Как ночевали на пастбище среди животных, в холоде, когда степной ветер гудел над холмами и казалось, что весь мир вымер. Как ели траву и кости, потому что хлеба не видели по месяцам. Как однажды нашли павшую козу, и, несмотря на запах, зажарили её на костре и ели, и это казалось самым вкусным, что было в жизни.
И вот эти макароны тогда, без хлеба, без масла, показались мне такими же вкусными. Потому что отец сидел рядом, смотрел на меня и улыбал
ся. И мир был понятный: есть голод — есть еда, есть беда — есть тот, кто её расскажет и сделает чуть легче.
Сейчас этого не было. Ни еды, ни улыбки, ни объяснений. Только запах хлорки, сырость и тишина, которую разрывал только стук собственного сердца.
Вдруг снова лязгнул замок. В проёме стоял дежурный — крупный, с усталым лицом, в мятой форме.
— Выходи, — коротко бросил он. — В кабинет к следователю.
Меня провели по узкому коридору, где пахло пылью и табаком. В комнате было четверо: следователь за столом, Юлия Антоновна у стены, листавшая бумаги, и двое милиционеров у двери. Всё выглядело буднично, почти скучно — как будто речь шла не о моей жизни, а о какой-то мелкой формальности.
Следователь смотрел на меня внимательно, будто пытался разглядеть что-то за пустым взглядом.
— Состояние подзащитного не зафиксировано, — голос Юлии Антоновны прозвучал ровно, без эмоций. — Медосмотра не было. Он не помнит, что произошло. Сейчас любое слово может быть сказано в состоянии шока.
Следователь кивнул, будто она подтвердила то, что он и сам знал.
— Да, — сказал он спокойно. — Допрос продолжим в СИЗО. Там условия для фиксации состояния лучше.
Никто не спрашивал меня, согласен ли я, понимаю ли. Всё решалось где-то над моей головой, как погода: дождь или солнце, арест или свобода.
Милиционеры подошли ближе. Один взял меня за локоть — не грубо, но так, что вырваться было невозможно. Мы вышли во двор.
Там стоял автозак — серый, тяжёлый, с решётками на окнах, похожий на железный ящик на колёсах. Солнце било прямо в глаза, было жарко, по-летнему ярко, и от этого контраст с холодом внутри становился ещё острее. Пахло бензином, пылью и нагретым металлом.
Конвой молча погрузил меня внутрь.
И вот эти макароны тогда, без хлеба, без масла, показались мне такими же вкусными. Потому что отец сидел рядом, смотрел на меня и улыбал
ся. И мир был понятный: есть голод — есть еда, есть беда — есть тот, кто её расскажет и сделает чуть легче.
Сейчас этого не было. Ни еды, ни улыбки, ни объяснений. Только запах хлорки, сырость и тишина, которую разрывал только стук собственного сердца.
Вдруг снова лязгнул замок. В проёме стоял дежурный — крупный, с усталым лицом, в мятой форме.
— Выходи, — коротко бросил он. — В кабинет к следователю.
Меня провели по узкому коридору, где пахло пылью и табаком. В комнате было четверо: следователь за столом, Юлия Антоновна у стены, листавшая бумаги, и двое милиционеров у двери. Всё выглядело буднично, почти скучно — как будто речь шла не о моей жизни, а о какой-то мелкой формальности.
Следователь смотрел на меня внимательно, будто пытался разглядеть что-то за пустым взглядом.
— Состояние подзащитного не зафиксировано, — голос Юлии Антоновны прозвучал ровно, без эмоций. — Медосмотра не было. Он не помнит, что произошло. Сейчас любое слово может быть сказано в состоянии шока.
Следователь кивнул, будто она подтвердила то, что он и сам знал.
— Да, — сказал он спокойно. — Допрос продолжим в СИЗО. Там условия для фиксации состояния лучше.
Никто не спрашивал меня, согласен ли я, понимаю ли. Всё решалось где-то над моей головой, как погода: дождь или солнце, арест или свобода.
Милиционеры подошли ближе. Один взял меня за локоть — не грубо, но так, что вырваться было невозможно. Мы вышли во двор.
Там стоял автозак — серый, тяжёлый, с решётками на окнах, похожий на железный ящик на колёсах. Солнце било прямо в глаза, было жарко, по-летнему ярко, и от этого контраст с холодом внутри становился ещё острее. Пахло бензином, пылью и нагретым металлом.
Конвой молча погрузил меня внутрь.
