— Жениться тебе пора! — не унималась матушка-княгиня. — Уж двадцать зим минуло, а невесты не приглядел. Негоже князю неженатым ходить! Ох, горе мое луковое!
Князь Рогвальд любил маменьку и не перечил ей, но к советам относился с осторожностью. Раз надо искать жену, значит, надо. Вот только где? В Ладоземье есть дочери у князя, но малы совсем. В Темный Бор соваться себе дороже: странный там люд живет. А что если обратить свой взор на княжества Озерные? Их там много. Да вот только кого выбрать?
Склонился над картой и стал изучать.
— На Несмеяне женись! Красива, молода, да статна! Много детишек народит. Подайте портрет, — скомандовала челяди матушка-княгиня Феодора, восседая на скамье у оконца да всматриваясь в зеркало в свое отражение.
Рогвальд перевел взгляд с карты на матушку, поморщился, да слова не проронил. Слуги засуетились уж. Ларь дубовый открывают, свитки с портретами достают.
— Несмеяна, говоришь? — переспросил князь, принимая из рук постельничего первый портрет. Развернул — и вздохнул. Девица была и впрямь хороша: руса коса до пояса, очи васильковые, брови соболиные. Только вот глядела она с пергамента так, словно ведро клюквы съела без сахару.
— Что-то она… того. Не улыбается совсем.
— Так от того ж Несмеяной и зовут! — всплеснула руками Феодора. — Зато смирна, рукодельница. Отца-мать почитает. А улыбки — дело наживное. Женишься — рассмешишь.
— Слыхал, что князь Добрыня три года рассмешить пытался, да сам умом тронулся. Нет, матушка. Не хочу я со стеной каменной холодной жизнь проживать свою. Подавай следующую.
Феодора тяжко вздохнула, глянула в зеркало. Из серебряной глади на нее смотрела еще молодая татная женщина с русыми волосами, лишь слегка проседью тронутыми. Махнула — подали второй свиток. Развернули. Красовалась там девица-огневушка: щеки румяные, глаза веселые, а на плече — ручная куница, и та улыбается.
— Любава Полоцкая!
— Весела, гляжу! — оживился юноша. — Отчего ж сперва ее не показала, матушка?
— Характер у ней уж больно буйный. В позапрошлую зиму троих сватов с лестницы спустила. Сама-то весела, да веселье ее приданое напрочь съедает. Говорят, на медведя с рогатиной ходит. А тебе жениться надобно, а не дружину девицами пополнять.
— А мне должно, чтобы жена не уступала, — прищурился Рогвальд. — Княгиня должна быть с характером. Давай думать. Несмеяна — того… Несмеяна в общем. Любава — своенравная. Нет ли кого по середке? И пригожей, и в меру улыбчивой?
Вновь склонился над картой, водя пальцем то на восток, то на юг. Отложила Феодора зеркало, подошла ближе и глянула через плечо сына.
— А что, если дочь князя Белога? — ткнула пальцем в земли, что на западе, по другую сторону моря Ладного лежат.
— Так не Озерные княж… — осекся на полуслове. — Белоярье. Мы о нем не знаем ничего.
— Отчего ж не знаем? Краса княжны Лисены воспевается в песнях. А смех ее сравнивают со звоном колокольчика. Да, суров отец ее. Не каждого свататься подпускает. Сначала испытания чинит для избранников и лишь потом сам говорить изволит. Непростой путь предстоит преодолеть тебе, сынок. Да вот только награда стоит того.
Рогвальд выпрямился, хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула.
— Вот это по-нашему! То-то будет славное приключение. Испытания? Пусть будет так. Плыву в княжество Белога. За невестой.
Матушка всплеснула руками, вздохнула:
— Ох, горе мое луковое! Пошли тебе боги жену добрую. А испытания? Они князя только крепят.
Не стал мешкать — княжеское слово не воробей: раз вылетело, так лететь ему до самого Белоярья. Не день, не два снаряжали корабль в земли чуждые заморские — цельную седмицу провозились.
Феодора все ходила, перетряхивая раз за разом сундуки с выкупом, дабы перед чужеземцами сраму не набраться. Были там и меха собольи, и кубки серебряные, и ткани дорогие, расшитые каменьями драгоценными. Вздохнула, глядя, как сын поднимается на борт. Статен, высок, силен. Глаз материнский радуется.
— Да прибудет с тобой Лада! — сказала и прижала ладонь к груди в благословляющем жесте, глаза прикрыв да поклонившись.
Рогвальд обернулся с ладьи, глянул на матушку, усмехнулся. Той самой усмешкой, от которой дворовые девки краснели и отворачивались.
— Коли сама Лада за меня, — крикнул он, перекрывая шум ветра, — то бояться нечего. Жди с дочерью твоей новой!
Матушка-княгиня слезу смахнула украдкой и прошептала в тишину, как только отчалили от пристани:
— Ох, горюшко мое… Не опозорь род свой. Не опозорь.
Весла дружно ударяли по глади морской. Ветер парус раздувал. А князь стоял на носу и всматривался вперед.
— Княже, — спросил негромко подошедший воевода, — а что мы, правда, знаем про Белоярье? Ничего ж не знаем.
— Тамошний князь дочек запросто так не отдает. А уж если окажется кривой-косой, так хоть развлечемся на испытаниях. Скучать я не люблю, ты ж знаешь, — глаза у Рогвальда блестели — то ли от солнца, то ли от азарта. — Прибудем на место — разберемся, Ридвор. А пока возьмите курс левее, а то ветер усиливается.
Он кивнул, хлопнул рулевого по плечу, и ладья послушно зарылась носом в воду, беря левее. Резной медведь на носу оскалился, будто предвкушал приключения.
Ветер крепчал. Море не шутило. Волны, еще час назад ласковые, теперь били в борт с размаху, обдавая гребцов солеными брызгами.
— Держать! — крикнул Рогвальд, переступая с ноги на ногу, промокший, веселый, с прилипшими ко лбу русыми волосами. Ладья заскрипела, но не рассыпалась. Добротно строили вольпосадские корабельщики.
Князю нравилось море. Нравился этот азарт, когда не знаешь — то ли выберешься, то ли боги рассудят иначе.
— Княже, может, спрячешься? — подал голос воевода, придерживаясь за мачту. — Волна больно злая.
— Не-а, — мотнул головой, не оборачиваясь. — На носу я ближе к невесте буду. А вдруг выйдет на берег встречать?
Ридвор лишь вздохнул. Спорить с юношей, когда у того глаза горят, было бесполезно.
К полудню буря улеглась. Словно богиня Лада, услышав материнское благословение, провела их сквозь беду. Ветер стих до легкого шепота, парус обвис. Ладью повели на веслах — мерно, споро.
Первым землю увидел молодой гридень Ведомир, забравшийся на мачту.
— Земля-а-а! — заорал во всё горло.
Рогвальд, прикемаривший у носа, встрепенулся, словно сокол, пробудившийся ото сна. Встал, приставив ладонь к глазам. В сизой дымке в самом деле угадывались высокие стены града князя Белога. Башни с островерхими кровлями, на которых трепетали на ветру алые стяги.
— Гребем! — скомандовал князь. И два десятка весел разом ударили по воде, приближая молодца к суженой.
Пристань оказалась длинной. Не ровня той, что в Вольпосаде. Рогвальд с ухмылкой осматривал берег. Народу собралось много. Еще бы: очередной князь решил попытать счастья в борьбе за руку княжеской дочки. В первом ряду, как положено, стояла дружина. Все в белых плащах с соколиными нашивками на плечах. За ними — представители высокородных семейств Белоярья. А впереди всех, отдельно от толпы, стояла высокая седовласая женщина в синем корзне, расшитом золотыми соколами и серебряными звездами.
— Князь Белог? — шепнул Ридвор на ухо, кивнув на седую женщину и старца с посохом, что стоял поодаль.
— Не думаю. Женщина — матушка, — ответил неожиданно для себя тихо. — Здесь и стать, и выправка княжеская сразу угадывается. Породу не обманешь. А старец должно быть волхв.
Ладья мягко ткнулась в причал. Гридни мигом перекинули сходни, встали по бокам почетным коридором. Рогвальд оправил мокрый плащ, поправил меч и ступил на чужую землю.
Женщина в синем шагнула навстречу. Глаза у нее были золотые, светились настороженной мудростью.
— Князь Рогвальд Вольпосадский, — сказала она низким певучим голосом, — добро пожаловать в земли Белоярья. Величают меня княгиня Радмила. Муж мой, князь Белог, примет тебя только после того, как пройдешь испытание. Но это будет завтра. А пока отдыхай с дороги. Мы знаем, что Ладное не всегда ласково.
— Благодарствую, княгиня, — поклонился Рогвальд, положив руку на сердце. — Только отдыхать мне рано, не тридевять земель плыл, чтобы на перине отлеживаться. Говори, что за испытания. Я готов.
Радмила чуть приподняла бровь — то ли удивилась, то ли одобрила. Старик с посохом, стоявший позади княгини, шагнул вперед.
— Первое испытание — не на силу, но на смекалку и удачу, — хрипло, но внятно произнес он. — Княжна Лисена спустит с верхнего терема три ларца. В одном — золотое яблоко с ее стола. В другом — пустота. В третьем — скорпион. Откроешь не тот — прощай сватовство. Угадаешь — пройдешь дальше.
— А подглядывать нельзя? — спросил юноша весело.
Радмила улыбнулась одним уголком, еле заметно. Но Рогвальд это приметил и на ус намотал. Значит, понравился будущей теще. По крайней мере, забавлял ее.
— Нельзя, — строго ответил волхв.
— Тогда, — Рогвальд потянулся, хрустнув шеей, — давайте ваши ларцы. Скучать я не люблю.
И толпа на пристани замерла в ожидании. Можно было услыхать, как чайки кричат где-то за мысом. Старик три раза стукнул посохом о доски на причале. Наверху, в окне, мелькнула тень. Длинная, гибкая, с косой, брошенной за спину. Рогвальд вскинул голову. Но солнце ударило в глаза, ослепив молодца. Успел он лишь разглядеть блеск серебряного браслета на запястье. С верхнего яруса терема, из резного оконца, свесилась длинная берестяная люлька. В ней ровно в ряд стояли три ларца — кованое железо, темное дерево, замочки хитрые, с узором. Ни щербинки, ни царапинки, чтобы отличить. Одним словом, близнецы.
Князь глянул на волхва, на матушку Радмилу, потом на толпу, которая уже не дышала. Перевел взгляд на терем — справа, на нижнем ярусе, кто-то притаился за мутным слюдяным стеклом.
— Так-так, — прошептал князь одними губами и вздрогнул.
В тот же миг над пристанью разорвал тишину клекот. Короткий, яростный, металлический: «Клек-клек-клек!»
Рогвальд вскинул голову. На высоком древке, у самого верхнего стяга, сидел сокол — белогрудый, остроглазый, с перьями цвета стали. Птица встрепенулась, будто почувствовав взгляд, хлопнула крыльями раз, другой — и сорвалась с места. Мощно, упруго, так, что древко качнулось.
Взмыл он вверх, крутанулся в воздухе — и в этот миг от него отделилось что-то маленькое, темное, легкое. Перо. Оно завертелось в медленном, плавном падении, переворачиваясь с боку на бок, словно сама судьба выбирала, куда лечь.
Толпа ахнула. Перо упало аккурат на средний ларец.
Рогвальд медленно перевел взгляд с ларца на волхва, с волхва на княгиню. Радмила побледнела. Или это показалось в сумеречном свете.
— Ну, — сказал молодец, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё трепетало от неожиданной подсказки, — вот и знак. Вы, люди Белоярья, сами говорите: сокол — птица вещая. Не мне с ней спорить.
Он шагнул к ларцам. Взял тот, что посередине. Бережно снял перо, положил за пазуху. На счастье. И поднял добычу над головой.
— Этот!
— Почему? — вырвалось у волхва.
— А потому, — усмехнулся князь, — что небеса редко ошибаются.
И, не дожидаясь ответа, открыл крышку. Внутри, на алой подушке, лежало золотое яблоко — чеканное, с листочком, наливное, будто только что с ветки сорвали.
— Принимайте свата, — сказал Рогвальд, глядя прямо на нижнее окно, где за слюдой кто-то, кажется, выдохнул с облегчением.
Сверху, из верхнего оконца, донеслось едва слышное:
— Хм.
Никто, кроме Радмилы, не расслышал. Княгиня улыбнулась в платок и чуть заметно кивнула в сторону терема. Рогвальд покосился наверх, но никого не увидел — только колыхнулась алая занавеска.
«Значит, не только матушка за мной приглядывает», — подумал князь, пряча улыбку в усы.
Сокол скрылся за башнями, и только его прощальный клекот долетел с вышины — короткий, гордый, словно птица подтверждала: «Всё верно, княже. Я тебе не врал».
Рогвальд проводил её взглядом, потом перевёл глаза на нижнее окно. Занавеска не колыхалась. Но он знал — там кто-то есть.
«Слишком вовремя, — подумал он. — Слишком метко».
— Ну, — выдохнул волхв, первым нарушив тишину, — второе испытание ждет тебя на закате. А пока отдыхай, Рогвальд Вольпосадский. Ты его заслужил.
Князь поклонился, прижав ларец к груди. Пошел к ладье, ощущая за пазухой легкое перо. Перо, что упало с небес прямо на его судьбу. Ридвор шел сзади, чесал затылок.
— Княже, а если б не сокол?
Рогвальд остановился, глянул на добычу в своих руках, усмехнулся:
— Тогда выбирал бы наугад. И всё равно средний взял бы.
— Почему?
— Потому что, Ридвор, жизнь моя — она как этот ларец. Посередине всегда сюрприз. Крайние — скучно.
Он хлопнул воеводу по плечу и полез в ладью — перекусить да перед вторым испытанием сил набраться.
Второе испытание назначили на закат. И неспроста. В Белоярье особенно верили, что грань меж явью и навью в сумерки истончается. Только тогда можно узнать, чего же на самом деле стоит человек.
Рогвальд же времени даром не терял. Пока солнце клонилось к верхушкам сосен, он успел и ладью после плаванья осмотреть, и с гриднями переговорить, и даже в баньке попариться. Благо Радмила выделила знатную — с вениками березовыми да настоем мятным.
— Княже, — Ридвор подал ему свежую рубаху, расшитую по вороту узорами обережными, — может, не пойдешь один? Я хоть за спиной постою. С дубиной.
— Нельзя, — Рогвальд натянул одежу через голову, тряхнул мокрыми волосами. — Негоже честь порочить. Подмога в делах сердечных — дело лишнее.
Пробурчал что-то про себя воевода, да только князь упрямый: коль уж надобно в одиночку — значит, в одиночку и пойдет.
— Ты в меня, Ридвор, верь. В удачу мою княжью.
К закату вышли они к северным воротам детинца. Там уже ждали. Княгиня Радмила — в длинном темном платье, поверх которого накинут плащ с воротником из лисьего хвоста. Волхв с посохом и двое отроков в белых плащах с факелами в руках.
— Князь Рогвальд, — торжественно начала Радмила, — второе испытание — на отвагу и силу. Белоярские леса хранят древнюю тайну. Тебе ее надобно отыскать и принести Лисене в дар свадебный. Коль сдюжишь — еще ближе станешь на шаг.
— А если откажусь? — спросил Рогвальд, поправляя меч на поясе.
— Не откажешься, — усмехнулся волхв. — Не такой ты человек, князь.
— И то верно, — кивнул молодец. — А с собой что взять можно?
— Только то, что сам на себе принес. Ни хлеба, ни воды, ни факела. Только меч, коль есть. Да смекалку свою княжескую.
Глянул Рогвальд на солнце, что наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо в багрянец и золото.
— Добро. Уж не в такие пути хаживал, — обернулся и пошел по тропе в лесную глушь.
А воевода Ридвор ладонь к сердцу поднес, глаза прикрыл и поклонился.
— Да прибудет с тобой Лада, княже.
Лес встретил юношу молчанием. Ни ветерка, ни птичьего крика, ни треска сучьев под ногами. Тропинка, едва заметная, вилась между вековых сосен, корни которых вылезали из земли, точно жилы из старческой руки.
Князь шел не спеша, но твердо. Меч из ножен не вынимал — только вглядывался в чащу.
«Следы, — подумал он. — Должны быть следы».
Князь Рогвальд любил маменьку и не перечил ей, но к советам относился с осторожностью. Раз надо искать жену, значит, надо. Вот только где? В Ладоземье есть дочери у князя, но малы совсем. В Темный Бор соваться себе дороже: странный там люд живет. А что если обратить свой взор на княжества Озерные? Их там много. Да вот только кого выбрать?
Склонился над картой и стал изучать.
— На Несмеяне женись! Красива, молода, да статна! Много детишек народит. Подайте портрет, — скомандовала челяди матушка-княгиня Феодора, восседая на скамье у оконца да всматриваясь в зеркало в свое отражение.
Рогвальд перевел взгляд с карты на матушку, поморщился, да слова не проронил. Слуги засуетились уж. Ларь дубовый открывают, свитки с портретами достают.
— Несмеяна, говоришь? — переспросил князь, принимая из рук постельничего первый портрет. Развернул — и вздохнул. Девица была и впрямь хороша: руса коса до пояса, очи васильковые, брови соболиные. Только вот глядела она с пергамента так, словно ведро клюквы съела без сахару.
— Что-то она… того. Не улыбается совсем.
— Так от того ж Несмеяной и зовут! — всплеснула руками Феодора. — Зато смирна, рукодельница. Отца-мать почитает. А улыбки — дело наживное. Женишься — рассмешишь.
— Слыхал, что князь Добрыня три года рассмешить пытался, да сам умом тронулся. Нет, матушка. Не хочу я со стеной каменной холодной жизнь проживать свою. Подавай следующую.
Феодора тяжко вздохнула, глянула в зеркало. Из серебряной глади на нее смотрела еще молодая татная женщина с русыми волосами, лишь слегка проседью тронутыми. Махнула — подали второй свиток. Развернули. Красовалась там девица-огневушка: щеки румяные, глаза веселые, а на плече — ручная куница, и та улыбается.
— Любава Полоцкая!
— Весела, гляжу! — оживился юноша. — Отчего ж сперва ее не показала, матушка?
— Характер у ней уж больно буйный. В позапрошлую зиму троих сватов с лестницы спустила. Сама-то весела, да веселье ее приданое напрочь съедает. Говорят, на медведя с рогатиной ходит. А тебе жениться надобно, а не дружину девицами пополнять.
— А мне должно, чтобы жена не уступала, — прищурился Рогвальд. — Княгиня должна быть с характером. Давай думать. Несмеяна — того… Несмеяна в общем. Любава — своенравная. Нет ли кого по середке? И пригожей, и в меру улыбчивой?
Вновь склонился над картой, водя пальцем то на восток, то на юг. Отложила Феодора зеркало, подошла ближе и глянула через плечо сына.
— А что, если дочь князя Белога? — ткнула пальцем в земли, что на западе, по другую сторону моря Ладного лежат.
— Так не Озерные княж… — осекся на полуслове. — Белоярье. Мы о нем не знаем ничего.
— Отчего ж не знаем? Краса княжны Лисены воспевается в песнях. А смех ее сравнивают со звоном колокольчика. Да, суров отец ее. Не каждого свататься подпускает. Сначала испытания чинит для избранников и лишь потом сам говорить изволит. Непростой путь предстоит преодолеть тебе, сынок. Да вот только награда стоит того.
Рогвальд выпрямился, хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула.
— Вот это по-нашему! То-то будет славное приключение. Испытания? Пусть будет так. Плыву в княжество Белога. За невестой.
Матушка всплеснула руками, вздохнула:
— Ох, горе мое луковое! Пошли тебе боги жену добрую. А испытания? Они князя только крепят.
Не стал мешкать — княжеское слово не воробей: раз вылетело, так лететь ему до самого Белоярья. Не день, не два снаряжали корабль в земли чуждые заморские — цельную седмицу провозились.
Феодора все ходила, перетряхивая раз за разом сундуки с выкупом, дабы перед чужеземцами сраму не набраться. Были там и меха собольи, и кубки серебряные, и ткани дорогие, расшитые каменьями драгоценными. Вздохнула, глядя, как сын поднимается на борт. Статен, высок, силен. Глаз материнский радуется.
— Да прибудет с тобой Лада! — сказала и прижала ладонь к груди в благословляющем жесте, глаза прикрыв да поклонившись.
Рогвальд обернулся с ладьи, глянул на матушку, усмехнулся. Той самой усмешкой, от которой дворовые девки краснели и отворачивались.
— Коли сама Лада за меня, — крикнул он, перекрывая шум ветра, — то бояться нечего. Жди с дочерью твоей новой!
Матушка-княгиня слезу смахнула украдкой и прошептала в тишину, как только отчалили от пристани:
— Ох, горюшко мое… Не опозорь род свой. Не опозорь.
***
Весла дружно ударяли по глади морской. Ветер парус раздувал. А князь стоял на носу и всматривался вперед.
— Княже, — спросил негромко подошедший воевода, — а что мы, правда, знаем про Белоярье? Ничего ж не знаем.
— Тамошний князь дочек запросто так не отдает. А уж если окажется кривой-косой, так хоть развлечемся на испытаниях. Скучать я не люблю, ты ж знаешь, — глаза у Рогвальда блестели — то ли от солнца, то ли от азарта. — Прибудем на место — разберемся, Ридвор. А пока возьмите курс левее, а то ветер усиливается.
Он кивнул, хлопнул рулевого по плечу, и ладья послушно зарылась носом в воду, беря левее. Резной медведь на носу оскалился, будто предвкушал приключения.
Ветер крепчал. Море не шутило. Волны, еще час назад ласковые, теперь били в борт с размаху, обдавая гребцов солеными брызгами.
— Держать! — крикнул Рогвальд, переступая с ноги на ногу, промокший, веселый, с прилипшими ко лбу русыми волосами. Ладья заскрипела, но не рассыпалась. Добротно строили вольпосадские корабельщики.
Князю нравилось море. Нравился этот азарт, когда не знаешь — то ли выберешься, то ли боги рассудят иначе.
— Княже, может, спрячешься? — подал голос воевода, придерживаясь за мачту. — Волна больно злая.
— Не-а, — мотнул головой, не оборачиваясь. — На носу я ближе к невесте буду. А вдруг выйдет на берег встречать?
Ридвор лишь вздохнул. Спорить с юношей, когда у того глаза горят, было бесполезно.
***
К полудню буря улеглась. Словно богиня Лада, услышав материнское благословение, провела их сквозь беду. Ветер стих до легкого шепота, парус обвис. Ладью повели на веслах — мерно, споро.
Первым землю увидел молодой гридень Ведомир, забравшийся на мачту.
— Земля-а-а! — заорал во всё горло.
Рогвальд, прикемаривший у носа, встрепенулся, словно сокол, пробудившийся ото сна. Встал, приставив ладонь к глазам. В сизой дымке в самом деле угадывались высокие стены града князя Белога. Башни с островерхими кровлями, на которых трепетали на ветру алые стяги.
— Гребем! — скомандовал князь. И два десятка весел разом ударили по воде, приближая молодца к суженой.
Пристань оказалась длинной. Не ровня той, что в Вольпосаде. Рогвальд с ухмылкой осматривал берег. Народу собралось много. Еще бы: очередной князь решил попытать счастья в борьбе за руку княжеской дочки. В первом ряду, как положено, стояла дружина. Все в белых плащах с соколиными нашивками на плечах. За ними — представители высокородных семейств Белоярья. А впереди всех, отдельно от толпы, стояла высокая седовласая женщина в синем корзне, расшитом золотыми соколами и серебряными звездами.
— Князь Белог? — шепнул Ридвор на ухо, кивнув на седую женщину и старца с посохом, что стоял поодаль.
— Не думаю. Женщина — матушка, — ответил неожиданно для себя тихо. — Здесь и стать, и выправка княжеская сразу угадывается. Породу не обманешь. А старец должно быть волхв.
Ладья мягко ткнулась в причал. Гридни мигом перекинули сходни, встали по бокам почетным коридором. Рогвальд оправил мокрый плащ, поправил меч и ступил на чужую землю.
Женщина в синем шагнула навстречу. Глаза у нее были золотые, светились настороженной мудростью.
— Князь Рогвальд Вольпосадский, — сказала она низким певучим голосом, — добро пожаловать в земли Белоярья. Величают меня княгиня Радмила. Муж мой, князь Белог, примет тебя только после того, как пройдешь испытание. Но это будет завтра. А пока отдыхай с дороги. Мы знаем, что Ладное не всегда ласково.
— Благодарствую, княгиня, — поклонился Рогвальд, положив руку на сердце. — Только отдыхать мне рано, не тридевять земель плыл, чтобы на перине отлеживаться. Говори, что за испытания. Я готов.
Радмила чуть приподняла бровь — то ли удивилась, то ли одобрила. Старик с посохом, стоявший позади княгини, шагнул вперед.
— Первое испытание — не на силу, но на смекалку и удачу, — хрипло, но внятно произнес он. — Княжна Лисена спустит с верхнего терема три ларца. В одном — золотое яблоко с ее стола. В другом — пустота. В третьем — скорпион. Откроешь не тот — прощай сватовство. Угадаешь — пройдешь дальше.
— А подглядывать нельзя? — спросил юноша весело.
Радмила улыбнулась одним уголком, еле заметно. Но Рогвальд это приметил и на ус намотал. Значит, понравился будущей теще. По крайней мере, забавлял ее.
— Нельзя, — строго ответил волхв.
— Тогда, — Рогвальд потянулся, хрустнув шеей, — давайте ваши ларцы. Скучать я не люблю.
И толпа на пристани замерла в ожидании. Можно было услыхать, как чайки кричат где-то за мысом. Старик три раза стукнул посохом о доски на причале. Наверху, в окне, мелькнула тень. Длинная, гибкая, с косой, брошенной за спину. Рогвальд вскинул голову. Но солнце ударило в глаза, ослепив молодца. Успел он лишь разглядеть блеск серебряного браслета на запястье. С верхнего яруса терема, из резного оконца, свесилась длинная берестяная люлька. В ней ровно в ряд стояли три ларца — кованое железо, темное дерево, замочки хитрые, с узором. Ни щербинки, ни царапинки, чтобы отличить. Одним словом, близнецы.
Князь глянул на волхва, на матушку Радмилу, потом на толпу, которая уже не дышала. Перевел взгляд на терем — справа, на нижнем ярусе, кто-то притаился за мутным слюдяным стеклом.
— Так-так, — прошептал князь одними губами и вздрогнул.
В тот же миг над пристанью разорвал тишину клекот. Короткий, яростный, металлический: «Клек-клек-клек!»
Рогвальд вскинул голову. На высоком древке, у самого верхнего стяга, сидел сокол — белогрудый, остроглазый, с перьями цвета стали. Птица встрепенулась, будто почувствовав взгляд, хлопнула крыльями раз, другой — и сорвалась с места. Мощно, упруго, так, что древко качнулось.
Взмыл он вверх, крутанулся в воздухе — и в этот миг от него отделилось что-то маленькое, темное, легкое. Перо. Оно завертелось в медленном, плавном падении, переворачиваясь с боку на бок, словно сама судьба выбирала, куда лечь.
Толпа ахнула. Перо упало аккурат на средний ларец.
Рогвальд медленно перевел взгляд с ларца на волхва, с волхва на княгиню. Радмила побледнела. Или это показалось в сумеречном свете.
— Ну, — сказал молодец, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё трепетало от неожиданной подсказки, — вот и знак. Вы, люди Белоярья, сами говорите: сокол — птица вещая. Не мне с ней спорить.
Он шагнул к ларцам. Взял тот, что посередине. Бережно снял перо, положил за пазуху. На счастье. И поднял добычу над головой.
— Этот!
— Почему? — вырвалось у волхва.
— А потому, — усмехнулся князь, — что небеса редко ошибаются.
И, не дожидаясь ответа, открыл крышку. Внутри, на алой подушке, лежало золотое яблоко — чеканное, с листочком, наливное, будто только что с ветки сорвали.
— Принимайте свата, — сказал Рогвальд, глядя прямо на нижнее окно, где за слюдой кто-то, кажется, выдохнул с облегчением.
***
Сверху, из верхнего оконца, донеслось едва слышное:
— Хм.
Никто, кроме Радмилы, не расслышал. Княгиня улыбнулась в платок и чуть заметно кивнула в сторону терема. Рогвальд покосился наверх, но никого не увидел — только колыхнулась алая занавеска.
«Значит, не только матушка за мной приглядывает», — подумал князь, пряча улыбку в усы.
***
Сокол скрылся за башнями, и только его прощальный клекот долетел с вышины — короткий, гордый, словно птица подтверждала: «Всё верно, княже. Я тебе не врал».
Рогвальд проводил её взглядом, потом перевёл глаза на нижнее окно. Занавеска не колыхалась. Но он знал — там кто-то есть.
«Слишком вовремя, — подумал он. — Слишком метко».
— Ну, — выдохнул волхв, первым нарушив тишину, — второе испытание ждет тебя на закате. А пока отдыхай, Рогвальд Вольпосадский. Ты его заслужил.
Князь поклонился, прижав ларец к груди. Пошел к ладье, ощущая за пазухой легкое перо. Перо, что упало с небес прямо на его судьбу. Ридвор шел сзади, чесал затылок.
— Княже, а если б не сокол?
Рогвальд остановился, глянул на добычу в своих руках, усмехнулся:
— Тогда выбирал бы наугад. И всё равно средний взял бы.
— Почему?
— Потому что, Ридвор, жизнь моя — она как этот ларец. Посередине всегда сюрприз. Крайние — скучно.
Он хлопнул воеводу по плечу и полез в ладью — перекусить да перед вторым испытанием сил набраться.
***
Второе испытание назначили на закат. И неспроста. В Белоярье особенно верили, что грань меж явью и навью в сумерки истончается. Только тогда можно узнать, чего же на самом деле стоит человек.
Рогвальд же времени даром не терял. Пока солнце клонилось к верхушкам сосен, он успел и ладью после плаванья осмотреть, и с гриднями переговорить, и даже в баньке попариться. Благо Радмила выделила знатную — с вениками березовыми да настоем мятным.
— Княже, — Ридвор подал ему свежую рубаху, расшитую по вороту узорами обережными, — может, не пойдешь один? Я хоть за спиной постою. С дубиной.
— Нельзя, — Рогвальд натянул одежу через голову, тряхнул мокрыми волосами. — Негоже честь порочить. Подмога в делах сердечных — дело лишнее.
Пробурчал что-то про себя воевода, да только князь упрямый: коль уж надобно в одиночку — значит, в одиночку и пойдет.
— Ты в меня, Ридвор, верь. В удачу мою княжью.
***
К закату вышли они к северным воротам детинца. Там уже ждали. Княгиня Радмила — в длинном темном платье, поверх которого накинут плащ с воротником из лисьего хвоста. Волхв с посохом и двое отроков в белых плащах с факелами в руках.
— Князь Рогвальд, — торжественно начала Радмила, — второе испытание — на отвагу и силу. Белоярские леса хранят древнюю тайну. Тебе ее надобно отыскать и принести Лисене в дар свадебный. Коль сдюжишь — еще ближе станешь на шаг.
— А если откажусь? — спросил Рогвальд, поправляя меч на поясе.
— Не откажешься, — усмехнулся волхв. — Не такой ты человек, князь.
— И то верно, — кивнул молодец. — А с собой что взять можно?
— Только то, что сам на себе принес. Ни хлеба, ни воды, ни факела. Только меч, коль есть. Да смекалку свою княжескую.
Глянул Рогвальд на солнце, что наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо в багрянец и золото.
— Добро. Уж не в такие пути хаживал, — обернулся и пошел по тропе в лесную глушь.
А воевода Ридвор ладонь к сердцу поднес, глаза прикрыл и поклонился.
— Да прибудет с тобой Лада, княже.
Лес встретил юношу молчанием. Ни ветерка, ни птичьего крика, ни треска сучьев под ногами. Тропинка, едва заметная, вилась между вековых сосен, корни которых вылезали из земли, точно жилы из старческой руки.
Князь шел не спеша, но твердо. Меч из ножен не вынимал — только вглядывался в чащу.
«Следы, — подумал он. — Должны быть следы».
