Пахло в избе тиной, рыбой сушеной и настоем чабреца — тем, что мать давала отцу, чтобы тот хоть немного спал по ночам. Вельга сидела у постели и сжимала сухую руку родителя. Знала, что не переживет ночь. Морана уж на пороге стояла.
— Папенька… — шепнула Вельга, поправляя одеяло. Он открыл глаза. В них что-то блеснуло — последняя искра прежнего, сильного, смеющегося мужика, который швырял невод дальше всех и с которым никто не мог тягаться в умении чуять рыбу.
— Велька… — голос был, как треснувшая льдина. — Не кори себя. Слышишь?
— Ты поправишься, пап. Вот встану поутру, сварю уху из свежей рыбы…
— Не надо ухи, дочь. — Он попытался усмехнуться, но вышло тяжело. — Ты лучше обещай. Не бросай море. Оно… не злое. Оно справедливое.
Вельга лишь сильнее сжала ладонь отца. Отец вздохнул — глубоко, как когда-то над волнами. И этот вздох не вернулся обратно. Он обмяк. Рука стала тяжелой и холодной.
Девица не закричала. Она сидела, глядя на его лицо, и не могла поверить, что человек, который был больше самого моря, стал таким… уязвимым.
Мать вошла, бросила взгляд на дочь, мужа. Упала на колени у кровати, заливаясь слезами. Вельга молча поднялась и вышла на берег. Села на камни. Смотрела, как луна мотает по воде серебряную дорожку, и не плакала. Не могла. Внутри застыло что-то тугое, как узёл на рыбацкой сети.
Вельга раз за разом брала отцовскую лодку и выходила в море. Но каждый раз она возвращалась с пустыми руками.
Мать бранилась:
— Сидела б дома! Вышивала! Нет, потянуло тебя в эту воду, как отца когда-то… Погубишь себя — кто плакать будет?
Девица лишь молчала, пропуская мимо речи матери.
Она действительно не умела как отец. У неё был слух, было чутьё, но не было терпения. Сеть она ставила кое-как. Рыбу чистила плохо. Крючки теряла за милую душу. Её самая лучшая подруга, Лада, смеялась:
— Тебе не рыбачить, Вель, а сказки сказывать у костра.
Но Вельга упрямо выходила в море. Потому что там, в лёгком крене лодки и плеске волн, она иногда почти чувствовала отца. Как будто он стоял рядом, поправлял невод и ворчал: «Не туда тянешь, дочь… Левее бери…»
В тот день водная гладь была как зеркало. Вельга выгребла к дальним камням — туда, где, по рассказам отца, водился крупный сиг. Закинула сеть. Раз, другой, третий. Ничего. Только мелкая снулая плотва, которую даже кошке стыдно предложить.
Солнце поднялось высоко. Стало жарко. Вельга ослабила ворот, вытерла пот со лба. Ладонь заскребла по дереву весла — мозоли лопнули, запеклись.
— Проклятое место, — прошептала она, вглядываясь в блики на воде.
В глазах поплыли круги. Она сама не заметила, как опустила голову на колени, сложила руки на борту и… уснула.
— Ве-ль-ка-а-а! Велька?! Где ты? — донесся до девчушки голос батюшки. Был он рыбаком простым в граде, что на берегу моря Забвения расположился. А нарекли его Бережниками.
Велька тот голос знала назубок — в нём всегда звучала забота родительская, порой тревога, да только никогда — гнев суровый. Но уж весело было девчушке пускать берестяные кораблики по волнам морским. Заигралась и не откликалась на зов родительский.
Стало море игрушку детскую затягивать в водоворот. Не углядела опасности Велька, и накрыло ее волной высокой, бурливой. Затянуло в воды темные, унесло прочь от берега. Велька вскрикнула, забилась, да море оказалось сильнее…
Раскрыла Вельга очи. Небо над головой серое, воздух густой, туманный, а звуки будто в медный ковш отдаются. Под спиной песок холодный, влажный от брызг морских. Села, озираясь по сторонам. Да только дальше руки не видно ничего.
Побрела девица вдоль кромки воды. Волосы от влаги липнут к лицу. Увидала недалече пещеру. А из той пещеры свет идёт — неяркий, но живой. Вошла внутрь, а там — чудо дивное: костёр в центре горит, а у стены дуб произрастает. Не простой то дуб — серебряный, листвой чернёной шуршит, да цепями могучими к земле прикован. Руны на цепях светятся, древним заклятием дышат.
Вышел из-за дуба Кот Баюн. С волка ростом, шерсть пеплом припорошена, а глаза янтарём горят. Голос у него — что мурлыканье, что гром дальний.
— Давненько, — молвит Кот, — не ступала нога человечья на Скорбь. А уж коли ступила не по своей воле — знать, судьба привела.
Подошёл Баюн к девице, осмотрел глазом зорким. Платье на ней зеленое, волосы серебристо-белые да взгляд строгий.
Молвит кот:
— Не случай тебя сюда привёл. Сам остров зовёт тех, кому мир менять суждено.
И протягивает ей три дара. Перо совиное, что чернее ночи. Камень самоцветный с дырой посерёдке — тёплый, будто сердце в нём бьётся. Да лоскут ткани, будто заря утренняя — светится сам по себе, лёгкий как пух.
— На три беды тебе дары сии, — говорит Кот. — Израсходуешь — дальше сама судьбу ковать будешь.
Протянула Вельга руку тонкую, взяла предметы бережно да в складки платья спрятала. Мысли путаются, словно нити в руках неумелой пряхи. Но поклонилась низко в пол и спросила то единственное, что на сердце лежало:
— Почто я? Что во мне такого?
Усмехнулся Кот Баюн загадкой:
— Кто однажды был спасён от воды, тот однажды спасёт воду. Скорбь выбирает тех, кто знает цену долга да помнит слово данное.
Сказал — и растворился в тенях пещерных. Осталась Вельга одна при костре, с дарами заветными. Вышла на берег, а там солнце за море садится, волны багрянцем наливаются. А от пещеры тропа серебрится да вглубь острова уходит.
Направилась Вельга тропой вглубь острова. Прислушивалась к каждому звуку. Ветер в ветвях завывает, будто леший с кикиморами затеяли игру в прятки-догонялки. Впереди, на горизонте, приметила девица развалины деревни. В центре на площади печь громадная стоит — целехонькая, будто только что сложенная. Дым из трубы валит, уголья из печурок выпрыгивают. А изнутри ворчанье с грохотом раздается.
Обошла по кругу ту печь да перед заслонкой остановилась. Протянула Вельга руку, чтоб сдвинуть ее, да брань услыхала:
— Кто там шастает? А ну, поди прочь от дома моего! А то как выскочу и на клочки разорву!
Одернула руку девица да шаг назад сделала.
— Здравствуй, дух печной! — молвила, в пол низко поклонившись. — Вельгой звать меня. Путница я. Шла мимо. Увидала, как чудо-чудное да диво-дивное посреди площади стоит. Остановилась — поглядеть. Вдруг, может, помощь нужна какая?
Сдвинулась заслонка с легким скрежетом в сторону, и высунулась наружу голова косматая с патлами рыжими да носом, похожим на картофелину. Ступил дух ножкой маленькой в лапте потрепанной да за спиной кочергу облокотил на стенку. На поясе передник старый, сажей перепачканный. Стал оглядывать глазками черными гостью незваную. Взгляд острый, того гляди и проколет, будто нож стальной. Присел на котелок да молвить стал:
— Помощь? Ха! Мне-то чего помогать… Ну раз уж пришла — слушай! Я тут лет триста, считай, печь топлю. За поселком присматриваю. Да дух человеческий нечасто встречаю. Заскучал. Слушай, что скажу. Дам тебе три совета. Два — посмешить, один — жизнь спасти. Только вот беда — какой верный, сам не ведаю. Сама разбирайся!
Почесал затылок, поерзал на чугунном котелке да начал:
— Совет первый. Встретишь на острове зайца — беги от него. Бешеный он. Если укусит — сама станешь зайцем. Ха-ха!
Вельга брови нахмурила, но слова не молвила.
— Совет второй. Коли путь закрыт — дверь не ищи. Щель узкую высмотри и туда полезай. А как — сама решай!
Всмотрелся в девицу дух да резко соскочил с печи и прыгнул, схватив за волосы. Она с испугу завизжала да попыталась скинуть. Но больно крепко вцепился в волосы.
— А третий совет тебе такой, — молвил он, ручонок своих не отнимая. — Трем советам всякого встречного не верь! Особливо моим.
Сказал да спрыгнул на печь обратно. Более слова не проронив, заслонкой прикрылся и вновь забранился, дым в печи разгоняя.
Отвернулась Вельга да бросилась прочь из деревни. Отбежав подальше, упала на траву мягкую. За грудь схватилась — сердце бешено колотится. Как волнение утихло, стала пальцами волосы перебирать: проказник их запутал. Да обнаружила леденец. Подивившись его появлению, услыхала урчание в животе. Не стала нос воротить от дара: съела сладость и пошла по тропе дальше.
А в голове всё крутился наказ, что дух ей дал: «Не всякому совету верь, что с уст чужих слетает!» Что за смысл в тех словах таился — того девица не разумела.
Тропка вела её через лес густой, дремучий. Ели там ветвями сплелись, ровно руки старцев, — не пускали дальше, сторожили путь.
— Надо бы место для ночлега сыскать, — молвила Вельга вполголоса. — В такой темени идти — только ноги ломать да беду кликать.
Вдруг впереди, сквозь чащу, огонёчек малый показался. Девица шаг ускорила и вскоре на поляну вышла. А на поляне той — речка тихая, заводь небольшая. Луна на глади отражается. Как завидела Вельга воду, так и поняла: жажда её совсем замучила. Кроме леденца одного, ни крошки, ни капли во рту не было, а тут — река живая, прохладная.
Подошла к краю, на колени у воды опустилась… да вдруг вскрикнула и отпрянула. Не вода то была — а видение дивное.
Видела Вельга:
...девчушка малая, на неё саму похожая, от батюшки по берегу морскому бежит, за скалами прячется.
— Велька, доченька? — отец её ищет.
По морю на лодке плавает и по берегу бродит, боится: не утонула ли дитя неразумное? А она знай себе за камнем сидит, посмеивается.
Вернулся отец в деревню — еле ноги волочит, в глазах тоска...
Стыдно стало Вельге перед отцом. Вспомнила она, как в избу вернулась тогда, голову опустив. Мать бранилась, а отец лишь глянул — и долго с ней не говорил после.
Отшатнулась от реки. Гладь водой вновь стала. Только руки у Вельги трясутся да сердце колотится. Виновата она перед отцом была, да не ведала того прежде. А теперь что уж прошлое ворошить? Надо было тогда прощенья просить, не убегать боле… Но не раз ещё над родителями она озорничала…
Порылась Вельга в складках платья, достала лоскут ткани, что Баюн ей дал. Подкинула вверх — и ахнула: лоскут в воздухе куполом светлым разросся, всю поляну озарил, тьму прогнал.
Обернулась девица к реке, ступила тихо, зачерпнула воды в ладони. Не было больше видений — просто вода сквозь пальцы текла. Напилась вдоволь. Оглянулась по сторонам. Не видать никого. Сняла платье, в воду вошла — волосы промыла, тело омыла. Долго купалась, пока зубы не застучали, а кожа мурашками не пошла. Вышла на берег под купол светлый, платье натянула на мокрое тело, свернулась калачиком и заснула.
Пробудилась Вельга от того, что по ногам тянуло холодом. Открыла очи ясные, а платье-то на ней не её оказалось. Встала, покружилась да запуталась в подоле. Упала лицом в траву, что росой омыта. Поднялась вновь. Рукава до земли свисают, ворот шею натирает.
— Что за напасть? — возмутилась она, пытаясь подтянуть непослушную материю.
Огляделась — никого не было рядом. Купол из лоскута Баюна всё ещё слабо светился. Где-то в глубине чащи леса крикнула птица.
— Кто шуткует? Появись! — крикнула, но никто не отозвался.
Шагу ступить нельзя было в этом мешковатом платье — путало ноги.
— Ну спасибо, удружили! — фыркнула Вельга.
Попробовала закатать рукава, но те всё равно сползали, уж слишком широки были. Махнув рукой, девица кое-как подобрала подол и двинулась дальше по тропе. Платье шуршало, цеплялось за ветки. Но выбора не оставалось. Лишь оставалось надеяться Вельге, что к рассвету чары развеются.
Шла вперед, осторожно ступая. Уводила тропа в лес всё глубже и глубже. По ощущениям уж солнце встать должно, а платье по-прежнему при малейшем шаге так и норовило сползти. Ноги в ткани путались. Ворот давил, а рукава за ветки цеплялись.
Казался лес вокруг странным — не пугающим, а будто нарочно перепутавшим всё, что можно. Засмотрелась девица невольно на диковинки. Над головой, вместо птичьего гнезда, висел старый чугунный котелок — будто кто закинул на ветку да так и оставил. Рядом с тропой из мха торчал гребень с редкими зубьями. А чуть поодаль, меж елей, покачивались на паутине три медных чашки. Не заметила девица сапог, свисающих с ветки, пока подол подбирала, головой ударилась.
— Да сколько можно! — воспротивилась Вельга. Ногой топнула да руки в бока уперла. А платье вновь сползло с плеча. — Выходи на свет! Коли хочешь поиграть, так покажись вначале!
Лес отозвался тишиной. Лишь эхо принесло обрывки фраз, будто кто?то повторил её слова шёпотом, да так, что и не разобрать: «покажись… покажись…». Села прям посередь тропы, лицо руками прикрыла и слезами горючими заливается. Спина вздрагивает. Голос всхлипывает.
А из-за старой ели, что поодаль росла, высунулась мордашка чья-то. Не успел он спрятаться. Вельга оказалась быстрее. Мигом метнулась в сторону ствола и ухватила за рукав проказника.
— Попался! — воскликнула она, лишь хват усиливая свой.
Притаилась в корнях ели древесная лягушка. Зелёная, с тёмными пятнышками на спинке. Сидела она неподвижно, лишь глаза?бусинки медленно поворачивались, следя за происходящим. Ни звука не издала, ни разу не шелохнулась — просто наблюдала, будто знала что?то такое, о чём люди и не догадываются.
Стоял пред Вельгой мальчишка лет десяти, не больше. Волосы рыжие, вихры во все стороны торчат. Глаза голубые, как синева небесная, так и бегают в поисках очередной проказы. Одет был в холщовую рубашонку, подпоясанную бечёвкой, да короткие порты. На ногах ни сапог, ни лаптей. Босой стоит, пальцы в землю зарыл.
— Отпусти! — запричитал мальчонка, дергаясь да на колени падая, пытаясь изловчиться и вырвать руку из захвата крепкого. — Да не со зла я. Право слово!
— А с чего тогда? — строго спросила Вельга, но хватку ослабила. — Кто надоумил надо мной потешаться?
Потупил взор в землю, да быстро голову вскинул и ухмыльнулся.
— Сам придумал! Хозяин я тут! Прошкой звать меня. Дух лесной, смотритель троп. Давно я за тобой наблюдал. Еще до поляны. Гляжу, идешь вся в думах-заботах. Лицо грустное. Ну, думаю, надо развеселить! Платье-то я заколдовал. Кто наденет — про печали позабудет, пока не рассмеется от души. А ты всё хмуришься да злишься. Никак веселье не идет.
Опешила Вельга от такого рассказа.
— А леденец в волосах? Не твоих ли рук шалость?
— Моих, — закивал, довольствуясь содеянным, Прошка, вихры еще пуще растрепались. — Только вышло не так, как я задумывал. Думал, как ступишь, спотыкаться будешь — хохотать начнешь. А ты плачешь… Не хотел я огорчать тебя!
Глянула Вельга на него и увидела не просто озорника пред ней, а духа леса, что и впрямь добра хотел. Хоть и по-своему, чудаковато. Да и платье-то хоть неудобное, но будто тяжесть с плеч сняло. Стыд за прошлое уже не жег так сильно. Вздохнула она. Присела на корточки, чтобы быть с ним вровень:
— Ладно, Прошка. Прощаю. Но чары свои сними. Мне дальше идти надобно.
— Если сперва улыбнешься, — хитро прищурился дух, — и скажешь, что не сердишься. По-настоящему.
Помолчала Вельга, улыбнулась. Сперва робко, потом шире. В душе и правда полегчало. Будто река не только стыд показала, но и простила его. А Прошка помог отпустить.
— Обещаю. Не сержусь, — молвила четко.
Хлопнул Прошка в ладоши трижды, и обернулось платье в прежнее. Удобное, по росту да по фигуре ладное. Цвет ярче стал, как листва весенняя.
— Спасибо, Прошка. — рассмеялась Вельга громко, закружилась на месте. После остановилась и поклонилась духу. — Будь добр и весел!
— Папенька… — шепнула Вельга, поправляя одеяло. Он открыл глаза. В них что-то блеснуло — последняя искра прежнего, сильного, смеющегося мужика, который швырял невод дальше всех и с которым никто не мог тягаться в умении чуять рыбу.
— Велька… — голос был, как треснувшая льдина. — Не кори себя. Слышишь?
— Ты поправишься, пап. Вот встану поутру, сварю уху из свежей рыбы…
— Не надо ухи, дочь. — Он попытался усмехнуться, но вышло тяжело. — Ты лучше обещай. Не бросай море. Оно… не злое. Оно справедливое.
Вельга лишь сильнее сжала ладонь отца. Отец вздохнул — глубоко, как когда-то над волнами. И этот вздох не вернулся обратно. Он обмяк. Рука стала тяжелой и холодной.
Девица не закричала. Она сидела, глядя на его лицо, и не могла поверить, что человек, который был больше самого моря, стал таким… уязвимым.
Мать вошла, бросила взгляд на дочь, мужа. Упала на колени у кровати, заливаясь слезами. Вельга молча поднялась и вышла на берег. Села на камни. Смотрела, как луна мотает по воде серебряную дорожку, и не плакала. Не могла. Внутри застыло что-то тугое, как узёл на рыбацкой сети.
***
Вельга раз за разом брала отцовскую лодку и выходила в море. Но каждый раз она возвращалась с пустыми руками.
Мать бранилась:
— Сидела б дома! Вышивала! Нет, потянуло тебя в эту воду, как отца когда-то… Погубишь себя — кто плакать будет?
Девица лишь молчала, пропуская мимо речи матери.
Она действительно не умела как отец. У неё был слух, было чутьё, но не было терпения. Сеть она ставила кое-как. Рыбу чистила плохо. Крючки теряла за милую душу. Её самая лучшая подруга, Лада, смеялась:
— Тебе не рыбачить, Вель, а сказки сказывать у костра.
Но Вельга упрямо выходила в море. Потому что там, в лёгком крене лодки и плеске волн, она иногда почти чувствовала отца. Как будто он стоял рядом, поправлял невод и ворчал: «Не туда тянешь, дочь… Левее бери…»
В тот день водная гладь была как зеркало. Вельга выгребла к дальним камням — туда, где, по рассказам отца, водился крупный сиг. Закинула сеть. Раз, другой, третий. Ничего. Только мелкая снулая плотва, которую даже кошке стыдно предложить.
Солнце поднялось высоко. Стало жарко. Вельга ослабила ворот, вытерла пот со лба. Ладонь заскребла по дереву весла — мозоли лопнули, запеклись.
— Проклятое место, — прошептала она, вглядываясь в блики на воде.
В глазах поплыли круги. Она сама не заметила, как опустила голову на колени, сложила руки на борту и… уснула.
***
— Ве-ль-ка-а-а! Велька?! Где ты? — донесся до девчушки голос батюшки. Был он рыбаком простым в граде, что на берегу моря Забвения расположился. А нарекли его Бережниками.
Велька тот голос знала назубок — в нём всегда звучала забота родительская, порой тревога, да только никогда — гнев суровый. Но уж весело было девчушке пускать берестяные кораблики по волнам морским. Заигралась и не откликалась на зов родительский.
Стало море игрушку детскую затягивать в водоворот. Не углядела опасности Велька, и накрыло ее волной высокой, бурливой. Затянуло в воды темные, унесло прочь от берега. Велька вскрикнула, забилась, да море оказалось сильнее…
***
Раскрыла Вельга очи. Небо над головой серое, воздух густой, туманный, а звуки будто в медный ковш отдаются. Под спиной песок холодный, влажный от брызг морских. Села, озираясь по сторонам. Да только дальше руки не видно ничего.
Побрела девица вдоль кромки воды. Волосы от влаги липнут к лицу. Увидала недалече пещеру. А из той пещеры свет идёт — неяркий, но живой. Вошла внутрь, а там — чудо дивное: костёр в центре горит, а у стены дуб произрастает. Не простой то дуб — серебряный, листвой чернёной шуршит, да цепями могучими к земле прикован. Руны на цепях светятся, древним заклятием дышат.
Вышел из-за дуба Кот Баюн. С волка ростом, шерсть пеплом припорошена, а глаза янтарём горят. Голос у него — что мурлыканье, что гром дальний.
— Давненько, — молвит Кот, — не ступала нога человечья на Скорбь. А уж коли ступила не по своей воле — знать, судьба привела.
Подошёл Баюн к девице, осмотрел глазом зорким. Платье на ней зеленое, волосы серебристо-белые да взгляд строгий.
Молвит кот:
— Не случай тебя сюда привёл. Сам остров зовёт тех, кому мир менять суждено.
И протягивает ей три дара. Перо совиное, что чернее ночи. Камень самоцветный с дырой посерёдке — тёплый, будто сердце в нём бьётся. Да лоскут ткани, будто заря утренняя — светится сам по себе, лёгкий как пух.
— На три беды тебе дары сии, — говорит Кот. — Израсходуешь — дальше сама судьбу ковать будешь.
Протянула Вельга руку тонкую, взяла предметы бережно да в складки платья спрятала. Мысли путаются, словно нити в руках неумелой пряхи. Но поклонилась низко в пол и спросила то единственное, что на сердце лежало:
— Почто я? Что во мне такого?
Усмехнулся Кот Баюн загадкой:
— Кто однажды был спасён от воды, тот однажды спасёт воду. Скорбь выбирает тех, кто знает цену долга да помнит слово данное.
Сказал — и растворился в тенях пещерных. Осталась Вельга одна при костре, с дарами заветными. Вышла на берег, а там солнце за море садится, волны багрянцем наливаются. А от пещеры тропа серебрится да вглубь острова уходит.
Направилась Вельга тропой вглубь острова. Прислушивалась к каждому звуку. Ветер в ветвях завывает, будто леший с кикиморами затеяли игру в прятки-догонялки. Впереди, на горизонте, приметила девица развалины деревни. В центре на площади печь громадная стоит — целехонькая, будто только что сложенная. Дым из трубы валит, уголья из печурок выпрыгивают. А изнутри ворчанье с грохотом раздается.
Обошла по кругу ту печь да перед заслонкой остановилась. Протянула Вельга руку, чтоб сдвинуть ее, да брань услыхала:
— Кто там шастает? А ну, поди прочь от дома моего! А то как выскочу и на клочки разорву!
Одернула руку девица да шаг назад сделала.
— Здравствуй, дух печной! — молвила, в пол низко поклонившись. — Вельгой звать меня. Путница я. Шла мимо. Увидала, как чудо-чудное да диво-дивное посреди площади стоит. Остановилась — поглядеть. Вдруг, может, помощь нужна какая?
Сдвинулась заслонка с легким скрежетом в сторону, и высунулась наружу голова косматая с патлами рыжими да носом, похожим на картофелину. Ступил дух ножкой маленькой в лапте потрепанной да за спиной кочергу облокотил на стенку. На поясе передник старый, сажей перепачканный. Стал оглядывать глазками черными гостью незваную. Взгляд острый, того гляди и проколет, будто нож стальной. Присел на котелок да молвить стал:
— Помощь? Ха! Мне-то чего помогать… Ну раз уж пришла — слушай! Я тут лет триста, считай, печь топлю. За поселком присматриваю. Да дух человеческий нечасто встречаю. Заскучал. Слушай, что скажу. Дам тебе три совета. Два — посмешить, один — жизнь спасти. Только вот беда — какой верный, сам не ведаю. Сама разбирайся!
Почесал затылок, поерзал на чугунном котелке да начал:
— Совет первый. Встретишь на острове зайца — беги от него. Бешеный он. Если укусит — сама станешь зайцем. Ха-ха!
Вельга брови нахмурила, но слова не молвила.
— Совет второй. Коли путь закрыт — дверь не ищи. Щель узкую высмотри и туда полезай. А как — сама решай!
Всмотрелся в девицу дух да резко соскочил с печи и прыгнул, схватив за волосы. Она с испугу завизжала да попыталась скинуть. Но больно крепко вцепился в волосы.
— А третий совет тебе такой, — молвил он, ручонок своих не отнимая. — Трем советам всякого встречного не верь! Особливо моим.
Сказал да спрыгнул на печь обратно. Более слова не проронив, заслонкой прикрылся и вновь забранился, дым в печи разгоняя.
Отвернулась Вельга да бросилась прочь из деревни. Отбежав подальше, упала на траву мягкую. За грудь схватилась — сердце бешено колотится. Как волнение утихло, стала пальцами волосы перебирать: проказник их запутал. Да обнаружила леденец. Подивившись его появлению, услыхала урчание в животе. Не стала нос воротить от дара: съела сладость и пошла по тропе дальше.
А в голове всё крутился наказ, что дух ей дал: «Не всякому совету верь, что с уст чужих слетает!» Что за смысл в тех словах таился — того девица не разумела.
Тропка вела её через лес густой, дремучий. Ели там ветвями сплелись, ровно руки старцев, — не пускали дальше, сторожили путь.
— Надо бы место для ночлега сыскать, — молвила Вельга вполголоса. — В такой темени идти — только ноги ломать да беду кликать.
Вдруг впереди, сквозь чащу, огонёчек малый показался. Девица шаг ускорила и вскоре на поляну вышла. А на поляне той — речка тихая, заводь небольшая. Луна на глади отражается. Как завидела Вельга воду, так и поняла: жажда её совсем замучила. Кроме леденца одного, ни крошки, ни капли во рту не было, а тут — река живая, прохладная.
Подошла к краю, на колени у воды опустилась… да вдруг вскрикнула и отпрянула. Не вода то была — а видение дивное.
Видела Вельга:
...девчушка малая, на неё саму похожая, от батюшки по берегу морскому бежит, за скалами прячется.
— Велька, доченька? — отец её ищет.
По морю на лодке плавает и по берегу бродит, боится: не утонула ли дитя неразумное? А она знай себе за камнем сидит, посмеивается.
Вернулся отец в деревню — еле ноги волочит, в глазах тоска...
Стыдно стало Вельге перед отцом. Вспомнила она, как в избу вернулась тогда, голову опустив. Мать бранилась, а отец лишь глянул — и долго с ней не говорил после.
Отшатнулась от реки. Гладь водой вновь стала. Только руки у Вельги трясутся да сердце колотится. Виновата она перед отцом была, да не ведала того прежде. А теперь что уж прошлое ворошить? Надо было тогда прощенья просить, не убегать боле… Но не раз ещё над родителями она озорничала…
Порылась Вельга в складках платья, достала лоскут ткани, что Баюн ей дал. Подкинула вверх — и ахнула: лоскут в воздухе куполом светлым разросся, всю поляну озарил, тьму прогнал.
Обернулась девица к реке, ступила тихо, зачерпнула воды в ладони. Не было больше видений — просто вода сквозь пальцы текла. Напилась вдоволь. Оглянулась по сторонам. Не видать никого. Сняла платье, в воду вошла — волосы промыла, тело омыла. Долго купалась, пока зубы не застучали, а кожа мурашками не пошла. Вышла на берег под купол светлый, платье натянула на мокрое тело, свернулась калачиком и заснула.
Пробудилась Вельга от того, что по ногам тянуло холодом. Открыла очи ясные, а платье-то на ней не её оказалось. Встала, покружилась да запуталась в подоле. Упала лицом в траву, что росой омыта. Поднялась вновь. Рукава до земли свисают, ворот шею натирает.
— Что за напасть? — возмутилась она, пытаясь подтянуть непослушную материю.
Огляделась — никого не было рядом. Купол из лоскута Баюна всё ещё слабо светился. Где-то в глубине чащи леса крикнула птица.
— Кто шуткует? Появись! — крикнула, но никто не отозвался.
Шагу ступить нельзя было в этом мешковатом платье — путало ноги.
— Ну спасибо, удружили! — фыркнула Вельга.
Попробовала закатать рукава, но те всё равно сползали, уж слишком широки были. Махнув рукой, девица кое-как подобрала подол и двинулась дальше по тропе. Платье шуршало, цеплялось за ветки. Но выбора не оставалось. Лишь оставалось надеяться Вельге, что к рассвету чары развеются.
Шла вперед, осторожно ступая. Уводила тропа в лес всё глубже и глубже. По ощущениям уж солнце встать должно, а платье по-прежнему при малейшем шаге так и норовило сползти. Ноги в ткани путались. Ворот давил, а рукава за ветки цеплялись.
Казался лес вокруг странным — не пугающим, а будто нарочно перепутавшим всё, что можно. Засмотрелась девица невольно на диковинки. Над головой, вместо птичьего гнезда, висел старый чугунный котелок — будто кто закинул на ветку да так и оставил. Рядом с тропой из мха торчал гребень с редкими зубьями. А чуть поодаль, меж елей, покачивались на паутине три медных чашки. Не заметила девица сапог, свисающих с ветки, пока подол подбирала, головой ударилась.
— Да сколько можно! — воспротивилась Вельга. Ногой топнула да руки в бока уперла. А платье вновь сползло с плеча. — Выходи на свет! Коли хочешь поиграть, так покажись вначале!
Лес отозвался тишиной. Лишь эхо принесло обрывки фраз, будто кто?то повторил её слова шёпотом, да так, что и не разобрать: «покажись… покажись…». Села прям посередь тропы, лицо руками прикрыла и слезами горючими заливается. Спина вздрагивает. Голос всхлипывает.
А из-за старой ели, что поодаль росла, высунулась мордашка чья-то. Не успел он спрятаться. Вельга оказалась быстрее. Мигом метнулась в сторону ствола и ухватила за рукав проказника.
— Попался! — воскликнула она, лишь хват усиливая свой.
Притаилась в корнях ели древесная лягушка. Зелёная, с тёмными пятнышками на спинке. Сидела она неподвижно, лишь глаза?бусинки медленно поворачивались, следя за происходящим. Ни звука не издала, ни разу не шелохнулась — просто наблюдала, будто знала что?то такое, о чём люди и не догадываются.
Стоял пред Вельгой мальчишка лет десяти, не больше. Волосы рыжие, вихры во все стороны торчат. Глаза голубые, как синева небесная, так и бегают в поисках очередной проказы. Одет был в холщовую рубашонку, подпоясанную бечёвкой, да короткие порты. На ногах ни сапог, ни лаптей. Босой стоит, пальцы в землю зарыл.
— Отпусти! — запричитал мальчонка, дергаясь да на колени падая, пытаясь изловчиться и вырвать руку из захвата крепкого. — Да не со зла я. Право слово!
— А с чего тогда? — строго спросила Вельга, но хватку ослабила. — Кто надоумил надо мной потешаться?
Потупил взор в землю, да быстро голову вскинул и ухмыльнулся.
— Сам придумал! Хозяин я тут! Прошкой звать меня. Дух лесной, смотритель троп. Давно я за тобой наблюдал. Еще до поляны. Гляжу, идешь вся в думах-заботах. Лицо грустное. Ну, думаю, надо развеселить! Платье-то я заколдовал. Кто наденет — про печали позабудет, пока не рассмеется от души. А ты всё хмуришься да злишься. Никак веселье не идет.
Опешила Вельга от такого рассказа.
— А леденец в волосах? Не твоих ли рук шалость?
— Моих, — закивал, довольствуясь содеянным, Прошка, вихры еще пуще растрепались. — Только вышло не так, как я задумывал. Думал, как ступишь, спотыкаться будешь — хохотать начнешь. А ты плачешь… Не хотел я огорчать тебя!
Глянула Вельга на него и увидела не просто озорника пред ней, а духа леса, что и впрямь добра хотел. Хоть и по-своему, чудаковато. Да и платье-то хоть неудобное, но будто тяжесть с плеч сняло. Стыд за прошлое уже не жег так сильно. Вздохнула она. Присела на корточки, чтобы быть с ним вровень:
— Ладно, Прошка. Прощаю. Но чары свои сними. Мне дальше идти надобно.
— Если сперва улыбнешься, — хитро прищурился дух, — и скажешь, что не сердишься. По-настоящему.
Помолчала Вельга, улыбнулась. Сперва робко, потом шире. В душе и правда полегчало. Будто река не только стыд показала, но и простила его. А Прошка помог отпустить.
— Обещаю. Не сержусь, — молвила четко.
Хлопнул Прошка в ладоши трижды, и обернулось платье в прежнее. Удобное, по росту да по фигуре ладное. Цвет ярче стал, как листва весенняя.
— Спасибо, Прошка. — рассмеялась Вельга громко, закружилась на месте. После остановилась и поклонилась духу. — Будь добр и весел!
