Пролог. Добро пожаловать на волю!
Гул, разносившийся над бескрайним ледяным морем, безжалостно раскачивал на волнах крошечную деревянную лодку, унося ее все глубже в свои просторы.
Обхватив себя руками, я сидела, зарывшись в старую пропахшую тиной рыболовную сеть — мое единственное спасение от неумолимых волн, хлеставших по корпусу лодки так, что хрупкое дерево отчаянно взывало о пощаде.
Раскаты грома, казалось, только подбивали стихию, грозясь раскромсать меня и лодку на сотни маленьких кусочков. Уходящий вдаль горизонт был сплошь усеян мрачными почти чёрными тучами, сверкавшими в полутьме зигзагообразными линиями, которые, сияя на небосклоне, напоминали мне о том, что я оставила позади.
Мое темно синее платье промокло до нитки, а черные туфли плавали на дне лодки вместе с тиной и грязью, оставшимися здесь прошлыми владельцами. Короткие русые волосы прилипли к лицу, а платок, который должен был служить для них защитой, теперь болтался на шее, как висельная петля.
Безжалостная стихия, уносившая лодку все дальше от ненавистного дома, с какой-то остервенелой жаждой пыталась то утопить меня в своей пучине, то заставить замерзнуть насмерть. Ледяные волны обжигали оголенную кожу рук и шеи, а порывы ветра вынуждали меня все глубже завернуться в старую рыболовную сеть.
Из моего горла вырвался отчаянный крик, когда особенно хлесткая волна едва не заставила лодку перевернуться. Мои продрогшие руки цеплялись за борты настолько крепко, что кожа на них рвалась, окропляя кровью скопившуюся под ногами воду. Однако едва ли я была способна чувствовать боль. Странно, но даже перевязанная наспех левая нога, где все еще сохранились следы последней экзекуции, перестала доставлять дискомфорт. Казалось, мое тело, повинуясь первобытным инстинктам, отказывалось сдаваться, или же все это было предвестником моей скорой гибели.
Я бросила взгляд наверх, наблюдая за тем, как тысячи маленьких капель летят навстречу моему лицу, ударяя его снова и снова. Над головой засияла молния, на мгновение осветившая уходящее вдаль море, а после грянул гром. Лодка, словно повинуясь приказу, резко качнулась, вынуждая меня повалиться вперёд. Я завопила что есть мочи, когда мой лоб впечатался в правый борт. Повиснув на нём я на доли секунды закрыла глаза. Образ мамы, умоляющей меня заткнуться, жестокие крики отца и прожигающая насквозь боль от нестерпимого чувства несправедливости вспыхнули в моём сознании, унося меня в мою суровую юность.
Лодка снова задрожала, издавая мучительные стоны, а вода беспощадно била мне по лицу. Но ни обжигающий холод, ни жестокое море, уносившее меня все дальше и дальше от родного берега, ни запах тины под ногами, ни окровавленные от мозолей руки, ни даже израненная нога, которой я едва могла пошевелить, не заставили меня захотеть снова оказаться там, откуда я так страстно мечтала сбежать.
Здесь в полутьме в соседстве со сверкающими небесами и необъятной морской бездной я впервые в жизни ощутила облегчение. Теплое и едва различимое оно обволакивало мой разум, внушая надежду. И даже если бы Смерть настигла меня в этот самый миг, когда тело мое изнывало от невыносимого холода, я не смогла бы стать более счастливой...
Более свободной...
Прода от 23.01.2026, 19:14
Глава 1. Я появляюсь на свет.
Воспоминания о моем детстве призрачными вспышками озаряют мое сознание, бередя, казалось, давно зажившие шрамы каждый раз, когда я решаюсь, наконец, поведать свою историю. Они зудят под кожей, воспламеняя незатухающий в моей душе гнев, ставший за годы, проведенные на Континенте, частью моей личности. Говорят, ярость отравляет душу. Но разве может она травить кого-то сильнее презрения, насилия и систематического унижения?
Я давно смирилась с тем, что никогда не смогу отречься от прошлого. Ведь даже забвение не избавит мой разум от тех основополагающих кирпичиков, служащих опорой меня как личности. Каждое моё движение, взгляд, каждое принятое мной решение это следствие заложенных в моей голове привычек, страхов, идей и желаний. Даже предпочтения в еде закладывались средой и обществом, которое «воспитывало» во мне человека, которого вы узнаете на страницах этой повести.
История моего происхождения на редкость запутанна и является ключом к постыдной, как ее называл мой Отец, тайне моего проклятия. Именно поэтому я оставлю события, предшествовавшие моему рождению, напоследок. Так, дорогой читатель, ты сможешь вдоволь насладиться этой занимательной историей.
День моего рождения совпал с началом празднования дня двенадцати великих отцов, благословлявших всех жен и наложниц нашего Пристанища на рождение сыновей. Седовласый стройный старик — тот самый, которого в учебниках истории называли одним из отцов Истинной Церкви, — на поверку оказался обрюзгшим восьмидесятилетним засранцем, однажды засунувшим свои полусгнившие пальцы под юбку моей десятилетней сводной сестры Нинель. Месяц спустя Отец жестоко наказал ее, на три года сослав в Девичий замок, служивший, как называют его на Континенте монастырским концлагерем в горной долине близ Восточного залива. Согласно некоторым сведениям, он умер, задохнувшись от собственной рвоты, однако эта деталь так часто передавалась из уст в уста, что вполне могла оказаться выдумкой сменившего его на посту брата, который, по словам тех же сплетников, его ненавидел.
Бушевавшая над Холодным морем буря, как поговаривал мой Отец, стала предвестником его погибели, когда его пятая жена Марианна произвела на свет его четырнадцатую и последнюю дочь. Носившая редкое имя, она выделялась среди прочих жен и наложниц своим непримиримым характером. По легенде Отца ее и еще нескольких девушек вызволили с островка Ладьос — одного из Островов Жизни, которых не постигла участь Великой гибели человечества.
Рождение мое ознаменовало конец надежд моего Отца на рождение здорового наследника. Четырнадцатая дочь стала для него «проклятием, которым наш Небесный Отец покарал его за грехи», и, несмотря на то, что грехи его, по его же собственному разумению, принадлежали ему одному, расплачиваться за них пришлось моей матери и моим несчастным старшим сестрам, которые своим бесчестием лишили Отца его законного наследника.
— Ты проклятая потаскуха! — заклинал Отец стонущую от боли мать, когда моя мачеха зашивала ее разорванную от родов плоть.
(Именно мачеха позже поведала мне эту историю)
С жаром сбросив со стола окровавленные простыни, он возвел глаза к потолку и зарычал с такой яростью, что мое завернутое в пеленку тельце содрогнулось в рыданиях.
— Тебя нужно было оставить на том острове и сжечь как последнюю шлюху! Проклятая ведьма!
Его гневный взгляд остановился на мне, и он почти оскалил зубы. Развернувшись, Отец, бросился было прочь, но голос принимавшей роды мачехи заставил его остановиться.
— Но как, мой муж… — всем женщинам и детям было запрещено называть Отца по имени, — ... как вы ее назовете?
Его бордовое от гнева лицо исказилось гримасой ненависти, когда он снова посмотрел на меня.
— Сыиндая, — выплюнул он мое имя, — И больше никогда при мне не говорите о ней вслух!
Впрочем у Отца все же имелся сын. Третья по старшинству жена произвела его на свет всего за пару месяцев до моего рождения. Пятнадцатилетняя Иванка умерла прежде, чем изуродованного Бориана вытащили из ее утробы. Будучи калекой мальчик едва мог передвигаться без трости из-за проблем с позвоночником, а деформация костей черепа сильно уродовала его скупую на разнообразие речь. Брата я знала всего шесть лет, прежде чем отец забрал его на воспитание в мужскую половину дома. Общаться с мальчиками, пусть и совсем юными в нашем доме строго запрещалось, а оставаться без присмотра в одной комнате значило получить как минимум жестокий выговор.
Смуглый и совсем не похожий на отца он унаследовал от мачехи мягкие черты лица и ее светлые кучерявые волосы. Я знала, что он любил музыку и почти никогда не расставался с дворовой кошкой, которую ласково кликал Лулу.
Почти все время Бориан проводил с двумя другими женами, которые день и ночь оберегали его как зеницу ока. Моей матери было дозволено лишь однажды приготовить ему завтрак и то лишь потому, что никого из мужчин в доме не было.
Мои детские воспоминания о нем наполнены какой-то незримой теплотой. Почему-то будучи ребенком я ощущала с ним какую-то душевную связь. Он был любим и обожаем отцом, но никогда не был близок ни с кем, кто о нем заботился. Я была самой ненавистной дочерью, которую вся семья называла своим проклятием. Украдкой за столом я обращала свой взор на него, искоса наблюдая, как он дерганными движениями пытается соскрести с тарелки очередной кусок говядины. Когда же, заметив мой взгляд, он глядел на меня в ответ, мне чудилось, будто на мгновение в его меланхоличном взгляде я вижу проблеск радости, словно мы две души, соединенные вечностью.
Однако чем старше мы становились, тем более отчетливо я видела, как ширится между нами пропасть. Все чаще он проводил время с Отцом, и все реже его можно было увидеть в женской половине дома. Тень вины легла на его мягкие черты лица, и проблеск радости затерялся где-то в глубинах его изумрудных глаз.
Стремительно расширяющаяся пропасть отдаляла нас все дальше и дальше, пока, наконец, не пересекла горизонт, и тонкая нить, казавшаяся прежде бесконечной, не оборвалась навсегда.
В тот день я и матушка мыли двор. Холодная осень, наступившая на закате августа, породила адский шторм, бивший по каменным стенам дома, прозванного в наших краях Крепостью. Мы жили на севере острова (в священном писании Истинной Церкви его называли Пристанищем) в Каменной долине прямо у мыса Мужества, за которым стелилось лишь Холодное море и бескрайние Мертвые Земли, погрязшие во грехе человеческом.
Бездушное серое строение идеально вписывалось в суровый лишенный жизни пейзаж. Мрачное небо, глядящее на него сквозь темную пелену, и чёрное как нефть море сливались в смертоносный танец. Однако какой бы суровой не было стихия, ей было не под силу справиться с бессмертным человеческим существом. Цепляясь за стены, она тщетно выгрызала камень за камнем, но Крепость так и осталась неприступной.
Временное перемирие между природой и человеком, приходившееся обычно на раннее утро, вырывало из сонного небытия жителей дома. Многочисленные жены и дочери, как и положено благочестивым женщинам, принимались за уборку и приготовление пищи. Старшие сестры, по обычаю служившие на кухне, готовили завтрак Отцу, старейшинам и нашему братцу. Младшие трудились дома или во дворе, занимаясь легкой работой. Моя мать, сильно истерзанная последней беременностью (очередная новорожденная девочка умерла еще до своего рождения), тяжело ходила и нередко испытывала невыносимые боли в спине. К тому моменту прежняя красота ее увяла, а лицо пожелтело и опухло, придав ей еще более болезненный вид.
Я, мои сестрицы Игната и Димитрия чистили пол, пока моя матушка выбивала ковры, приготовленные старшей женой накануне. Утренние хлопоты, признаться, были любимой частью моего дня. Отец еще спал, как и все остальные мужчины, а многочисленные мачехи и старшие сестры были слишком заняты, чтобы следить за мной и матерью. Если они относились к нам как к пустому месту, то младшие девочки, еще не впитавшие традицию ненависти, часто играли со мной втайне от своих матерей.
Так однажды в седьмом часу, тихо хихикая над чем-то, что на Континенте сочли бы за детскую шалость, мы и вовсе позабыли о наших прямых обязанностях. Мама не возражала против этого, взвалив на себя еще и наш труд. И пока сгущавшие в небе тучи и орущие над нашими головами вороны предвещали катастрофу, мы все больше смелели, и смех наш разносился над Крепостью, теряясь в ее мрачных коридорах. Мама со свойственным ей тревожным беспокойством пыталась нас утихомирить, но детский разум на то и детский: баловство для него — важный этап взросления.
Тьма над нами сгущалась, а крики ворон предупредительно взывали нас о благоразумии.
— Девочки, — отчаянно предупреждала нас мама. Она тщетно оглядывалась, страшась увидеть поступающую к нам грозную фигуру мужа. — Пожалуйста...
Если бы я тогда оглянулась, то взору моему предстало бы ее бледное как смерть лицо, голубые дрожащие глаза и стоящие в них слезы, в отражении которых виднелся чёрный до ужаса пугающий силуэт.
— Что здесь происходит?
Песочные замки, розовые облака и тёплое, щекотавшее ноги море исчезло из моего сознания, уступив место жестокому камню и ледяным волнам, обжигавшим ступни.
Я замерла, нелепо раскинув руки в стороны. Если бы в этот момент молния поразила мое слабое детское тельце, лишив его жизни, я была бы самым счастливым существом на Земле.
Но молния вопреки моему желанию не прикончила меня, и я так и осталась стоять в центре двора в глупой позе не в силах пошевелиться.
— Мы почти закончили. Просто... — дрожь в голосе матери лишила меня способности дышать.
Что-то коснулось моей спины, и на мгновение мне почудилось, будто это Отец впервые с момента моего рождения решил дотронуться до меня. Но то была всего лишь мама. Она мягко надавила мне на лопатки, и я, наконец, смогла подчинить тело своей воли.
Мой взгляд скользнул по сестрам. Уперев руки в бока, они глядели в пол, пока синие платки, прикрывающие их волосы, неуклюже спадали на их худощавые плечи.
Я неуклюже развернулась и чуть не упала, потеряв равновесие.
Переполнявшее меня возбуждение все еще бурлило под моей кожей, заставляя ее краснеть. Я повернулась к Отцу, но, растерявшись, не успела опустить взор, и тогда мои глаза впервые встретились с Его глазами. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент.
Слова любовь и Отец в моём сознании оставались чужими и далекими. До того дня я видела Отца лишь за ужином и на праздниках, а мое имя из его уст звучало разве что при моем рождении, но его образ, укоренившийся в морщинах строгий взгляд, кучерявые угольные волосы и холодный трепет отпечатались в моем сознании, как символ ужаса и страха.
И все же тлеющий в глубине души уголек надежды не давал мне свыкнуться с мыслью, что возможно где-то под толстыми слоями его напускной жестокости скрывается он — папа. Тот папа, который по сказкам матери балует дочерей сладостями, учит их грамоте и любит их нежной отцовской любовью. Ведь не может отец не любить свое дитя, пусть даже его дитя не оправдало его ожиданий.
Но в тот миг всякая вера во мне угасла. Черный мрак его глаз загасил ее останки.
Я быстро опустила взор и сложила руки на животе, как и подобало благочестивой деве.
То, что произошло дальше, запечатлелось в моей памяти мутно красным цветом. Как в кошмаре над моей головой взметнулась его рука. Я ожидала, что он схватит меня, изобьет или отправит под замок, но вместо этого его широкая ладонь приземлилась на лицо моей матери, оглушив двор хлопком.
— Как смеешь ты смотреть мне в глаза, исчадие ада? — проревел он.
Казалось, сами стены Крепости оскорбленно задрожали.
Я была уверена, что он обращался ко мне, но, бросив взгляд в сторону, я с удивлением обнаружила, что мама не только не стоит так, как подобает женщине, но и взирает на отца с полным злобы взглядом.
Мой рот открылся, и я на мгновение забыла о своём положении.
