— Ты знаешь, зачем мы пришли, — сказал он.
— Знаю. — Кобяков кивнул. — Ты хочешь отправить меня обратно в пустоту. Туда, откуда я пришёл. Благородная цель. Но, должен тебя разочаровать, невыполнимая.
— Это мы ещё посмотрим.
— Посмотрим, — легко согласился Кобяков. — Но сначала — разговор. Вы же не откажете старому духу в последнем желании?
Я сжала пергамент в кармане. Имя было там. Я чувствовала его тепло через ткань.
— О чём ты хочешь говорить? — спросила я.
— О твоей матери, например. — Кобяков сложил руки на столе. — Она была замечательной женщиной. Талантливой. Но глупой. Очень глупой. Она могла бы стать моей правой рукой. Вместо этого выбрала смерть.
— Ты её убил.
— Я предлагал ей сделку, — поправил он. — Перейди на мою сторону — останешься жить. Твоя дочь будет в безопасности. Ты получишь всё, что захочешь. Она отказалась. Сказала: «Лучше умереть, чем служить бумажному червю». Её слова, не мои.
— И тогда ты её убил.
— Тогда я приказал своим людям убить её. Да. — Он пожал плечами. — Я не пачкаю руки. У меня для этого есть другие.
Я сжала кулаки. В груди кипело, но я заставила себя не поддаваться. Он хотел, чтобы я сорвалась. Чтобы ошиблась.
— Она умерла, но не предала себя, — сказала я. — Это больше, чем ты можешь сказать о себе.
— Острый язычок. — Кобяков усмехнулся. — Вся в мать. Хочешь увидеть её?
Он поднял руку. В воздухе замерцал призрак. Женщина. Синие волосы. Синие глаза. Уставшее лицо, которое я помнила каждый день с детства.
— Это не она, — сказала я. — Это твоя подделка.
— Копия, — согласился Кобяков. — Но говорит, как она. Думает, как она. Смотри.
— Мирабель, — сказал призрак голосом, похожим на шум ветра. — Не слушай его, доченька. Он врёт. Он не может меня вернуть. Только показать. Только мучить.
— Я и не собираюсь её слушать, — ответила я, глядя на Кобякова. — Ты не получишь моего имени.
— Жаль. — Он вздохнул, и призрак исчез. — Уговоры — не мой конёк. Что ж, тогда по-плохому.
Он встал. И комната изменилась.
Часть третья. Пустота
Стены исчезли.
Стеллажи исчезли.
Стол, стул, чёрная лампа — всё исчезло. Мы стояли в пустоте. Бесконечной, белой, болезненно пустой. Ни пола, ни потолка, ни стен. Только я, Кассиан, Кобяков и несколько десятков папок, парящих в воздухе, как рыбы в аквариуме.
— Где мы? — спросила я.
— Внутри меня, — ответил Кобяков. Его голос звучал отовсюду — из воздуха, из папок, из пустоты. — В моей реальности. Которую я создал.
Кассиан нащупал мою руку. Сжал.
— Читай имя, — сказал он. — Сейчас.
— Не так быстро, — Кобяков появился перед нами — большой, тёмный, расплывчатый, как клякса на промокашке. — Сначала я дам тебе посмотреть.
Он щёлкнул пальцами.
И папки открылись. Все сразу.
Из них полились голоса. Крики. Мольбы. Шёпот. Тридцать семь человек, которых он стёр. Тридцать семь жизней, которые он украл. Они говорили. Они звали. Они просили о помощи. И среди них я услышала мамин голос.
— Не слушай, — сказал Кассиан. — Это ловушка.
— Я знаю. — Я зажмурилась. — Я знаю.
— Ты не можешь закрыть глаза, Мирабель, — сказал Кобяков. — Ты либромант. Ты должна смотреть. Должна чувствовать. Прочти их. Прочти их всех. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая тьма.
Я открыла глаза.
И увидела.
Тридцать семь человек. Их жизни. Их смерти. Их страх. И в конце каждого — пустота. Такая же белая, бесконечная, безликая. Пустота, в которую они провалились, когда он стёр их имена.
— Видишь? — спросил Кобяков. — Вот что я могу. Вот что ты хочешь уничтожить. Ты уверена, что у тебя получится?
Я сжала пергамент в кармане.
И вытащила его.
— Настоящее имя, — сказала я. — Вот что я могу.
— Ты не прочитаешь его, — спокойно ответил Кобяков. — Оно сожжёт тебе горло. Ты задохнёшься на первой букве.
— Проверим.
Я развернула пергамент.
Увидела строку.
И начала читать.
Часть четвёртая. Имя, которое сжигает
Первая буква обожгла язык. Как кислота. Как пламя. Я почувствовала, как во рту появился привкус крови, но не остановилась.
— Аш, — сказала я.
Пустота дрогнула.
— Ка-а, — продолжала я.
Кобяков закричал. Не от боли — от ярости. Его тело начало распадаться на куски — как старая бумага, которую рвут на мелкие клочья.
— Ре-де, — выговорила я сквозь сжатые зубы.
Язык горел. Горло сжималось. Я чувствовала, как имя выжигает меня изнутри, но не могла остановиться. Потому что мама писала это письмо ради меня. Потому что Кассиан стоял рядом и держал меня за руку. Потому что тридцать семь голосов в папках замолчали и ждали.
— Та-ан, — закончила я.
Имя было произнесено.
Кобяков взлетел в воздух, растягиваясь, как бумажная лента. Он кричал — тысячей голосов, тысячей лет боли. Он сжимался, раздувался, сжимался снова. В его ускользающем лице я видела всех, кого он убил. И маму. И себя — ту, четырнадцатилетнюю, которая сидела в углу и смотрела, как трое в чёрном обыскивают дом.
— Прощай, Кобяков, — сказала я.
И он исчез.
Без вспышки. Без грома. Просто — хлопнула последняя страница, и воздух стал чистым.
Стены вернулись.
Стеллажи, стол, стул, чёрная лампа — всё было на своих местах. Пустота ушла. Только несколько десятков папок, которые раньше парили в воздухе, теперь лежали на полу, тихие и пустые.
— Ты как? — спросил Кассиан.
— Я… — Я хотела сказать «нормально», но вместо этого меня вывернуло наизнанку. Ничего не вышло, кроме желчи и нескольких капель крови. Горло больше не жгло. Имя ушло. Растворилось. Как и Кобяков.
— Всё кончено, — сказал он.
— Кончено, — согласилась я.
Он протянул руку. Коснулся моего плеча. Потом — осторожно, словно боялся сделать больно — притянул к себе. Обнял. Я почувствовала, как он дрожит. Глава Тайного сыска. Слепой. Чёртова машина для поимки маньяков. Дрожал. Как обычный человек, который только что мог потерять единственную хорошую вещь в своей жизни.
— Ты справилась, — сказал он тихо.
— Мы справились. — Я уткнулась носом в его плечо. — Мы, Кассиан. Не только я.
Он молчал. Я чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко.
— Кассиан?
— Что?
— Ты тоже дрожишь.
— Знаю.
— Почему?
— Потому что я боялся, — сказал он. — Я не боялся Кобякова. Я боялся, что ты не справишься. А потом боялся, что справишься и уйдёшь. Потому что миссия кончена. И я больше не нужен.
Я отстранилась. Посмотрела на его лицо — уставшее, бледное, с чёрной повязкой на глазах.
— Ты нужен, — сказала я. — Ты очень нужен.
— Зачем?
— Затем, что ты — единственный, кто не называет меня ведьмой-пустышкой, или архивной крысой.
Он не понял. Секунду стоял растерянный. А потом улыбнулся — своей опасной, кривой улыбкой.
— Мирабель Торн, — сказал он. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. — Я посмотрела на него. — Я влюбилась в слепого идиота, который вломился ко мне без стука. И никуда не уйду. Да быстро, но ты сам виноват. Нечего было рождаться таким очаровательным засранцем.
Он не ответил. Вместо этого — сделал шаг вперёд. Осторожно, будто шёл по тонкому льду. Потянулся к моему лицу — рука замерла в сантиметре от щеки.
— Можно? — спросил он.
— Только если ты обещаешь в следующий раз стучаться.
— Обещаю.
И он поцеловал меня.
Его пальцы скользнули к моего затылку, слегка зарываясь в волосы. Он был одновременно настойчивым и неторопливым. Губы его были теплыми, а само прикосновение казалось глубже любого текста, который я когда-либо читала. Почудилось, что в этот миг он сам перелистывает страницы моей души, оставляя на них свой собственный, несмываемый отпечаток.
Нежность и горечь победы, запах пыли и чернил, тепло чужих губ на моих. В комнате номер семнадцать, которая наконец-то перестала быть для меня той самой «Канцелярской петлёй». Стала просто местом, где один слепой нашёл ту, кто научила его видеть.
На полу тихо шуршали пустые папки.
Кобяков ушёл. Тридцать семь голосов замолчали.
Мать не вернулась. Но она не была стёрта. Она была убита за то, что не сдалась. И я — живое доказательство того, что её сопротивление не было напрасным.
А мы остались.
Вот только мы даже не догадывались, что дальше нас ждёт нечто пострашнее злого духа.
Глава 5. Новое начало
Тишина. Нормальная, человеческая тишина.
Не та, вязкая и плотная, которая душила нас в архиве. Простая — с шелестом ветра за окном, с капающим краном на кухне, с далёким лаем собак и редкими шагами прохожих.
Я сидела на подоконнике своей маленькой квартиры, поджав ноги, и смотрела, как серебряный дождь — тот самый — превращается в обычный, серый, осенний. Капли стекали по стеклу, искажая очертания крыш и фонарей.
Кассиан спал на моём диване.
Я украдкой посмотрела на него. Раскинулся, как солдат на привале — рука под головой, дыхание ровное, глубокое. Чёрная повязка чуть съехала набок, и из-под неё виднелся край мутного, серебристого глаза.
Он остался. После всего. Не ушёл в свою канцелярию, не сослался на дела. Просто сказал: «Моя квартира дальше, чем твоя. А дождь, кажется, будет всю ночь». И я не стала спорить. Не стала говорить, что у меня нет лишнего одеяла. Что диван коротковат для его роста. Что вообще неприлично — оставлять на ночь мужчину, которого знаешь всего ничего.
Вместо этого я дала ему полотенце и кружку травяного чая. Он выпил, поморщился и сказал: «Даже твой чай лучше, чем у Варгаса».
Это был комплимент. Я решила считать, что комплимент.
— Ты не спишь, — сказал он вдруг. Голос — сонный, чуть хриплый.
— А ты притворяешься.
— Отдыхаю. — Он повернул голову в мою сторону. Серебристые глаза за повязкой не видели, но я знала — он меня чувствовал. — Иди сюда. Холодно одному.
— У тебя есть одеяло.
— Одеяло не пахнет морем.
Я фыркнула, но слезла с подоконника. Подошла к дивану. Он подвинулся — точнее, отодвинулся к спинке, оставляя мне место с краю.
— Ты уверен, что хочешь делить диван с либромантом, у которого ночью бывают кошмары?
— Я сплю как убитый, — сказал он. — И даже если буду слышать — я слепой, а не глухой. Расскажешь — легче будет.
— Ты решил стать моим психотерапевтом?
— Я решил остаться, — спокойно ответил он. — Потому что если я уйду, ты будешь сидеть на подоконнике всю ночь и пялиться в окно. Думать. Вспоминать. А если я здесь — ты будешь злиться на меня и отвлекаться.
— Ты невыносим.
— Я знаю.
Я легла. Спиной к нему, потому что смотреть на его лицо в двух сантиметрах было слишком. Чувствовала его дыхание на затылке. Тёплое. Ровное.
— Кассиан?
— М?
— Ты правда думаешь, что Кобяков был не один?
Он помолчал. Я слышала, как он думает — это было почти физически ощутимо.
— Ты сама это чувствуешь, — сказал он наконец. — Иначе не спрашивала бы.
— Я чувствую пустоту, — призналась я. — Не ту, которую он создавал. Другую. Как будто на месте, где он был, осталась дыра. И в эту дыру что-то смотрит.
— Что?
— Не знаю. Но я не хочу это знать. Не сейчас.
— А когда?
— Когда высплюсь. — Я закрыла глаза. — Спокойной ночи, Кассиан.
— Спокойной ночи, Мирабель.
***
Утром я проснулась от того, что он встал. Скрип половиц, шорох одежды, тихое шипение — задел ногой угол стола.
— Чёртово ориентация в пространстве, — пробормотал он.
— А ты не снимай повязку, — сказала я, не открывая глаз. — У тебя под ней глаза ничего не видят, но ты всё равно их закрываешь.
— Привычка.
— Плохая.
Он замер. Я чувствовала его взгляд — точнее, направление его лица.
— Ты давно не спишь?
— Минуту. Может, две.
— И молчишь?
— Наслаждаюсь моментом, когда слепой глава Тайного сыска ругается с моей мебелью.
Он усмехнулся. Прошёл на кухню — я слышала, как он нащупал чайник, как включил воду, как зашуршал в шкафу в поисках кружек.
— Второй шкаф сверху, — подсказала я. — Кружки слева.
— Спасибо.
Я села, потянулась. За окном уже было светло — серое, мокрое, но всё-таки утро. Дождь кончился. Город просыпался.
— Знаешь, — сказал Кассиан, не оборачиваясь. — Мне сегодня пришло магическое письмо.
— От кого?
— От Элиаса.
Я насторожилась. Старик-хранитель с чёрными глазами не писал просто так.
— И что там?
— Он пишет, что Кобяков был не корнем. Листом. Может быть, веткой. Но не корнем. — Кассиан повернулся ко мне. В одной руке — закопчённый чайник, в другой — две кружки. — «Тот, кто создал Кобякова, не уничтожен. Он просто ждал. Вы убрали его инструмент. Теперь он придёт сам».
У меня похолодело внутри.
— Он что, угрожает?
— Предупреждает. — Кассиан поставил чайник на стол. — Хочешь чай?
— Хочу. — Я подошла к столу, села. — Но сначала договоримся.
— О чём?
— О том, что мы теперь напарники. Не «я работаю на тебя». Не «ты моя наёмная читалка бумаг». Напарники.
Он налил чай. Поставил кружку передо мной.
— А если я не соглашусь?
— Тогда я превращу тебя в жабу.
— Ты не умеешь.
— Научусь.
Он сел напротив. Пальцы обхватили кружку — длинные, с чернильными пятнами, с мозолями от пера. Руки человека, который не боится работы.
— Напарники, — сказал он. — Хорошо.
— И ты будешь стучаться, когда приходишь.
— Буду.
— И перестанешь называть меня по фамилии.
— Торн — хорошая фамилия.
— Моя мама была Торн. Я — просто Мирабель.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Мирабель. Хорошо.
Мы пили чай. Молча. Не потому, что не о чем было говорить — потому, что всё нужное уже сказали.
За окном начинался новый день.
Серый. Холодный. Обычный.
Но впервые за много лет я ждала его с интересом.
Даже несмотря на то, что где-то там, в темноте, ждал тот, кто был сильнее Кобякова.
Даже несмотря на то, что он обещал прийти.
Потому что теперь я была не одна.
А он — не слепой. Теперь я буду его глазами.
И это только начало.
Глава 6
Часть первая. Утро после конца
Прошла неделя.
Серебряный дождь уступил место обычному, осеннему — серому, нудному, бесконечному. Он лил днями, не переставая, и казалось, что весь город промок до костей. Даже стены архива пахли сыростью — той, что въедается в камень и не выветривается годами.
Я сидела за столом в «Канцелярской петле» и смотрела на пустую полку.
Там, где раньше лежали папки Кобякова, теперь была тишина. Не та, плотная и вязкая, которая душила нас перед схваткой. Обычная. Спокойная. Но я знала — эта тишина обманчива.
— Ты пялишься на неё уже двадцать минут, — сказал Кассиан. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Чёрная повязка на глазах, плащ накинут на плечи — хоть и без дождя, но привычка осталась.
— Я не пялюсь, — ответила я. — Я думаю.
— О чём?
— О том, что пустота не закрылась.
Он шагнул в комнату. Бесшумно, как всегда. Сел на табурет напротив меня — тот самый, на котором сидел в нашу первую встречу. Странное чувство. Тогда он был врагом. Теперь — кем-то, кто знает меня лучше, чем я сама.
— Расскажи, — сказал он.
— Я уже рассказывала.
— Расскажи ещё раз.
Я вздохнула. Провела пальцем по столу — там, где раньше лежала вишнёвая папка с тридцатью семью именами.
— Когда Кобяков исчез, я почувствовала облегчение. Сначала. А потом... потом осталась дыра. Не в комнате — во мне. Как будто он был затычкой. И когда я его убрала, из дыры начало что-то сочиться.
