось не дольше вдоха, а потом реальность вернулась, тяжёлая и яркая.
Она двинулась вперёд, и тут же динамики в потолке выдали ровный, спокойный комментарий:
— Время реакции — 0,3 секунды. Точность уклонения — 98 %. Эффективность нейтрализации цели — высокая.
Слова звучали не как похвала, а как сухая статистика. Как будто её только что оценили по шкале от одного до десяти и даже не заметили, что на полу лежит человек.
Между домами открылся проход, ведущий к следующему сектору. Там стояли ещё трое. У двоих были пистолеты, у третьего — дубинка. Они не целились. Они просто ждали, когда она войдёт в зону поражения.
Тихоня замерла на границе света и тени. Ей хотелось закрыть глаза, прижаться лбом к стене и просто постоять так, пока голос внутри не замолчит.
Но голос не замолкал. Он повторял одно и то же, как заезженная пластинка: «Иди. Иди. Иди».
И тогда она поняла: они не тренируют её убивать. Они тренируют её не останавливаться.
Она шагнула в проход. Свет ударил по глазам, и на секунду ей показалось, что она видит не тренировочный сектор, а длинный коридор, который тянется бесконечно.
Динамики снова заговорили:
— Цель следующего этапа — пройти сектор без потерь. Время пошло.
Трое противников одновременно сделали шаг вперёд.
Тихоня смотрела на них и чувствовала, как внутри неё просыпается что то холодное и точное. Что то, что знало, куда бить, когда дышать и как не оставлять следов.
Её губы чуть дрогнули, будто хотели прошептать: «Я не хочу».
Но вместо этого она услышала собственный голос, ровный и чужой:
— Я готова.
И это слово прозвучало не как её решение. Оно прозвучало как отчёт.
Тихоня двигалась так, что тени казались её родной стихией. Она оглушала, исчезала, появлялась снова. В её движениях не было ни злобы, ни удовольствия — только механическая точность.
Забрав пистолеты, она подняла голову к потолку и прокричала, вкладывая в слова всю ту силу, которую ещё чувствовала своей:
— Я не буду больше убивать!
Боль в плече пришла мгновенно — не как наказание, а как сигнал тревоги, который система подаёт, когда программа даёт сбой. Сознание поплыло, свет потемнел, а внутренний голос превратился в хаотичное бормотание.
В динамиках раздался сухой, чёткий отчёт:
— Фиксация отказа от летального воздействия. Уровень стресса объекта — критический. Вероятность саморазрушения — низкая. Рекомендация: принудительная стабилизация.
К ней подошли двое в защитных костюмах. Они не смотрели ей в глаза. Они смотрели на планшет, где бежали цифры: пульс, давление, показатели активности паразита.
Один из них протянул руку и аккуратно, почти бережно, снял с её пояса пистолеты.
— Не сопротивляйся, — сказал он буднично, как будто объяснял, как надевать шлем. — Чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем больнее будет.
Тихоня хотела сказать, что не сопротивляется. Она просто хочет остаться собой. Но слова застряли в горле. Вместо них она услышала тот самый голос, который теперь звучал не в голове, а из динамиков:
«Ты не выбираешь. Ты адаптируешься».
Её повели по коридору. Мимо проносились двери с номерами. Цифры сливались в одну длинную ленту.
В конце коридора её ждал человек в широкополой шляпе. На этот раз он не улыбался. Он просто смотрел на экран планшета, который ему протянул лаборант.
— Интересный результат, — произнёс он спокойно. — Она отказалась убивать, но не отказалась побеждать. Это можно использовать.
Тихоня попыталась сфокусировать взгляд, чтобы увидеть в его лице хоть намёк на человечность. Но видела только расчёт.
— Подготовьте её к следующему этапу, — продолжил он, не глядя на неё. — Теперь мы будем тренировать контроль.
В голове снова зазвучала колыбельная. Та самая. Тёплая, убаюкивающая.
Но на этот раз она оборвалась на полуслове.
Тихоня стояла на крыше высотки. Город внизу был серым и острым, как лезвие. Ни одного дерева, ни одного места, где можно спрятаться в траве. Только бетон, стекло и провода, натянутые, как нервы.
Колыбельная не подходила этому городу. Она была из другого мира. Из мира, которого больше не существовало.
Рядом стоял офицер и смотрел на неё так, будто она была не человеком, а инструментом, который нужно правильно держать.
— Ты помнишь, что делать? — спросил он.
Она кивнула. Не потому, что помнила. А потому, что тело помнило лучше, чем она сама.
Пять лет тренировок.
За эти годы она научилась не чувствовать. Не думать. Не сомневаться.
Только выполнять.
Перед посадкой в вертолёт ей раскрыли задачу этой миссии. В больнице, куда они направлялись, есть человек, которого многие знают как Майор, — и её главная миссия: убрать его любой ценой.
Первыми в здание больницы проникла группа зачистки. Они, как и она, выполняли приказы, без сожаления, без угрызений совести, убивали всех, кого встречали на своём пути. Допросив нескольких врачей, Тихоня узнала, в какой палате находится её цель.
Тихо, едва слышно, она проникла в палату и, не задумываясь, устранила медсестру, которая только вошла с подносом. На полу рассыпались ампулы, и запах спирта смешался с чем-то сладким, почти детским. Этот запах на секунду вернул её в тот день, когда мама водила её в поликлинику и обещала, что укол будет совсем не больно.
Теперь здесь не было ни обещаний, ни утешений. Только тишина, нарушаемая писком мониторов.
Майор лежал с закрытыми глазами. Рядом на тумбочке стояла пластиковая чашка, в которой засох остаток чая. На обложке журнала, лежавшего сверху, улыбалась женщина в белом халате. Обычная жизнь, которую кто-то аккуратно оставил здесь, как забытую вещь.
Внутренний голос прошипел: «Убей. Сейчас. Пока он не открыл глаза».
Но она не могла. Вместо этого она наклонилась, осторожно взяла чашку и поставила её на подоконник, как будто этим простым движением могла вернуть этому месту хоть каплю прежнего смысла.
Майор открыл глаза.
— Я ждал тебя, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни вызова, ни страха. Только спокойная усталость человека, который давно готов к концу.
— Почему? — спросила она, и это был первый раз за долгое время, когда её голос прозвучал не как отчёт, а как вопрос.
Он чуть приподнял голову, будто хотел сказать что-то важное, но вместо этого просто выдохнул:
— Потому что ты — единственная, кто может понять.
В коридоре послышались быстрые шаги. Группа зачистки возвращалась.
Голос в голове взвыл: «Беги. Убей. Исчезни».
Но Тихоня осталась стоять. Она смотрела на Майора и впервые за годы чувствовала, что если сейчас уйдёт, то потеряет не только его, но и ту часть себя, которая ещё умела задавать вопросы.
В палату ворвались двое из группы зачистки. На секунду они остановились, их взгляд метался между Тихоней и парнем на кровати с забинтованным лицом и обратно. Первый вскинул оружие и нажал на курок, но Тихоня за долю секунды успела выбить оружие из рук, и пуля угодила в стену. Ещё секунда — и стрелявший лежал возле её ног без признаков жизни.
Второй оказался проворнее и, сделав слитный с её движениями выпад, вонзил ей в рёбра свой нож. Она не почувствовала боли, а лишь разозлившись, ударила его ногой с такой силой, что его внутренние органы не выдержали и лопнули.
Боль в висках терзала её существо, сводила с ума. Она мельком увидела чашку, что поставила на подоконник. Повернулась к человеку, что ещё лежал в кровати, и прошептала:
— Уходи.
Боль заставила её упасть на колени. Крича изо всех сил, Тихоня поднялась на ноги и, подойдя к окну, прыгнула вниз.
Ветер ударил в лицо, на мгновение вымывая из головы этот чужой, шипящий голос. Падение длилось секунду, две, три — а потом она приземлилась на козырёк приёмного отделения, перекатилась и встала, не сломав ни кости.
И тут голос внутри оборвался. Не стих, не ослаб — именно оборвался, как перерезанная струна. В наступившей тишине она впервые за долгое время услышала собственный пульс: тяжёлый, неровный, живой.
Снизу доносились крики, топот, лязг металла. Группа зачистки уже спускалась, чтобы добить её, если она жива.
Тихоня прижалась к стене, чувствуя, как по рёбрам течёт тёплая кровь. Нож всё ещё торчал из бока, но она не тянула руку, чтобы его вытащить: знала, что тогда хлынет поток, и она не уйдёт.
В окне третьего этажа мелькнула тень — тот самый парень, Майор. Он не сбежал. Он смотрел на неё, будто пытался запомнить, как она выглядит без маски приказа.
Из наушника, который она забыла сорвать, раздался холодный, ровный голос оператора:
— Объект Тихоня, статус?
Она не ответила. Вместо этого она сорвала наушник и швырнула его вниз, где он разбился о бетон с тихим хрустом.
Голос не вернулся.
Впервые за годы она осталась одна. И это одиночество было страшнее любой команды.
Она бежала, пока круги перед глазами не стали мешать различать окружение. Она уже не видела деревья или кустарники — всё плыло перед глазами. Боль в боку усиливалась, в ботинке хлюпала кровь. Сделав последние усилия, она увидела заброшенный дом у подножия холма и, ввалившись внутрь, упала на пол, теряя сознание.
Тьма накрыла её не сразу. Сначала были вспышки: коридор больницы, чашка на подоконнике, лицо Майора за стеклом. А потом тишина — и тут же в этой тишине прозвучал голос. Не из наушника. Не из динамиков. Прямо в костях, в рёбрах, там, где сидел нож.
«Ты не можешь спрятаться. Ты не можешь сбежать. Ты — наш инструмент».
Тихоня открыла глаза. Или ей показалось, что открыла. Вокруг был не заброшенный дом. Это была та самая тренировочная комната с макетами домов, только теперь все окна в них были выбиты, а на полу лежали тени — не её, а чужие, вытянутые, с неестественно длинными пальцами.
Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Вместо этого её рука медленно поднялась и указала в сторону дальнего угла. Там, в темноте, стоял человек в широкополой шляпе. Он не смотрел на неё. Он смотрел на часы.
— Три минуты, — произнёс он спокойно. — У нас ещё есть три минуты, пока система не решит, что ты окончательно вышла из строя.
И тут реальность снова треснула. Дом вернулся. Холодный пол под щекой, запах пыли и гнили, скрип старой рамы на ветру.
Рядом кто-то тихо вздохнул.
Не голос системы. Живой, человеческий вздох.
Она повернула голову, насколько хватило сил, и сквозь пелену увидела: на корточках возле неё сидел Майор. Его бинты были в грязи, на щеке — свежая царапина. Он приложил палец к губам, будто просил её молчать, хотя она и не могла говорить.
— Я пришёл за тобой, — прошептал он. — Держись. Мы уйдём.
В висках снова взорвалась боль, но на этот раз она не была приказом. Это была просто боль — её собственная, настоящая. И от этого становилось чуть легче.
Она с силой открыла глаза, но всё виделось размыто, и веки сами опускались. Она уже не спала и теперь просто слушала.
— Ну как она? — откуда-то издалека донёсся знакомый голос.
— Она потеряла очень много крови, но жить будет, — прозвучал мягкий женский голос. — У неё очень быстрая регенерация тканей.
Тихоня почувствовала, как кто-то приподнял край одеяла.
— Шрам, конечно, останется, но всё уже зажило.
— Это замечательно! — проговорил знакомый голос, дверь тихо закрылась, шаги начали удаляться и вовсе пропали.
Когда зрение прояснилось, она поняла, где находится. Это была не заброшенная хижина и не гражданская больница. Это была палата на военной базе — стерильная, с гладкими панелями, без лишних деталей. На стене висел планшет, экран которого погас ровно в ту секунду, когда она на него посмотрела.
Дверь была не деревянной, а металлической, с кодовым замком. На ручке — свежий отпечаток пальца, будто кто-то только что вышел и тут же затёр следы.
Она попыталась пошевелиться, и тело отозвалось не болью, а странным, неприятным ощущением: будто мышцы стали чуть туже, как натянутые тросы.
В углу комнаты, почти скрытый тенью, стоял столик с оборудованием. На нём лежал её нож — тот самый, что вошёл ей в рёбра. Теперь он был начищен до зеркального блеска, а рукоять аккуратно обмотана свежей лентой. Рядом — её перчатки, сложенные ровно, как по уставу.
Это не было возвращением вещей. Это было напоминанием: «Мы знаем, как ты работаешь. Мы всё подготовили».
Скрипнула половица в коридоре, и дверь снова приоткрылась. На пороге стоял Майор. Без бинтов, в полевой форме, с планшетом в руке. Он выглядел так, будто не спал трое суток, но в его взгляде не было ни сочувствия, ни жалости — только расчёт.
— Ты очнулась, — сказал он спокойно. — Хорошо. У нас мало времени.
Тихоня хотела спросить: «Где я?», «Почему я жива?», «Что ты со мной сделал?». Но вместо этого она тихо произнесла:
— Я не буду снова выполнять приказы.
Майор чуть наклонил голову, будто услышал не угрозу, а интересный факт.
— Приказы бывают разные, — ответил он. — Иногда самый важный приказ — это выжить.
Он шагнул ближе, положил планшет на край кровати и развернул экран к ней. На нём была карта базы, мигающая красными точками.
— Потому что через двадцать минут сюда войдут те, кто тебя создал, — спокойно сказал он. — И если мы не уйдём до этого, ты снова станешь их объектом.
Тихоня посмотрела на нож в углу, потом на Майора.
— Значит, у меня есть двадцать минут, чтобы решить, кому я верю, — прошептала она. — Или не верить никому.
Майор посмотрел на Тихоню молча…
— Это твоя новая форма. Я жду за дверью, — добавил он и вышел, взглянув на нож и перчатки на столе.
Пока она одевалась, она заметила, что форма не просто новая — она была подогнана по размеру, с готовыми креплениями под снаряжение, с петлями там, где обычно цепляют маячки. И на воротнике был крошечный, почти незаметный чип, такой же, как те, что ставили объектам в лаборатории.
Её пальцы на секунду замерли над чипом, будто сами хотели его сорвать. Но она не стала. Пока не стала.
Майор открыл дверь. Он был полностью экипирован, и на его броне она заметила тот же тип креплений, что и на её форме.
— Я не буду такой, как вы хотите.
Тишина ответила ей эхом. А потом голос из динамиков произнёс спокойно:
— Посмотрим.
Из за угла дома, возле которого она стояла, выскочил человек в военной форме, с ножом в руках. Он уже занёс его для единственного удара, но Тихоня услышала его шаги где то внутри себя и сделала резкий выпад в сторону. Нож с глухим ударом ткнулся в стену дома, через мгновение нападающий уже лежал возле её ног с неестественно вывернутой шеей.
Она смотрела на свои руки. Она снова убила человека, но сам момент не отпечатался в её памяти. Будто кто то вырезал из фильма одну сцену, и теперь она не могла вспомнить, как именно тело оказалось на полу.
Чужой внутренний голос прозвучал так громко, словно ей в ухо прокричали: «Двигайся дальше. Не стой. Будешь стоять — умрёшь».
И она пошла. Не потому, что хотела, а потому, что ноги сами нашли правильный ритм — слишком точный, слишком экономный, будто кто то другой управлял каждым суставом.
В одном из окон макета мелькнула тень. Потом ещё одна. И ещё. Они появлялись не хаотично, а будто по команде.
Тихоня остановилась на долю секунды, и в этот миг её зрение на мгновение «поплыло»: контуры домов стали прозрачными, как рентгеновский снимок, и она увидела не стены, а схему проходов, коридоров, мёртвых зон. Это длилось не дольше вдоха, а потом реальность вернулась, тяжёлая и яркая.
Она двинулась вперёд, и тут же динамики в потолке выдали ровный, спокойный комментарий:
— Время реакции — 0,3 секунды. Точность уклонения — 98 %. Эффективность нейтрализации цели — высокая.
Слова звучали не как похвала, а как сухая статистика. Как будто её только что оценили по шкале от одного до десяти и даже не заметили, что на полу лежит человек.
Между домами открылся проход, ведущий к следующему сектору. Там стояли ещё трое. У двоих были пистолеты, у третьего — дубинка. Они не целились. Они просто ждали, когда она войдёт в зону поражения.
Тихоня замерла на границе света и тени. Ей хотелось закрыть глаза, прижаться лбом к стене и просто постоять так, пока голос внутри не замолчит.
Но голос не замолкал. Он повторял одно и то же, как заезженная пластинка: «Иди. Иди. Иди».
И тогда она поняла: они не тренируют её убивать. Они тренируют её не останавливаться.
Она шагнула в проход. Свет ударил по глазам, и на секунду ей показалось, что она видит не тренировочный сектор, а длинный коридор, который тянется бесконечно.
Динамики снова заговорили:
— Цель следующего этапа — пройти сектор без потерь. Время пошло.
Трое противников одновременно сделали шаг вперёд.
Тихоня смотрела на них и чувствовала, как внутри неё просыпается что то холодное и точное. Что то, что знало, куда бить, когда дышать и как не оставлять следов.
Её губы чуть дрогнули, будто хотели прошептать: «Я не хочу».
Но вместо этого она услышала собственный голос, ровный и чужой:
— Я готова.
И это слово прозвучало не как её решение. Оно прозвучало как отчёт.
Тихоня двигалась так, что тени казались её родной стихией. Она оглушала, исчезала, появлялась снова. В её движениях не было ни злобы, ни удовольствия — только механическая точность.
Забрав пистолеты, она подняла голову к потолку и прокричала, вкладывая в слова всю ту силу, которую ещё чувствовала своей:
— Я не буду больше убивать!
Боль в плече пришла мгновенно — не как наказание, а как сигнал тревоги, который система подаёт, когда программа даёт сбой. Сознание поплыло, свет потемнел, а внутренний голос превратился в хаотичное бормотание.
В динамиках раздался сухой, чёткий отчёт:
— Фиксация отказа от летального воздействия. Уровень стресса объекта — критический. Вероятность саморазрушения — низкая. Рекомендация: принудительная стабилизация.
К ней подошли двое в защитных костюмах. Они не смотрели ей в глаза. Они смотрели на планшет, где бежали цифры: пульс, давление, показатели активности паразита.
Один из них протянул руку и аккуратно, почти бережно, снял с её пояса пистолеты.
— Не сопротивляйся, — сказал он буднично, как будто объяснял, как надевать шлем. — Чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем больнее будет.
Тихоня хотела сказать, что не сопротивляется. Она просто хочет остаться собой. Но слова застряли в горле. Вместо них она услышала тот самый голос, который теперь звучал не в голове, а из динамиков:
«Ты не выбираешь. Ты адаптируешься».
Её повели по коридору. Мимо проносились двери с номерами. Цифры сливались в одну длинную ленту.
В конце коридора её ждал человек в широкополой шляпе. На этот раз он не улыбался. Он просто смотрел на экран планшета, который ему протянул лаборант.
— Интересный результат, — произнёс он спокойно. — Она отказалась убивать, но не отказалась побеждать. Это можно использовать.
Тихоня попыталась сфокусировать взгляд, чтобы увидеть в его лице хоть намёк на человечность. Но видела только расчёт.
— Подготовьте её к следующему этапу, — продолжил он, не глядя на неё. — Теперь мы будем тренировать контроль.
В голове снова зазвучала колыбельная. Та самая. Тёплая, убаюкивающая.
Но на этот раз она оборвалась на полуслове.
Тихоня стояла на крыше высотки. Город внизу был серым и острым, как лезвие. Ни одного дерева, ни одного места, где можно спрятаться в траве. Только бетон, стекло и провода, натянутые, как нервы.
Колыбельная не подходила этому городу. Она была из другого мира. Из мира, которого больше не существовало.
Рядом стоял офицер и смотрел на неё так, будто она была не человеком, а инструментом, который нужно правильно держать.
— Ты помнишь, что делать? — спросил он.
Она кивнула. Не потому, что помнила. А потому, что тело помнило лучше, чем она сама.
Пять лет тренировок.
За эти годы она научилась не чувствовать. Не думать. Не сомневаться.
Только выполнять.
Часть 3: больница
Перед посадкой в вертолёт ей раскрыли задачу этой миссии. В больнице, куда они направлялись, есть человек, которого многие знают как Майор, — и её главная миссия: убрать его любой ценой.
Первыми в здание больницы проникла группа зачистки. Они, как и она, выполняли приказы, без сожаления, без угрызений совести, убивали всех, кого встречали на своём пути. Допросив нескольких врачей, Тихоня узнала, в какой палате находится её цель.
Тихо, едва слышно, она проникла в палату и, не задумываясь, устранила медсестру, которая только вошла с подносом. На полу рассыпались ампулы, и запах спирта смешался с чем-то сладким, почти детским. Этот запах на секунду вернул её в тот день, когда мама водила её в поликлинику и обещала, что укол будет совсем не больно.
Теперь здесь не было ни обещаний, ни утешений. Только тишина, нарушаемая писком мониторов.
Майор лежал с закрытыми глазами. Рядом на тумбочке стояла пластиковая чашка, в которой засох остаток чая. На обложке журнала, лежавшего сверху, улыбалась женщина в белом халате. Обычная жизнь, которую кто-то аккуратно оставил здесь, как забытую вещь.
Внутренний голос прошипел: «Убей. Сейчас. Пока он не открыл глаза».
Но она не могла. Вместо этого она наклонилась, осторожно взяла чашку и поставила её на подоконник, как будто этим простым движением могла вернуть этому месту хоть каплю прежнего смысла.
Майор открыл глаза.
— Я ждал тебя, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни вызова, ни страха. Только спокойная усталость человека, который давно готов к концу.
— Почему? — спросила она, и это был первый раз за долгое время, когда её голос прозвучал не как отчёт, а как вопрос.
Он чуть приподнял голову, будто хотел сказать что-то важное, но вместо этого просто выдохнул:
— Потому что ты — единственная, кто может понять.
В коридоре послышались быстрые шаги. Группа зачистки возвращалась.
Голос в голове взвыл: «Беги. Убей. Исчезни».
Но Тихоня осталась стоять. Она смотрела на Майора и впервые за годы чувствовала, что если сейчас уйдёт, то потеряет не только его, но и ту часть себя, которая ещё умела задавать вопросы.
В палату ворвались двое из группы зачистки. На секунду они остановились, их взгляд метался между Тихоней и парнем на кровати с забинтованным лицом и обратно. Первый вскинул оружие и нажал на курок, но Тихоня за долю секунды успела выбить оружие из рук, и пуля угодила в стену. Ещё секунда — и стрелявший лежал возле её ног без признаков жизни.
Второй оказался проворнее и, сделав слитный с её движениями выпад, вонзил ей в рёбра свой нож. Она не почувствовала боли, а лишь разозлившись, ударила его ногой с такой силой, что его внутренние органы не выдержали и лопнули.
Боль в висках терзала её существо, сводила с ума. Она мельком увидела чашку, что поставила на подоконник. Повернулась к человеку, что ещё лежал в кровати, и прошептала:
— Уходи.
Боль заставила её упасть на колени. Крича изо всех сил, Тихоня поднялась на ноги и, подойдя к окну, прыгнула вниз.
Ветер ударил в лицо, на мгновение вымывая из головы этот чужой, шипящий голос. Падение длилось секунду, две, три — а потом она приземлилась на козырёк приёмного отделения, перекатилась и встала, не сломав ни кости.
И тут голос внутри оборвался. Не стих, не ослаб — именно оборвался, как перерезанная струна. В наступившей тишине она впервые за долгое время услышала собственный пульс: тяжёлый, неровный, живой.
Снизу доносились крики, топот, лязг металла. Группа зачистки уже спускалась, чтобы добить её, если она жива.
Тихоня прижалась к стене, чувствуя, как по рёбрам течёт тёплая кровь. Нож всё ещё торчал из бока, но она не тянула руку, чтобы его вытащить: знала, что тогда хлынет поток, и она не уйдёт.
В окне третьего этажа мелькнула тень — тот самый парень, Майор. Он не сбежал. Он смотрел на неё, будто пытался запомнить, как она выглядит без маски приказа.
Из наушника, который она забыла сорвать, раздался холодный, ровный голос оператора:
— Объект Тихоня, статус?
Она не ответила. Вместо этого она сорвала наушник и швырнула его вниз, где он разбился о бетон с тихим хрустом.
Голос не вернулся.
Впервые за годы она осталась одна. И это одиночество было страшнее любой команды.
Она бежала, пока круги перед глазами не стали мешать различать окружение. Она уже не видела деревья или кустарники — всё плыло перед глазами. Боль в боку усиливалась, в ботинке хлюпала кровь. Сделав последние усилия, она увидела заброшенный дом у подножия холма и, ввалившись внутрь, упала на пол, теряя сознание.
Тьма накрыла её не сразу. Сначала были вспышки: коридор больницы, чашка на подоконнике, лицо Майора за стеклом. А потом тишина — и тут же в этой тишине прозвучал голос. Не из наушника. Не из динамиков. Прямо в костях, в рёбрах, там, где сидел нож.
«Ты не можешь спрятаться. Ты не можешь сбежать. Ты — наш инструмент».
Тихоня открыла глаза. Или ей показалось, что открыла. Вокруг был не заброшенный дом. Это была та самая тренировочная комната с макетами домов, только теперь все окна в них были выбиты, а на полу лежали тени — не её, а чужие, вытянутые, с неестественно длинными пальцами.
Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Вместо этого её рука медленно поднялась и указала в сторону дальнего угла. Там, в темноте, стоял человек в широкополой шляпе. Он не смотрел на неё. Он смотрел на часы.
— Три минуты, — произнёс он спокойно. — У нас ещё есть три минуты, пока система не решит, что ты окончательно вышла из строя.
И тут реальность снова треснула. Дом вернулся. Холодный пол под щекой, запах пыли и гнили, скрип старой рамы на ветру.
Рядом кто-то тихо вздохнул.
Не голос системы. Живой, человеческий вздох.
Она повернула голову, насколько хватило сил, и сквозь пелену увидела: на корточках возле неё сидел Майор. Его бинты были в грязи, на щеке — свежая царапина. Он приложил палец к губам, будто просил её молчать, хотя она и не могла говорить.
— Я пришёл за тобой, — прошептал он. — Держись. Мы уйдём.
В висках снова взорвалась боль, но на этот раз она не была приказом. Это была просто боль — её собственная, настоящая. И от этого становилось чуть легче.
Часть 4: По ту сторону
Она с силой открыла глаза, но всё виделось размыто, и веки сами опускались. Она уже не спала и теперь просто слушала.
— Ну как она? — откуда-то издалека донёсся знакомый голос.
— Она потеряла очень много крови, но жить будет, — прозвучал мягкий женский голос. — У неё очень быстрая регенерация тканей.
Тихоня почувствовала, как кто-то приподнял край одеяла.
— Шрам, конечно, останется, но всё уже зажило.
— Это замечательно! — проговорил знакомый голос, дверь тихо закрылась, шаги начали удаляться и вовсе пропали.
Когда зрение прояснилось, она поняла, где находится. Это была не заброшенная хижина и не гражданская больница. Это была палата на военной базе — стерильная, с гладкими панелями, без лишних деталей. На стене висел планшет, экран которого погас ровно в ту секунду, когда она на него посмотрела.
Дверь была не деревянной, а металлической, с кодовым замком. На ручке — свежий отпечаток пальца, будто кто-то только что вышел и тут же затёр следы.
Она попыталась пошевелиться, и тело отозвалось не болью, а странным, неприятным ощущением: будто мышцы стали чуть туже, как натянутые тросы.
В углу комнаты, почти скрытый тенью, стоял столик с оборудованием. На нём лежал её нож — тот самый, что вошёл ей в рёбра. Теперь он был начищен до зеркального блеска, а рукоять аккуратно обмотана свежей лентой. Рядом — её перчатки, сложенные ровно, как по уставу.
Это не было возвращением вещей. Это было напоминанием: «Мы знаем, как ты работаешь. Мы всё подготовили».
Скрипнула половица в коридоре, и дверь снова приоткрылась. На пороге стоял Майор. Без бинтов, в полевой форме, с планшетом в руке. Он выглядел так, будто не спал трое суток, но в его взгляде не было ни сочувствия, ни жалости — только расчёт.
— Ты очнулась, — сказал он спокойно. — Хорошо. У нас мало времени.
Тихоня хотела спросить: «Где я?», «Почему я жива?», «Что ты со мной сделал?». Но вместо этого она тихо произнесла:
— Я не буду снова выполнять приказы.
Майор чуть наклонил голову, будто услышал не угрозу, а интересный факт.
— Приказы бывают разные, — ответил он. — Иногда самый важный приказ — это выжить.
Он шагнул ближе, положил планшет на край кровати и развернул экран к ней. На нём была карта базы, мигающая красными точками.
— Потому что через двадцать минут сюда войдут те, кто тебя создал, — спокойно сказал он. — И если мы не уйдём до этого, ты снова станешь их объектом.
Тихоня посмотрела на нож в углу, потом на Майора.
— Значит, у меня есть двадцать минут, чтобы решить, кому я верю, — прошептала она. — Или не верить никому.
Майор посмотрел на Тихоню молча…
— Это твоя новая форма. Я жду за дверью, — добавил он и вышел, взглянув на нож и перчатки на столе.
Пока она одевалась, она заметила, что форма не просто новая — она была подогнана по размеру, с готовыми креплениями под снаряжение, с петлями там, где обычно цепляют маячки. И на воротнике был крошечный, почти незаметный чип, такой же, как те, что ставили объектам в лаборатории.
Её пальцы на секунду замерли над чипом, будто сами хотели его сорвать. Но она не стала. Пока не стала.
Майор открыл дверь. Он был полностью экипирован, и на его броне она заметила тот же тип креплений, что и на её форме.
