Но их не было. Внизу не слышалось ни мышиного писка, ни комариного звона. Даже хвоя в вышине шелестела едва слышно, словно лес затаил дыхание.
Рогвальд остановился, огляделся — и вдруг понял, что не помнит, зачем пришел. Словно кто-то стер память влажной тряпицей. Имя княжны еще осталось — звонкое, как колокольчик. А вот за каким испытанием он бредет в эту глушь — выветрилось, рассыпалось, как прошлогодняя листва.
— Странно. Наваждение, — прошептал Рогвальд. — Лес меня путает.
Он сделал шаг вперед — и вдруг услышал плач. Тонкий, жалобный, детский. Где-то слева, за кустами ольхи, кто-то всхлипывал и звал маму.
Князь свернул с тропы, раздвинул ветки. На мшистой кочке сидела девочка. Льняное платье, русые косички, на щеке ссадина. Она плакала, закрыв лицо ладошками.
— Ты чего здесь? — спросил Рогвальд, опускаясь перед ней на корточки.
— Заблудилась, — прошептала, не поднимая головы. — Одна в лесу. Темнеет. Боюсь.
— Пойдем, я выведу, — он протянул руку.
Девочка подняла лицо. Глаза у нее были желтые — как у змеи.
— А ты помнишь дорогу? — спросила она.
Рогвальд оглянулся. Тропинка, по которой он пришел, исчезла. Вместо нее — папоротник, высоченный, в человеческий рост. И ни единого просвета.
— Не помню, — признался молодец.
— Вот и я не помню, — сказала девочка, и в голосе ее вдруг прорезалась древняя, недетская усмешка. — Потому что здесь, княже, никто не помнит. Лес крадет память. Сначала маленькое — зачем пришел. Потом побольше — как тебя зовут. А потом и вовсе — кто ты есть. Сидишь на кочке, как я, и плачешь.
Рогвальд выпрямился. Страха не было — был холодный, ясный гнев.
— Так ты не заблудилась.
— Нет, — девочка улыбнулась, показав острые клыки, зашипела. — Я твое испытание. Я — твоя память, которую ты теряешь. Хочешь вернуться — вспомни, зачем пришел. Али станешь одним из юных молодцев, что навечно пропали в глуши лесной. Зачем тебе Лисена? Зачем тебе жена?
Рогвальд открыл рот, чтобы сказать «матушка велела», но слово застряло в горле. Не то. Не потому.
— Не потому, — прошипела уже дева, а не девочка. Волосы длинные разметались, закрывая обнаженное тело, отливали золотом, глаза по-прежнему желтые, змеиные, с прищуром смотрели на князя. Клыки острые и язык раздвоенный, как у полоза.
— А потому что что? Одиноко? Князю негоже без княгини? Потому что все женятся?
— Нет, — Рогвальд стиснул зубы. — Потому что… Потому что…
Вспышка. Звон колокольчика. Зеленые глаза, что смотрели на него из окна, испытующе, серьезно. Но в уголках уже пряталась улыбка.
— Хочу, чтобы она смеялась. Вместе со мной. Чтобы я посмотрел на нее и понял. Ради этого стоило плыть через бурю. Бродить по лесу в поисках чуда. Потому что без нее всё равно что без воздуха.
— Ох, и крепко же приворожила тебя Лисена. А ведь ты ее даже не видел. Что ж с тобой станется, как увидишь?
Рогвальд пожал плечами.
— Держись за это, княже. Держись крепко. Остальное — морок. Лишь это — правда. А тайна леса — это цветок, что растет на поляне, к северу отсюда. Будь осторожен, — и стала растворяться в воздухе, будто и не было.
— А как же испытание отваги и силы? — крикнул Рогвальд в пустоту.
Тишина была ему ответом. Только папоротник шелестел. Постоял он мгновение, перевел дух и шагнул туда, куда указала дева, — на север.
Стебли расступались перед ним неохотно. Хлестали ветками по лицу, цеплялись за одежду, будто пытались удержать. Но Рогвальд шел. Не бежал, не продирался с мечом. Шел спокойно, упрямо, как ходят к цели, которую выстрадали.
— Отвага, — бормотал он под нос, — это не мечом махать. Сила — это не мышцы. Испытание… Эх, знали бы вы, люди Белоярья, как я устал от ваших испытаний.
Лес тем временем снова менялся. Сосны расступились. Папоротник поредел. И Рогвальд вышел на поляну. Круглую, будто блюдце, окаймленную древними дубами. На одном из исполинов сидел сокол. Тот самый, белогрудый, с перьями цвета стали. В клюве у него что-то белело.
Юноша подошел ближе. Птица склонила голову, глянула на князя желтым глазом и выронила из клюва маленький берестяной свиток. Князь развернул его. Там было написано всего несколько слов, выведенных тонким девичьим почерком:
«Не цветок мне нужен. Вернись живым»
В центре поляны бил родник. Вода в нем светилась голубоватым, призрачным светом даже в ночи. А у истока на тонком серебряном стебле покачивался бутон. Еще закрытый, плотно сжатый, но уже пульсирующий изнутри теплым золотым сиянием.
— Цветок папоротника, — выдохнул князь.
Только вот просто так взять его не выходило. Вокруг родника, свернувшись кольцом, лежала Змея. Не та, что мерещилась в девичьем обличье. Настоящая. Огромная, чешуйчатая. Глаза ее были лениво прикрыты.
Она не спала. Она ждала.
— Явил-с-с-ся… — прошипела, не размыкая колец. — Два-а-адцать четвёр-р-р-р-тый-шшш…
Кольца шевельнулись. Желтые глаза блеснули, раскрывшись.
— И што-ш-ш-ш? Тоже будеш-ш-ш мечом тыкать? Или, может, с-с-слезами умилять? — в голосе проступила усмешка. — Один пытал-с-ся стихи читать… Ш-ш-шмеху-у-у было!
Князь не вынимал меча. Вместо этого он присел на корточки у самой границы кольца, положил руки на колени и спросил:
— А ты чего желаешь?
— Это я тебя испытываю, человеч-ш-ш-е. Не ты меня.
— А если я просто побуду с тобой, поговорю? Ты здесь одна, в лесу. Женихи приходят, пугаются, уходят. Княжна замуж выйдет — и что? Ты останешься. Скучно тебе. Прав?
Змея молчала. Долго. Так долго, что Рогвальд уже начал думать, не перегнул ли палку. А потом кольца ее дрогнули, чешуя вздохнула, и из пасти вырвался звук. Смех. Низкий, клокочущий, как вода в котле.
— Прав-ш-ш-ш, — выдохнула Змея, и это было похоже не на угрозу, а на вздох. — Ох, прав, княже… Скучно мне. Сотни лет скучно. А ты первый, кто не полез-с-с с железом и не заплакал. Первый, кто с-с-спросил, чего хочу я.
— Так чего ты хочешь? — повторил Рогвальд.
Змея приподняла голову, посмотрела на него — и вдруг в глазах мелькнуло что-то человеческое. Тоска. Усталость.
— Хочу-ш-ш-ш, чтобы меня кто-нибудь назвал по имени, — прошипела она, но вдруг осеклась, будто сама испугалась этих слов.
Повторила тихо, совсем по-человечески:
— Не «Змея-Лютомора». Не «чудище лесное». А по-настоящему.
И замолчала. Ждала.
— А как тебя зовут? — спросил князь.
— Забыла, — прошептала Лютомора. — Лес память украл. Давно. Еще до того, как меня сюда поставили сторожить цветок. Я была… кем-то. Женщиной. Матерью. А теперь — просто Змея.
Рогвальд встал, шагнул вперед — прямо в кольцо. Змея вздрогнула, но не сомкнула объятий. Князь протянул руку и коснулся ее чешуи. Холодной, скользкой, но живой.
— А если я тебе имя придумаю? — спросил он. — Ты пропустишь меня к цветку?
Лютомора замерла.
— Ты… ты можешь?
— Попробую, — сказал Рогвальд. — Ты не Лютомора. Лютый мор — это смерть. А ты не смерть. Ты — тоска. Ты — ожидание. Ты — та, кто хранит чудо, но сама в него не верит. Но я тебя видел. В девичьем обличье. Там, на поляне, где память лес крал. Ты была красивой. И клыки у тебя острые — но это не страшно. Это даже красиво.
Змея молчала. А потом из-под чешуи потекли слезы. Тяжелые, прозрачные.
— Я назову тебя… — Рогвальд задумался. — Светломира. Потому что в тебе есть свет, даже если ты его прячешь.
Лютомора всхлипнула — и начала меняться. Чешуя осыпалась. Кольца распались. На земле, у ног Рогвальда, стояла женщина. Молодая, красивая, с русыми волосами до пят и желтыми глазами, в которых больше не было злобы. Только благодарность.
— Спасибо, княже, — сказала она. — Забирай цветок. Он твой.
И шагнула в сторону, открывая путь к роднику.
Рогвальд ступил вперед. Бутон раскрылся прямо на его глазах — медленно, торжественно. Внутри, вместо тычинок и пестиков, горел огонь. Живой, золотой, теплый. Молодец протянул руку, сорвал — и мир вокруг взорвался светом.
Он очнулся уже у ворот детинца. В руках — цветок. За пазухой — перо сокола и берестяная грамота. Рядом воевода Ридвор.
— Жив! — воскликнул он, руками махая. — Жив, княже! А мы уж думали… а Змея тебя… а ты вон какой!
— Тише, Ридвор, — прохрипел Рогвальд, — раздавишь.
Он стоял, покачиваясь. Ноги держали плохо — то ли от лесного морока, то ли оттого, что цветок в руке тянул из него последние силы, отдавая взамен тепло, разливавшееся по жилам тяжелым золотым медом. Рогвальд не помнил, как выбрался из чащи. Не помнил, как встретил воеводу. Помнил только глаза Светломиры и золотой огонь в бутоне.
Ворота детинца распахнулись. Навстречу, будто лебедь, выплыла княгиня Радмила. Синее корзно развевалось за плечами, лицо было бледным — то ли от волнения, то ли оттого, что солнце уже село и ночь непроглядная стояла вокруг. За нею — волхв с посохом, отроки с факелами, челядь, толпа. Все смотрели на него. На живого. На цветок.
А на крыльце, высоко, там, где резные перила и ступени, ведущие в терем, в свете факелов стояла Она.
Лисена.
Рогвальд видел ее впервые — по-настоящему, не через слюдяное окно, не тенью на стене. Белое платье, простое, без украшений. Русые волосы распущены до пояса, на щеках — тени играют от языков пламени. И глаза. Зеленые, как лес в июне, как море Ладное в полдень.
Она смотрела на него. Широко, радостно, и в уголках губ уже прятался тот самый смех, что еще не прозвучал, но уже звенел в воздухе — колокольчиком.
Рогвальд вдруг понял, что забыл, как дышать.
— Ты прошел, — сказала Лисена. Голос ее был ласковым, теплым, без капли насмешки — только удивление и… гордость? — Все испытания. Даже те, что мы не придумывали.
Она спустилась на ступеньку ниже. Остановилась. Посмотрела на цветок в его руке. Рогвальд сделал шаг навстречу.
— Ты принес… — начала княжна.
— Это не главное, — перебил князь. Голос его охрип, он прочистил горло. — Не цветок главное.
— А что же?
Рогвальд полез за пазуху, вытащил берестяную грамоту — смятую, но целую. Развернул дрожащими пальцами.
— Ты написала: «Не цветок мне нужен. Вернись живым». Я вернулся, — усмехнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но не от слабости. А от чего-то другого. Огромного, что поднималось из груди. — Значит, я прошел главное испытание. Твое.
Лисена молчала три удара сердца. Потом сошла с крыльца — легко, будто не ступени под ногами, а облака. Подошла к нему вплотную. Рядом она оказалась ниже, чем казалось издали. Рогвальд вдруг захотел наклониться, прикоснуться к ее волосам, но сдержался.
— Ты видел в лесу... ту, кто сторожит цветок? — спросила тихо. — Она… она жива?
Кивнул, не сводя глаз с девицы.
— Жива. И имя она теперь помнит. Светломира.
Лисена выдохнула. Сильно. Глубоко.
— Спасибо, — шепнула, а потом улыбнулась.
И только тогда из теремных дверей, тяжко ступая, вышел князь Белог. Высокий, широкоплечий, с седой бородой, расчесанной надвое, и зелеными глазами — точь-в-точь как у дочери. Поверх кольчуги — темный плащ, подбитый медвежьим мехом. На поясе — меч в простых ножнах, без золота, но видно, что тяжелый и острый.
Он остановился на верхней ступени, обвел взглядом двор — толпу, гридней, Радмилу, волхва, сокола на стяге — и наконец уставился на Рогвальда.
Князь Вольпосадский выдержал этот взгляд. Не потупился, не побледнел. Только усмехнулся — той самой усмешкой, от которой краснели дворовые девки.
— Здравствуй, князь Белог, — сказал он, слегка склонив голову в знак уважения. — А я твою дочь просватал. С твоего позволения, конечно.
Белог молчал. Три удара сердца. Пять. Десять.
А потом его суровое лицо дрогнуло — и… улыбнулся. Коротко. Одними глазами. Но улыбнулся.
— С моего, — сказал негромко. — Ты прошел, Рогвальд. Я всё видел. Из окна.
Он кивнул на верхний ярус терема — туда, где за слюдяными окнами висела красная занавеска.
— Выходит, не только Лисена за мной подглядывала, — усмехнулся Рогвальд.
Княгиня Радмила всплеснула руками и замахала на мужа:
— Ах ты старый хитрец! А говорил: «Не пойду, не люблю суету!»
Белог не ответил. Спустился с крыльца, подошел к молодцу вплотную. Положил руку ему на плечо — тяжело, по-отечески.
— Береги ее, — сказал он тихо, так что слышал лишь князь. — У нас в Белоярье девицы… огненные. С ними не просто.
— Знаю, — также тихо ответил Рогвальд. — Потому и плыл.
Белог кивнул, хлопнул по плечу — и, не оборачиваясь, ушел обратно в терем, унося с собой загадку: то ли он суров, то ли просто стеснителен.
Лисена взяла Рогвальда за руку.
— Он тебя не боится, — шепнула она. — Он боится, что я уеду. Что останется один. Он хороший. Мой отец. Просто… молчаливый.
Рогвальд посмотрел вслед уходящему князю Белоярскому и вдруг понял: Белог не суровый тиран. Он — отец, который боится отпустить дочь. И поэтому прятался за окном, прятался за испытаниями, прятался за спиной волхва. А когда всё кончилось, вышел — и сказал главное.
«Береги её»
Это дороже любого благословения.
И Рогвальд, глядя на улыбку Лисены, понял: он сорвал цветок папоротника. Самый настоящий. Потому что запомнит этот миг до конца жизни.
Даже когда состарится и будет внуков на колени сажать.
А над детинцем, в сумеречном небе, сокол описал последний круг, клекотнул коротко — и улетел в сторону Ладоземья, нести матушке Феодоре добрую весть.
«Ох, горе мое луковое, — скажет она, выслушав гонца. — Не луковое. Медовое теперь горе. Сына женили!»
Но это уже совсем другая история.
Рогвальд остановился, огляделся — и вдруг понял, что не помнит, зачем пришел. Словно кто-то стер память влажной тряпицей. Имя княжны еще осталось — звонкое, как колокольчик. А вот за каким испытанием он бредет в эту глушь — выветрилось, рассыпалось, как прошлогодняя листва.
— Странно. Наваждение, — прошептал Рогвальд. — Лес меня путает.
Он сделал шаг вперед — и вдруг услышал плач. Тонкий, жалобный, детский. Где-то слева, за кустами ольхи, кто-то всхлипывал и звал маму.
Князь свернул с тропы, раздвинул ветки. На мшистой кочке сидела девочка. Льняное платье, русые косички, на щеке ссадина. Она плакала, закрыв лицо ладошками.
— Ты чего здесь? — спросил Рогвальд, опускаясь перед ней на корточки.
— Заблудилась, — прошептала, не поднимая головы. — Одна в лесу. Темнеет. Боюсь.
— Пойдем, я выведу, — он протянул руку.
Девочка подняла лицо. Глаза у нее были желтые — как у змеи.
— А ты помнишь дорогу? — спросила она.
Рогвальд оглянулся. Тропинка, по которой он пришел, исчезла. Вместо нее — папоротник, высоченный, в человеческий рост. И ни единого просвета.
— Не помню, — признался молодец.
— Вот и я не помню, — сказала девочка, и в голосе ее вдруг прорезалась древняя, недетская усмешка. — Потому что здесь, княже, никто не помнит. Лес крадет память. Сначала маленькое — зачем пришел. Потом побольше — как тебя зовут. А потом и вовсе — кто ты есть. Сидишь на кочке, как я, и плачешь.
Рогвальд выпрямился. Страха не было — был холодный, ясный гнев.
— Так ты не заблудилась.
— Нет, — девочка улыбнулась, показав острые клыки, зашипела. — Я твое испытание. Я — твоя память, которую ты теряешь. Хочешь вернуться — вспомни, зачем пришел. Али станешь одним из юных молодцев, что навечно пропали в глуши лесной. Зачем тебе Лисена? Зачем тебе жена?
Рогвальд открыл рот, чтобы сказать «матушка велела», но слово застряло в горле. Не то. Не потому.
— Не потому, — прошипела уже дева, а не девочка. Волосы длинные разметались, закрывая обнаженное тело, отливали золотом, глаза по-прежнему желтые, змеиные, с прищуром смотрели на князя. Клыки острые и язык раздвоенный, как у полоза.
— А потому что что? Одиноко? Князю негоже без княгини? Потому что все женятся?
— Нет, — Рогвальд стиснул зубы. — Потому что… Потому что…
Вспышка. Звон колокольчика. Зеленые глаза, что смотрели на него из окна, испытующе, серьезно. Но в уголках уже пряталась улыбка.
— Хочу, чтобы она смеялась. Вместе со мной. Чтобы я посмотрел на нее и понял. Ради этого стоило плыть через бурю. Бродить по лесу в поисках чуда. Потому что без нее всё равно что без воздуха.
— Ох, и крепко же приворожила тебя Лисена. А ведь ты ее даже не видел. Что ж с тобой станется, как увидишь?
Рогвальд пожал плечами.
— Держись за это, княже. Держись крепко. Остальное — морок. Лишь это — правда. А тайна леса — это цветок, что растет на поляне, к северу отсюда. Будь осторожен, — и стала растворяться в воздухе, будто и не было.
— А как же испытание отваги и силы? — крикнул Рогвальд в пустоту.
Тишина была ему ответом. Только папоротник шелестел. Постоял он мгновение, перевел дух и шагнул туда, куда указала дева, — на север.
Стебли расступались перед ним неохотно. Хлестали ветками по лицу, цеплялись за одежду, будто пытались удержать. Но Рогвальд шел. Не бежал, не продирался с мечом. Шел спокойно, упрямо, как ходят к цели, которую выстрадали.
— Отвага, — бормотал он под нос, — это не мечом махать. Сила — это не мышцы. Испытание… Эх, знали бы вы, люди Белоярья, как я устал от ваших испытаний.
Лес тем временем снова менялся. Сосны расступились. Папоротник поредел. И Рогвальд вышел на поляну. Круглую, будто блюдце, окаймленную древними дубами. На одном из исполинов сидел сокол. Тот самый, белогрудый, с перьями цвета стали. В клюве у него что-то белело.
Юноша подошел ближе. Птица склонила голову, глянула на князя желтым глазом и выронила из клюва маленький берестяной свиток. Князь развернул его. Там было написано всего несколько слов, выведенных тонким девичьим почерком:
«Не цветок мне нужен. Вернись живым»
В центре поляны бил родник. Вода в нем светилась голубоватым, призрачным светом даже в ночи. А у истока на тонком серебряном стебле покачивался бутон. Еще закрытый, плотно сжатый, но уже пульсирующий изнутри теплым золотым сиянием.
— Цветок папоротника, — выдохнул князь.
Только вот просто так взять его не выходило. Вокруг родника, свернувшись кольцом, лежала Змея. Не та, что мерещилась в девичьем обличье. Настоящая. Огромная, чешуйчатая. Глаза ее были лениво прикрыты.
Она не спала. Она ждала.
— Явил-с-с-ся… — прошипела, не размыкая колец. — Два-а-адцать четвёр-р-р-р-тый-шшш…
Кольца шевельнулись. Желтые глаза блеснули, раскрывшись.
— И што-ш-ш-ш? Тоже будеш-ш-ш мечом тыкать? Или, может, с-с-слезами умилять? — в голосе проступила усмешка. — Один пытал-с-ся стихи читать… Ш-ш-шмеху-у-у было!
Князь не вынимал меча. Вместо этого он присел на корточки у самой границы кольца, положил руки на колени и спросил:
— А ты чего желаешь?
— Это я тебя испытываю, человеч-ш-ш-е. Не ты меня.
— А если я просто побуду с тобой, поговорю? Ты здесь одна, в лесу. Женихи приходят, пугаются, уходят. Княжна замуж выйдет — и что? Ты останешься. Скучно тебе. Прав?
Змея молчала. Долго. Так долго, что Рогвальд уже начал думать, не перегнул ли палку. А потом кольца ее дрогнули, чешуя вздохнула, и из пасти вырвался звук. Смех. Низкий, клокочущий, как вода в котле.
— Прав-ш-ш-ш, — выдохнула Змея, и это было похоже не на угрозу, а на вздох. — Ох, прав, княже… Скучно мне. Сотни лет скучно. А ты первый, кто не полез-с-с с железом и не заплакал. Первый, кто с-с-спросил, чего хочу я.
— Так чего ты хочешь? — повторил Рогвальд.
Змея приподняла голову, посмотрела на него — и вдруг в глазах мелькнуло что-то человеческое. Тоска. Усталость.
— Хочу-ш-ш-ш, чтобы меня кто-нибудь назвал по имени, — прошипела она, но вдруг осеклась, будто сама испугалась этих слов.
Повторила тихо, совсем по-человечески:
— Не «Змея-Лютомора». Не «чудище лесное». А по-настоящему.
И замолчала. Ждала.
— А как тебя зовут? — спросил князь.
— Забыла, — прошептала Лютомора. — Лес память украл. Давно. Еще до того, как меня сюда поставили сторожить цветок. Я была… кем-то. Женщиной. Матерью. А теперь — просто Змея.
Рогвальд встал, шагнул вперед — прямо в кольцо. Змея вздрогнула, но не сомкнула объятий. Князь протянул руку и коснулся ее чешуи. Холодной, скользкой, но живой.
— А если я тебе имя придумаю? — спросил он. — Ты пропустишь меня к цветку?
Лютомора замерла.
— Ты… ты можешь?
— Попробую, — сказал Рогвальд. — Ты не Лютомора. Лютый мор — это смерть. А ты не смерть. Ты — тоска. Ты — ожидание. Ты — та, кто хранит чудо, но сама в него не верит. Но я тебя видел. В девичьем обличье. Там, на поляне, где память лес крал. Ты была красивой. И клыки у тебя острые — но это не страшно. Это даже красиво.
Змея молчала. А потом из-под чешуи потекли слезы. Тяжелые, прозрачные.
— Я назову тебя… — Рогвальд задумался. — Светломира. Потому что в тебе есть свет, даже если ты его прячешь.
Лютомора всхлипнула — и начала меняться. Чешуя осыпалась. Кольца распались. На земле, у ног Рогвальда, стояла женщина. Молодая, красивая, с русыми волосами до пят и желтыми глазами, в которых больше не было злобы. Только благодарность.
— Спасибо, княже, — сказала она. — Забирай цветок. Он твой.
И шагнула в сторону, открывая путь к роднику.
Рогвальд ступил вперед. Бутон раскрылся прямо на его глазах — медленно, торжественно. Внутри, вместо тычинок и пестиков, горел огонь. Живой, золотой, теплый. Молодец протянул руку, сорвал — и мир вокруг взорвался светом.
***
Он очнулся уже у ворот детинца. В руках — цветок. За пазухой — перо сокола и берестяная грамота. Рядом воевода Ридвор.
— Жив! — воскликнул он, руками махая. — Жив, княже! А мы уж думали… а Змея тебя… а ты вон какой!
— Тише, Ридвор, — прохрипел Рогвальд, — раздавишь.
Он стоял, покачиваясь. Ноги держали плохо — то ли от лесного морока, то ли оттого, что цветок в руке тянул из него последние силы, отдавая взамен тепло, разливавшееся по жилам тяжелым золотым медом. Рогвальд не помнил, как выбрался из чащи. Не помнил, как встретил воеводу. Помнил только глаза Светломиры и золотой огонь в бутоне.
Ворота детинца распахнулись. Навстречу, будто лебедь, выплыла княгиня Радмила. Синее корзно развевалось за плечами, лицо было бледным — то ли от волнения, то ли оттого, что солнце уже село и ночь непроглядная стояла вокруг. За нею — волхв с посохом, отроки с факелами, челядь, толпа. Все смотрели на него. На живого. На цветок.
А на крыльце, высоко, там, где резные перила и ступени, ведущие в терем, в свете факелов стояла Она.
Лисена.
Рогвальд видел ее впервые — по-настоящему, не через слюдяное окно, не тенью на стене. Белое платье, простое, без украшений. Русые волосы распущены до пояса, на щеках — тени играют от языков пламени. И глаза. Зеленые, как лес в июне, как море Ладное в полдень.
Она смотрела на него. Широко, радостно, и в уголках губ уже прятался тот самый смех, что еще не прозвучал, но уже звенел в воздухе — колокольчиком.
Рогвальд вдруг понял, что забыл, как дышать.
— Ты прошел, — сказала Лисена. Голос ее был ласковым, теплым, без капли насмешки — только удивление и… гордость? — Все испытания. Даже те, что мы не придумывали.
Она спустилась на ступеньку ниже. Остановилась. Посмотрела на цветок в его руке. Рогвальд сделал шаг навстречу.
— Ты принес… — начала княжна.
— Это не главное, — перебил князь. Голос его охрип, он прочистил горло. — Не цветок главное.
— А что же?
Рогвальд полез за пазуху, вытащил берестяную грамоту — смятую, но целую. Развернул дрожащими пальцами.
— Ты написала: «Не цветок мне нужен. Вернись живым». Я вернулся, — усмехнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но не от слабости. А от чего-то другого. Огромного, что поднималось из груди. — Значит, я прошел главное испытание. Твое.
Лисена молчала три удара сердца. Потом сошла с крыльца — легко, будто не ступени под ногами, а облака. Подошла к нему вплотную. Рядом она оказалась ниже, чем казалось издали. Рогвальд вдруг захотел наклониться, прикоснуться к ее волосам, но сдержался.
— Ты видел в лесу... ту, кто сторожит цветок? — спросила тихо. — Она… она жива?
Кивнул, не сводя глаз с девицы.
— Жива. И имя она теперь помнит. Светломира.
Лисена выдохнула. Сильно. Глубоко.
— Спасибо, — шепнула, а потом улыбнулась.
И только тогда из теремных дверей, тяжко ступая, вышел князь Белог. Высокий, широкоплечий, с седой бородой, расчесанной надвое, и зелеными глазами — точь-в-точь как у дочери. Поверх кольчуги — темный плащ, подбитый медвежьим мехом. На поясе — меч в простых ножнах, без золота, но видно, что тяжелый и острый.
Он остановился на верхней ступени, обвел взглядом двор — толпу, гридней, Радмилу, волхва, сокола на стяге — и наконец уставился на Рогвальда.
Князь Вольпосадский выдержал этот взгляд. Не потупился, не побледнел. Только усмехнулся — той самой усмешкой, от которой краснели дворовые девки.
— Здравствуй, князь Белог, — сказал он, слегка склонив голову в знак уважения. — А я твою дочь просватал. С твоего позволения, конечно.
Белог молчал. Три удара сердца. Пять. Десять.
А потом его суровое лицо дрогнуло — и… улыбнулся. Коротко. Одними глазами. Но улыбнулся.
— С моего, — сказал негромко. — Ты прошел, Рогвальд. Я всё видел. Из окна.
Он кивнул на верхний ярус терема — туда, где за слюдяными окнами висела красная занавеска.
— Выходит, не только Лисена за мной подглядывала, — усмехнулся Рогвальд.
Княгиня Радмила всплеснула руками и замахала на мужа:
— Ах ты старый хитрец! А говорил: «Не пойду, не люблю суету!»
Белог не ответил. Спустился с крыльца, подошел к молодцу вплотную. Положил руку ему на плечо — тяжело, по-отечески.
— Береги ее, — сказал он тихо, так что слышал лишь князь. — У нас в Белоярье девицы… огненные. С ними не просто.
— Знаю, — также тихо ответил Рогвальд. — Потому и плыл.
Белог кивнул, хлопнул по плечу — и, не оборачиваясь, ушел обратно в терем, унося с собой загадку: то ли он суров, то ли просто стеснителен.
Лисена взяла Рогвальда за руку.
— Он тебя не боится, — шепнула она. — Он боится, что я уеду. Что останется один. Он хороший. Мой отец. Просто… молчаливый.
Рогвальд посмотрел вслед уходящему князю Белоярскому и вдруг понял: Белог не суровый тиран. Он — отец, который боится отпустить дочь. И поэтому прятался за окном, прятался за испытаниями, прятался за спиной волхва. А когда всё кончилось, вышел — и сказал главное.
«Береги её»
Это дороже любого благословения.
И Рогвальд, глядя на улыбку Лисены, понял: он сорвал цветок папоротника. Самый настоящий. Потому что запомнит этот миг до конца жизни.
Даже когда состарится и будет внуков на колени сажать.
А над детинцем, в сумеречном небе, сокол описал последний круг, клекотнул коротко — и улетел в сторону Ладоземья, нести матушке Феодоре добрую весть.
«Ох, горе мое луковое, — скажет она, выслушав гонца. — Не луковое. Медовое теперь горе. Сына женили!»
Но это уже совсем другая история.
