Глава 1.
Август 1905 года. Село Кленовка Владимирской губернии.
Дорога из Москвы в Кленовку заняла два дня. Сергей Иванович Кудрин ехал на перекладных — то в телеге, то в попутной бричке, — и с каждым верстовым столбом воздух становился другим: гуще, напоённее, живее. Пахло хлебом, прелой листвой, дымом от овинов. Запахи детства, которые он, казалось, давно забыл в московской конторе, среди счетов и накладных.
Он не был здесь десять лет. С тех пор как отец увёз его в Москву — пятнадцатилетнего, упрямого, не желавшего уезжать, — а мать осталась одна в старом доме, где стены помнили ещё прабабку-ведунью. Тогда он плакал, цепляясь за материнский подол. Теперь ему двадцать пять, и он возвращается взрослым мужчиной, конторщиком, продолжателем семейного ремесла.
Отец умер шесть лет назад, тихо, во сне, будто просто устал жить. Сергей принял его наследство: контору строителя, торговлю лесом. Счетами, накладными и договорными бумагами была забита вся его московская жизнь, и порой ему казалось, что он сам превратился в одну из этих бумаг — гладкую, ровную, исписанную чужими словами.
И всё же в 1905-м он вернулся. Навестить мать. Он не видел её со дня похорон, когда она стояла у могилы прямая и сухая, без единой слезинки, и смотрела не на гроб, а куда-то сквозь него, будто различала что-то, недоступное остальным.
Сергей сошёл с телеги у околицы, расплатился с возницей и остался стоять, глядя на село. Кленовка не изменилась: те же покосившиеся избы с резными наличниками, тот же пруд, где в детстве он ловил раков, тот же дуб на холме, под которым, по слухам, была зарыта кладка серебряных монет. Только теперь всё казалось меньше, теснее, будто село съёжилось за эти годы. Или это он сам вырос и перестал вмещаться в собственные воспоминания.
Он поправил картуз, одёрнул сюртук — городской, неуместный здесь, среди телег и куриного кудахтанья, — и пошёл по знакомой тропинке к материнскому дому. Ноги сами несли его мимо колодца с покосившимся журавлём, мимо овина, где он в детстве прятался от грозы. Вспомнилось, как мать тогда шептала ему на ухо: «Не бойся, Серёженька, это Перун играет, он не тронет своих». А потом грянул гром, и Сергей, выглянув в щель меж досок, увидел, как молния ударила в дуб на холме — дерево вспыхнуло, но не сгорело, а лишь почернело изнутри, будто обуглилось до самого сердца.
Дуб стоял до сих пор. Чёрный, корявый, живой.
---
Дом Ольги Васильевны Фоминой стоял на отшибе, заросший сиренью и крапивой так густо, что к крыльцу приходилось пробираться бочком. Кровля местами просела, ставни покосились, и всё строение имело вид заброшенный, нежилой, хотя из трубы тянулась тонкая струйка дыма.
Сергей постучал. Никто не ответил. Он постоял, прислушиваясь, — изнутри доносился мерный скрип, будто кто-то раскачивался на стуле или вращал что-то, — а потом толкнул створку. Та поддалась неохотно, со скрипом, будто впускала чужого.
Внутри пахло травами, воском и чем-то ещё — старым, забытым, чем-то, что он помнил с детства, но не мог назвать. На столе стояла миска с квашеной капустой, рядом лежала недошитая рубаха. Пучки сушёных трав свисали с потолочных балок, икона в углу потемнела от времени и копоти.
Ольга Васильевна сидела у окна, спиной к порогу, и пряла лён. Веретено жужжало в её пальцах, нить тянулась ровная, тонкая.
— Здравствуй, матушка, — сказал Сергей.
Веретено замерло. Но мать не обернулась.
— Явился, — сказала она тихо, и в голосе её не было ни радости, ни упрёка — только усталая констатация. — Думала, не дождусь.
Сергей подошёл ближе. Мать постарела — сильно постарела за эти шесть лет. Волосы, когда-то тёмные, как смоль, теперь были совсем седыми, собранными в жидкий узел на затылке. Лицо иссечено морщинами, руки — те самые руки, что когда-то гладили его по голове и пекли ему пироги с яблоками — стали сухими и узловатыми, как корни старого дерева.
Но глаза остались прежними. Зелёные, как вода в пруду на рассвете, глубокие, всё понимающие. Они смотрели на него с холодным прищуром, будто мать видела не только его, но и что-то за ним — что-то, чего он сам не знал.
— Я приехал... — начал Сергей и осёкся, не зная, как продолжить. — Давно собирался. После... после похорон.
— После похорон, — повторила она, будто пробуя слова на вкус. — Шесть лет ты собирался.
Её взгляд скользнул по его городскому костюму, по начищенным сапогам, по рукам с чистыми ногтями — рукам, непривычным к тяжёлой работе.
— Конторщик, значит, — сказала она, и в голосе мелькнула лёгкая усмешка. — Отец бы доволен был: ремесло его не бросил.
Сергей сжал зубы. Он знал, что мать никогда не любила Москву. Для неё это было место, где люди теряют корни, где духи молчат, а старые боги не слышат молитв. Она не хотела отпускать его тогда, десять лет назад, но отец настоял, и она уступила — молча, непрощающе.
— Я привёз тебе денег, — сказал он, доставая из кармана свёрток. — На починку, на хозяйство. Кровля совсем прохудилась, да и ставни...
Ольга Васильевна не прикоснулась к свёртку.
— Не надо, — сказала она ровно. — Мне ничего не нужно.
Наступило молчание — тяжёлое, вязкое. Сергей огляделся. Изба была всё та же: образа в углу, пучки трав под потолком, сундук у печи, где в детстве он находил старые берестяные грамоты с непонятными письменами. Только теперь всё это казалось чужим, далёким, будто он смотрел на декорации к чьей-то чужой жизни.
— Ты надолго? — спросила мать.
— На неделю. Хоть так по хозяйству помогу, кровлю подлатаю. — Он помолчал. — И ещё надо бы повидаться с роднёй в Ольховке. Земля там отцовская осталась.
Ольга Васильевна поморщилась, будто он сказал что-то неприятное.
— Ольховка... — Она вздохнула. — Туда лучше не ходить, Серёжа.
— Почему?
— Потому что там нечисто. — Голос её стал резким, предостерегающим. — Земля там проклята. Твой отец купил её у мужика, который повесился на том самом месте. А до того там хоронили самоубийц и утопленников. Не зря же он сам там жить не смог.
Сергей вспомнил слова отца — тот говорил их в бреду, перед самой смертью, и Сергей принял их тогда за горячечный бред: «В Ольховке под усадьбой спрятан клад — не золото, а кость предка. Не трогай её, Серёжа. И землю не отдавай никому».
Но вслух он этого не сказал.
— Всё равно надо съездить, — упрямо ответил он. — Посмотреть, что там и как. Может, избу поставлю когда-нибудь. Или продам по уму.
Мать посмотрела на него долгим взглядом, будто пыталась заглянуть в самую глубину его души.
— Ты не слушаешь, — сказала она наконец. — Как и твой отец. Думаешь, всё можно купить, продать, перестроить по своему разумению. А земля — она живая, Серёжа. Она помнит. И она не прощает.
Сергей промолчал. Что тут скажешь?
— Ты думаешь, боги умерли вместе с дедами? — продолжала мать, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Они не умерли. Они просто стали тенями. И теперь живут в тени от наших домов, в шелесте листвы, в скрипе половиц. Они смотрят. И ждут.
— Чего ждут?
Но Ольга Васильевна не ответила. Она снова взялась за веретено, и нить потянулась из-под её пальцев — тонкая, ровная, бесконечная.
— Делай что хочешь, — сказала она, не глядя на сына. — Только не ходи в лес ночью. И не пей воду из колодца за овином.
— Почему?
— Потому что там русалка живёт. И она не любит чужих.
Сергей не нашёлся что ответить. Он постоял ещё немного, глядя на согбенную спину матери, на её худые плечи, на седые волосы, — и вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату, и тени деревьев легли длинными полосами на траву.
Русалки, проклятая земля, кости предков... Мать всегда была такой — наполовину здесь, наполовину в каком-то другом мире, который Сергей не видел и не понимал. В детстве это пугало и завораживало одновременно. Теперь — только печалило.
Он огляделся. Кровля и правда прохудилась — в нескольких местах просвечивало небо. Забор покосился. Сирень разрослась так, что заслонила окна. Работы хватит на всю неделю, если не больше.
Что ж, решил Сергей, хоть какой-то толк от его приезда будет.
---
На следующий день Сергей решил пройтись по селу.
Ему хотелось вспомнить детство, увидеть знакомые места, убедиться, что память не врёт и Кленовка его детства действительно существовала, а не приснилась ему когда-то давно. Он шёл мимо покосившихся плетней, мимо колодцев, мимо яблонь, ветви которых гнулись под тяжестью незрелых плодов. Мимо пруда, где когда-то купался с деревенскими мальчишками, где учился плавать, где однажды чуть не утонул — его вытащила соседская девчонка, рыжая, веснушчатая, имени которой он уже не помнил.
И вдруг он услышал смех.
Женский смех — звонкий, лёгкий, как перезвон колокольчиков.
На берегу пруда сидела девушка. Она полоскала бельё, склонившись к воде, и солнечные блики играли вокруг её рук, сверкая, как рассыпанные жемчужины. Волосы у неё были светлые, почти золотые, заплетённые в толстую косу, перевитую алой лентой.
Она подняла голову — почувствовала его взгляд — и Сергей увидел её лицо. Круглое, с румяными щеками, с ямочками, которые появлялись, когда она улыбалась. Глаза — цвета спелой ржи, тёплые и насмешливые одновременно.
— Здравствуйте, — сказала она звонко. — Вы, наверное, Сергей Иванович?
Сергей удивился.
— Да. А вы откуда знаете?
— В селе все про всех знают, — засмеялась она. — Особенно про тех, кто приезжает из Москвы. Тут уже третий день только о вас и разговоров.
Она поднялась, отряхнула руки о передник и подошла к нему — легко, без смущения, будто они были знакомы всю жизнь.
— Меня зовут Варвара. Варвара Тимофеевна Андреева. Можно просто Варя — меня все так зовут.
Сергей поклонился, чувствуя себя неуклюже в своём городском костюме.
— Очень приятно.
Варя снова засмеялась.
— Вы так чудно говорите! Как в книжках. «Очень приятно», — передразнила она, но не зло, а весело, будто приглашала посмеяться вместе с ней. — У нас проще: «Здорово, Варя! Как живёшь?»
— Ну тогда... здорово, Варя. Как живёшь?
— Хорошо живу! — Она махнула рукой в сторону пруда. — Вот, бельё полощу. Матушка велела.
Она говорила легко, без затей, и Сергей вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется слушать её голос — просто слушать, не вникая в смысл слов.
— Вы надолго к нам? — спросила Варя.
— На неделю. Мать навестить, по хозяйству помочь.
— Кровлю, небось, латать будете? — Она прищурилась. — У Ольги Васильевны совсем прохудилась. Мы с матушкой говорили ей — почини, мужиков позови, — а она всё отмахивается: не надо, сама справлюсь.
— Упрямая она.
— Это да, — согласилась Варя. — Характерная женщина. Но добрая, если узнать её получше.
Сергей хотел возразить — ему мать никогда не казалась особенно доброй, — но промолчал.
— А вы в Ольховку поедете? — спросила вдруг Варя. — На ярмарку?
— Может быть. Надо бы посмотреть, что там с отцовской землёй.
— Поезжайте, — сказала она серьёзно. — Там интересно. И земля ваша... она особенная.
— Особенная?
Варя помолчала, глядя куда-то мимо него, в сторону леса.
— Так люди говорят, — сказала она наконец. — Что земля та — непростая. Что она помнит всех, кто на ней жил. — Она встряхнула головой, будто отгоняя какие-то мысли, и снова улыбнулась. — Но это так, бабьи сказки. Не слушайте.
Она подхватила корзину с бельём.
— Мне пора. Матушка заждалась. — И добавила, уже уходя: — Если надумаете в Ольховку — завтра с утра возницы едут. Можно с ними.
Сергей смотрел ей вслед. На лёгкую походку, на косу, покачивающуюся в такт шагам, на алую ленту, вспыхивающую на солнце.
Сердце его билось странно — будто что-то сдвинулось внутри, встало на место.
«Что это со мной?» — подумал он.
И впервые за много лет почувствовал, что дом — настоящий дом — не в Москве, не в конторе, не в бумагах и сметах. А здесь, в селе, где пахнет травами и прудом, где девушки смеются как русалки, а старые боги живут в тенях.
---
Вечером Сергей сидел на крыльце и курил трубку. Мать ушла к соседке — проведать захворавшую старуху, которую знала с детства, — и в избе стало непривычно тихо. Только сверчки стрекотали в траве да где-то вдалеке лаяла собака.
Он думал о Варваре. О её смехе, о её глазах цвета спелой ржи, о том, как легко она говорила с ним — без смущения, без жеманства, просто и открыто. Он привык к московским барышням — томным, манерным, прячущим лица за веерами и говорящим намёками. Варя была другой. Настоящей.
Почему она ему запомнилась так ярко? Они перекинулись лишь парой слов, да и встреча вышла случайной. Но что-то в ней зацепило — то ли искренность, то ли та странная фраза про землю, которая «помнит».
Шаги на тропинке отвлекли его от мыслей.
Он пригляделся — и увидел Варвару. Она шла к дому, закутанная в тёмный платок, в руках — узелок.
— Здравствуй, — сказала она тихо, останавливаясь у крыльца.
— Здравствуй. — Сергей поднялся. — Что ты здесь делаешь? Поздно уже.
— Принесла тебе кое-что. От матушки. — Она протянула узелок. — Она слышала, что ты приехал, и велела передать.
Сергей развернул ткань. Внутри лежал мешочек с сушёными травами — пахло мятой, зверобоем, ещё чем-то незнакомым, терпким.
— Это от чего?
— От тоски, — серьёзно ответила Варвара. — Ты же из города. Там люди часто тоскуют по тому, чего у них нет.
Сергей посмотрел на неё, на её спокойное лицо, освещённое лунным светом.
— Откуда ты знаешь, что я тоскую?
— Вижу, — сказала она просто. — У тебя глаза такие. Будто ищешь чего-то и найти не можешь.
Он молчал. Она была права — хотя он и сам не смог бы объяснить, по чему именно тоскует.
— Ты скоро уедешь, — сказала Варвара. — Я знаю.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что ты не принадлежишь этому месту. Ты как птица, которая залетела в чужой сад. Поклюёт зёрен — и улетит.
— А если я не захочу улетать?
Варвара посмотрела на него — долго, внимательно, будто взвешивала что-то невидимое.
— Тогда останешься, — сказала она тихо. — Но это будет нелегко.
Она повернулась, чтобы уйти, но Сергей шагнул вперёд и взял её за руку. Ладонь была тёплая, шершавая от работы.
— Подожди.
Она остановилась, но руки не отняла.
— Я хочу тебя снова увидеть, — сказал он.
Варвара улыбнулась — быстро, почти испуганно.
— Ты увидишь. Завтра, на ярмарке в Ольховке.
— Ты там будешь?
— Буду. — Она осторожно высвободила руку. — Поезжай, Сергей Иванович. Тебе нужно увидеть свою землю.
И, не дав ему ответить, она скользнула в темноту — быстро, бесшумно, будто растворилась в ночи.
Сергей остался стоять на крыльце. В руке он всё ещё сжимал мешочек с травами, и запах мяты смешивался с ароматом ночи — прелой листвы, остывающей земли, далёкого дыма.
Впервые за много лет он почувствовал: его жизнь вот-вот изменится. И он ничего не сможет с этим поделать.
---
Той ночью Сергей не спал.
Он лежал на лавке, укрывшись тулупом, и смотрел в потолок, где висели пучки трав, сушились связки грибов, и где когда-то, в детстве, он видел теней домовых — маленьких, юрких, мелькавших в углах, когда гасла лучина.
Изба скрипела и вздыхала, будто живая. За окном шумел ветер. А потом Сергей услышал шёпот.
