И снова тот же опер (но уже без рукоприкладства), та же одиночка, та же пристёгнутая к стенке кровать… 15 суток.
В третьей камере всё повторилось и в итоге меня прописали в одиночке на 3 раза по 15 суток. Потом перевели в другое здание, где одиночки были побольше и там я уже провёл почти полгода. Странно, но время пролетело быстро, хотя пока я был там, мне казалось, что время вообще остановилось.
Выводили иногда погулять в прогулочные дворики – комнаты где-то 5х5 метров с открытым небом, но небо в решётку из толстых металлических прутьев, между которыми была металлическая сетка так, что даже руку не просунуть, но небо и птиц видно, хоть и за решёткой.
Относились ко мне с огромной осторожностью. Выводили гулять целым взводом сотрудников. Ни с кем из арестантов не давали пересекаться.
За эти полгода я несколько раз посетил разных врачей, был и у начальника тюрьмы, и у следователей, и даже адвокат приезжал, назначенный мне государством. Никто ничего объяснить мне не смог, только одни допросы, но так как сказать мне было абсолютно нечего, были они весьма короткие. Единственное, что я узнал, что обвиняют меня по 105 статье, часть 1 – предумышленное убийство.
Неужели, я убийца?!
Однажды, повезли в какую-то вольную больницу с огромным эскортом – сопровождали меня с дюжину громил, один даже был с собакой. Выходя из здания тюрьмы, толком ничего не было видно – машина стояла вплотную к двери и я успевал лишь на долю секунды ощутить дневной свет. Это было чертовски приятно, потому что напоминало, что есть мир вокруг! В эти мгновения я старался хоть на секунду задержаться и запомнить эти ощущения. В больнице меня быстро провели по коридорам в комнату без окон, где было много всякой аппаратуры. Меня положили на выдвижной стол огромной штуковины. Врач объяснил, что это МРТ.
Я начал что-то вспоминать, какие-то нюансы этого процесса. Но это были словно вспышки, отдельные слова, которые ничего мне не говорили. Например, я вспомнил, что МРТ по сути это большой магнит, далее всплыли понятия «ионизирующее излучение», «радиоволны» и ещё пару слов, но значения их я не вспомнил. Но это уже хоть что-то. Появилась надежда!
Может я доктор?!
После мне ввели что-то в кровь. Стало немного тревожно, но оказалось, что это контрастирующее вещество, с которым картинка будет чётче. А вот то, что врач сказал дальше: «Дальше будет шум от работы генератора, но от этого никуда не деться, потерпите. Надо будет минут 20 лежать неподвижно».
Полежать – не проблема, а вот гул…!
Шум от генератора очень напоминал тот самый гул. 20 минут показались вечностью, но всё обошлось!
После из меня выкачали кучу крови и отвезли обратно. Снова в одиночку. Как же мне не хотелось туда возвращаться! Я даже немного пожалел о том, что не было никакого инцидента. Сам-то я бы не смог сбежать, а вот после потери контроля раскидал бы охрану и сбежал. Хотя куда я побегу?! Я даже не помню кто я такой!
Где-то через две недели меня снова снарядили в ту же больницу. Но в этот раз я пробыл там значительно дольше. Со мной общались многие врачи, задавали кучу вопросов, показывали какие-то картинки, а я всё ждал, когда же проснётся мой внутренний монстр и мы сбежим, но он не просыпался. А жаль! Я очень сильно не хотел обратно в тюрьму! Так сильно не хотел, что готов был попытаться сбежать, но дюжина людей за дверью, один из которых был с собакой, действовали на меня отрезвляюще.
Спустя несколько дней я начал вспоминать какие-то вещи, но о себе абсолютно ничего. Как будто меня и не существовало вовсе. Но об этом я никому не говорил на всякий случай.
Я так и не смог понять, что провоцировало эти инциденты и потерю контроля. Может, это была ненависть к арестантам? Ведь в больнице, откуда можно было сбежать, ничего не происходило. Неужели, я мент или что-то типа того?! Не знаю почему, но к сотрудникам тюрьмы я относился с глубокой неприязнью, хотя они и старались вести себя со мной максимально вежливо и осторожно. Надеюсь, этот вывод неверный!
И так пролетело полгода. Я жил в одиночке, но со мной постоянно кто-то контактировал. Чаще всего это был Олег Борисович Проканов. Отличный психотерапевт и добрейший человек! Мы говорили о многом, хоть б?ольшую часть я не помнил. Олег Борисович предположил, что я не помню ничего, что связано с моей жизнью. Например, я почти ничего не помнил о Москве. Борисыч (мы уже стали почти друзьями с Олегом Борисовичем) сделал вывод, что я не помню Москву из-за того, что жил в ней. Версия была правдоподобной.
Приступов у меня больше не было, но и память не спешила возвращаться. Меня перевели в общую камеру, где про меня все уже знали. Тюрьма – странная штука – с одной стороны все изолированы по отдельным камерам, но при этом все знают обо всём. Знали в камере и про мой гул, который ничего хорошего не предвещал, и про мою память, а точнее про её отсутствие. И всё благодаря дороге.
Дороги – это связь между камерами с помощью верёвок через окна. Все окна связаны со всеми соседними, и так можно передать что угодно (от записки до полуторалитровой бутылки) в любую камеру, просто передаваться это всё будет из камеры в камеру, пока не дойдёт до цели. В каждой камере есть свои дорожники, которые сидят у окна всю ночь и чётко фиксируют каждую посылку в точковке, которую хранят три дня, а потом утилизируют. Это на случай потери какой-нибудь посылки: собираются все точковки и отслеживается маршрут посылки. Где произошёл разрыв, с тех и спрос. Бывают малозначимые вещи передают, а могут и тырку отправить. Так здесь телефон называют. За это уже спрос серьёзный будет!
Меня предупредили, что без присмотра не оставят ни на минуту, и попросили говорить сразу, как только появится гул в голове. Ментам ведь всё равно, что случится внутри камеры, а мужикам со мной как-то жить надо. Вот и выработали определённые правила моего существования.
Шёл день за днём, приступов не было и это радовало! Но только это.
Я так и не знал, за что сижу. Мне озвучили, конечно, что по 105 статье, часть 1, мол, убил кого-то, но никаких подробностей. Народ периодически ездил по судам, а меня перестали куда-либо вызывать, кроме начальника и Проканова. У начальника всегда было одно и тоже – я не мог ответить на его вопросы, а он не хотел (или не мог) на мои. Мне казалось, что он толком ничего про меня не знал, уж больно потерянный у него был взгляд.
Но если сам начальник ничего из себя не представлял – встретишь такого на улице и не запомнишь, то второй товарищ, который присутствовал при всех беседах у начальника, очень запоминающийся: высокого роста, широкий в плечах, при этом непропорционально узкое лицо. Он всегда стоял у окна и курил чёрную сигарету. На глазах очки, воротник поднят, черный плащ в пол. Самый настоящий чекист. Но он всегда молчал и стоял в стороне, словно не по мою душу пришёл, но что-то мне подсказывало, что он здесь исключительно из-за меня.
Он наверняка про меня что-то знал!
Народец, конечно, в камере был разношерстный. Точнее разнообразный. Слово «шерсть» здесь применялось только к униженным, стать которым можно было либо за статью (к примеру насильники, братоубийцы и т.п.), либо если сделаешь что-то не то в самой тюрьме. Например, пожмёшь руку такому униженному, или возьмёшь что-нибудь из его рук, или прогнёшься под кого-нибудь, или украдёшь у своих в камере, или стукачом станешь… В общем, поводов много. Тогда будешь спать под шконкой на полу или тебя переведут в отдельную камеру, где все такие.
Поводов уйти в обиженные (так здесь называли униженных, поэтому вместо слова «обижаться», говорят «огорчаться») много. Проще ничего лишнего не делать, никуда не соваться и вести себя естественно, насколько это возможно. Ни в коем случае нельзя показывать трусость и слабость, иначе сразу найдётся тот, кто захочет за твой счёт облегчить свою жизнь за решёткой, например, заставив тебя стирать его вещи и мыть за ним (а то и за всеми сразу) посуду. Короче, если хочешь жить без лишних проблем, не лезь ни к кому, не мешай никому, не делай ничего, что может кого-то разозлить. Особенно, если ты чувствуешь слабость за собой. Я до жути всего вокруг боялся, но старался этого не показывать.
Не верь, не бойся, не проси!
Люди в камере периодически менялись, и о каждом движении к нам или от нас сообщали запиской (малявой), в которой указывали ФИО и статью, и отправляли вечером по дороге в Котёл. Котёл или котловая хата – это была камера, в которой арестанты вели свою домовую книгу, куда записывали всех приезжающих и выезжающих из тюрьмы. Меня почему-то это заинтересовало. Во всяком случае я почувствовал какую-то тягу к этому процессу. Даже на время забыл про свои проблемы.
Может это просто отвлекало от арестантов, которые крутились перед тобой 24 на 7 и от вида которых реально подташнивало. В основном были нормально одетые люди, но всегда в каждой камере попадались бомжи, которые о гигиене не слышали ни слова! От них воняло, они никогда не мыли руки, а лишь для вида смачивали их, выходя из туалета. Таких хотелось замочить и без всякого гула, но приходилось сидеть с ними в одной камере и терпеть.
По событиям в тюрьме, я понял, что в этот раз мне очень повезло с камерой. В соседних камерах часто кричали и что-то гремело. В один вечер даже дошло до поножовщины с летальным исходом. И как мы узнали чуть позже – всё до банальности просто – напились и не смогли поделить что-то вкусное поровну, начали ругаться, драться и один другого пырнул заточкой. Из-за таких вот случаев большая проблема достать сахар, потому что из него варят всякую бормотуху, из-за которой потом и случаются подобные вещи.
Арестанты сами виноваты почти во всех своих бедах!
Приглядываясь к движениям дорожника, я быстро понял схему его работы и предложил поменяться местами, аргументировав тем, что от скуки с ума можно сойти. Но неожиданно получил отказ. Димка (наш дорожник) сказал, что такие вопросы обычно решает смотрящий за хатой, но так как у нас его нет, то все вместе должны решить, а сам он в принципе не против.
Решить сразу не получилось, половина арестантов уже спали, и мы с Диманом решили перенести вопрос на завтра. Я еще немного постоял с ним рядом, посмотрел, как он вытягивает верёвку и ловко перенаправляет груз дальше по тюрьме, записав на отдельную бумажку что пришло и куда он передал дальше. Короче, дело несложное, осталось дождаться завтрашнего дня.
В третьей камере всё повторилось и в итоге меня прописали в одиночке на 3 раза по 15 суток. Потом перевели в другое здание, где одиночки были побольше и там я уже провёл почти полгода. Странно, но время пролетело быстро, хотя пока я был там, мне казалось, что время вообще остановилось.
Выводили иногда погулять в прогулочные дворики – комнаты где-то 5х5 метров с открытым небом, но небо в решётку из толстых металлических прутьев, между которыми была металлическая сетка так, что даже руку не просунуть, но небо и птиц видно, хоть и за решёткой.
Глава №4. Вывод неверный.
Относились ко мне с огромной осторожностью. Выводили гулять целым взводом сотрудников. Ни с кем из арестантов не давали пересекаться.
За эти полгода я несколько раз посетил разных врачей, был и у начальника тюрьмы, и у следователей, и даже адвокат приезжал, назначенный мне государством. Никто ничего объяснить мне не смог, только одни допросы, но так как сказать мне было абсолютно нечего, были они весьма короткие. Единственное, что я узнал, что обвиняют меня по 105 статье, часть 1 – предумышленное убийство.
Неужели, я убийца?!
Однажды, повезли в какую-то вольную больницу с огромным эскортом – сопровождали меня с дюжину громил, один даже был с собакой. Выходя из здания тюрьмы, толком ничего не было видно – машина стояла вплотную к двери и я успевал лишь на долю секунды ощутить дневной свет. Это было чертовски приятно, потому что напоминало, что есть мир вокруг! В эти мгновения я старался хоть на секунду задержаться и запомнить эти ощущения. В больнице меня быстро провели по коридорам в комнату без окон, где было много всякой аппаратуры. Меня положили на выдвижной стол огромной штуковины. Врач объяснил, что это МРТ.
Я начал что-то вспоминать, какие-то нюансы этого процесса. Но это были словно вспышки, отдельные слова, которые ничего мне не говорили. Например, я вспомнил, что МРТ по сути это большой магнит, далее всплыли понятия «ионизирующее излучение», «радиоволны» и ещё пару слов, но значения их я не вспомнил. Но это уже хоть что-то. Появилась надежда!
Может я доктор?!
После мне ввели что-то в кровь. Стало немного тревожно, но оказалось, что это контрастирующее вещество, с которым картинка будет чётче. А вот то, что врач сказал дальше: «Дальше будет шум от работы генератора, но от этого никуда не деться, потерпите. Надо будет минут 20 лежать неподвижно».
Полежать – не проблема, а вот гул…!
Шум от генератора очень напоминал тот самый гул. 20 минут показались вечностью, но всё обошлось!
После из меня выкачали кучу крови и отвезли обратно. Снова в одиночку. Как же мне не хотелось туда возвращаться! Я даже немного пожалел о том, что не было никакого инцидента. Сам-то я бы не смог сбежать, а вот после потери контроля раскидал бы охрану и сбежал. Хотя куда я побегу?! Я даже не помню кто я такой!
Где-то через две недели меня снова снарядили в ту же больницу. Но в этот раз я пробыл там значительно дольше. Со мной общались многие врачи, задавали кучу вопросов, показывали какие-то картинки, а я всё ждал, когда же проснётся мой внутренний монстр и мы сбежим, но он не просыпался. А жаль! Я очень сильно не хотел обратно в тюрьму! Так сильно не хотел, что готов был попытаться сбежать, но дюжина людей за дверью, один из которых был с собакой, действовали на меня отрезвляюще.
Спустя несколько дней я начал вспоминать какие-то вещи, но о себе абсолютно ничего. Как будто меня и не существовало вовсе. Но об этом я никому не говорил на всякий случай.
Я так и не смог понять, что провоцировало эти инциденты и потерю контроля. Может, это была ненависть к арестантам? Ведь в больнице, откуда можно было сбежать, ничего не происходило. Неужели, я мент или что-то типа того?! Не знаю почему, но к сотрудникам тюрьмы я относился с глубокой неприязнью, хотя они и старались вести себя со мной максимально вежливо и осторожно. Надеюсь, этот вывод неверный!
Глава №5. Осталось дождаться завтрашнего дня.
И так пролетело полгода. Я жил в одиночке, но со мной постоянно кто-то контактировал. Чаще всего это был Олег Борисович Проканов. Отличный психотерапевт и добрейший человек! Мы говорили о многом, хоть б?ольшую часть я не помнил. Олег Борисович предположил, что я не помню ничего, что связано с моей жизнью. Например, я почти ничего не помнил о Москве. Борисыч (мы уже стали почти друзьями с Олегом Борисовичем) сделал вывод, что я не помню Москву из-за того, что жил в ней. Версия была правдоподобной.
Приступов у меня больше не было, но и память не спешила возвращаться. Меня перевели в общую камеру, где про меня все уже знали. Тюрьма – странная штука – с одной стороны все изолированы по отдельным камерам, но при этом все знают обо всём. Знали в камере и про мой гул, который ничего хорошего не предвещал, и про мою память, а точнее про её отсутствие. И всё благодаря дороге.
Дороги – это связь между камерами с помощью верёвок через окна. Все окна связаны со всеми соседними, и так можно передать что угодно (от записки до полуторалитровой бутылки) в любую камеру, просто передаваться это всё будет из камеры в камеру, пока не дойдёт до цели. В каждой камере есть свои дорожники, которые сидят у окна всю ночь и чётко фиксируют каждую посылку в точковке, которую хранят три дня, а потом утилизируют. Это на случай потери какой-нибудь посылки: собираются все точковки и отслеживается маршрут посылки. Где произошёл разрыв, с тех и спрос. Бывают малозначимые вещи передают, а могут и тырку отправить. Так здесь телефон называют. За это уже спрос серьёзный будет!
Меня предупредили, что без присмотра не оставят ни на минуту, и попросили говорить сразу, как только появится гул в голове. Ментам ведь всё равно, что случится внутри камеры, а мужикам со мной как-то жить надо. Вот и выработали определённые правила моего существования.
Шёл день за днём, приступов не было и это радовало! Но только это.
Я так и не знал, за что сижу. Мне озвучили, конечно, что по 105 статье, часть 1, мол, убил кого-то, но никаких подробностей. Народ периодически ездил по судам, а меня перестали куда-либо вызывать, кроме начальника и Проканова. У начальника всегда было одно и тоже – я не мог ответить на его вопросы, а он не хотел (или не мог) на мои. Мне казалось, что он толком ничего про меня не знал, уж больно потерянный у него был взгляд.
Но если сам начальник ничего из себя не представлял – встретишь такого на улице и не запомнишь, то второй товарищ, который присутствовал при всех беседах у начальника, очень запоминающийся: высокого роста, широкий в плечах, при этом непропорционально узкое лицо. Он всегда стоял у окна и курил чёрную сигарету. На глазах очки, воротник поднят, черный плащ в пол. Самый настоящий чекист. Но он всегда молчал и стоял в стороне, словно не по мою душу пришёл, но что-то мне подсказывало, что он здесь исключительно из-за меня.
Он наверняка про меня что-то знал!
Народец, конечно, в камере был разношерстный. Точнее разнообразный. Слово «шерсть» здесь применялось только к униженным, стать которым можно было либо за статью (к примеру насильники, братоубийцы и т.п.), либо если сделаешь что-то не то в самой тюрьме. Например, пожмёшь руку такому униженному, или возьмёшь что-нибудь из его рук, или прогнёшься под кого-нибудь, или украдёшь у своих в камере, или стукачом станешь… В общем, поводов много. Тогда будешь спать под шконкой на полу или тебя переведут в отдельную камеру, где все такие.
Поводов уйти в обиженные (так здесь называли униженных, поэтому вместо слова «обижаться», говорят «огорчаться») много. Проще ничего лишнего не делать, никуда не соваться и вести себя естественно, насколько это возможно. Ни в коем случае нельзя показывать трусость и слабость, иначе сразу найдётся тот, кто захочет за твой счёт облегчить свою жизнь за решёткой, например, заставив тебя стирать его вещи и мыть за ним (а то и за всеми сразу) посуду. Короче, если хочешь жить без лишних проблем, не лезь ни к кому, не мешай никому, не делай ничего, что может кого-то разозлить. Особенно, если ты чувствуешь слабость за собой. Я до жути всего вокруг боялся, но старался этого не показывать.
Не верь, не бойся, не проси!
Люди в камере периодически менялись, и о каждом движении к нам или от нас сообщали запиской (малявой), в которой указывали ФИО и статью, и отправляли вечером по дороге в Котёл. Котёл или котловая хата – это была камера, в которой арестанты вели свою домовую книгу, куда записывали всех приезжающих и выезжающих из тюрьмы. Меня почему-то это заинтересовало. Во всяком случае я почувствовал какую-то тягу к этому процессу. Даже на время забыл про свои проблемы.
Может это просто отвлекало от арестантов, которые крутились перед тобой 24 на 7 и от вида которых реально подташнивало. В основном были нормально одетые люди, но всегда в каждой камере попадались бомжи, которые о гигиене не слышали ни слова! От них воняло, они никогда не мыли руки, а лишь для вида смачивали их, выходя из туалета. Таких хотелось замочить и без всякого гула, но приходилось сидеть с ними в одной камере и терпеть.
По событиям в тюрьме, я понял, что в этот раз мне очень повезло с камерой. В соседних камерах часто кричали и что-то гремело. В один вечер даже дошло до поножовщины с летальным исходом. И как мы узнали чуть позже – всё до банальности просто – напились и не смогли поделить что-то вкусное поровну, начали ругаться, драться и один другого пырнул заточкой. Из-за таких вот случаев большая проблема достать сахар, потому что из него варят всякую бормотуху, из-за которой потом и случаются подобные вещи.
Арестанты сами виноваты почти во всех своих бедах!
Приглядываясь к движениям дорожника, я быстро понял схему его работы и предложил поменяться местами, аргументировав тем, что от скуки с ума можно сойти. Но неожиданно получил отказ. Димка (наш дорожник) сказал, что такие вопросы обычно решает смотрящий за хатой, но так как у нас его нет, то все вместе должны решить, а сам он в принципе не против.
Решить сразу не получилось, половина арестантов уже спали, и мы с Диманом решили перенести вопрос на завтра. Я еще немного постоял с ним рядом, посмотрел, как он вытягивает верёвку и ловко перенаправляет груз дальше по тюрьме, записав на отдельную бумажку что пришло и куда он передал дальше. Короче, дело несложное, осталось дождаться завтрашнего дня.
