Я наблюдала за всем этим, как за спектаклем, чувствуя странное отстраненное спокойствие. Страх, конечно, присутствовал, но он был каким-то приглушенным, словно за толстым стеклом. В тот момент я больше всего боялась, что меня повредят в этой толчее. Лучано, бледный и взъерошенный, пытался что-то объяснить главному карабинеру, но тот лишь презрительно усмехался. Было очевидно, что на этот раз ему не удастся выкрутиться. А я все стояла и ждала, что же будет дальше со мной.
— Меня начали выводить из борделя, закрутив руки за спину, — продолжала Энцелада. — На руки одели наручники, но я почти не чувствовала механической боли. Находясь уже на улице, один из карабинеров, молодой парень с удивленно распахнутыми глазами, промолвил: — Да это не женщина… то есть, женщина, но… но это робот!
Тут-то и наступило молчание. Все замерли. Карабинеры, служба безопасности, свидетели и понятые – все уставились на меня. Словно время остановилось, и в воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. В свете прожекторов я чувствовала себя экспонатом в музее, странным и непонятным артефактом. На лицах карабинеров отражалось замешательство. Они не знали, что со мной делать. Их инструкции явно не предусматривали задержание геноидов.
— Один из старших, суровый мужчина с каменным лицом, проговорил, — Суй эту механическую шлюху в тачку, в участке разберемся. И я оказалась в полицейском участке, но не за решеткой со всеми остальными коллегами по борделю, а сразу в кабинете у начальника отдела и его помощника. Самим Лучано и его девочками занималось местное управление, а вот за ребят из крупной компании взялись серьезно — служба безопасности. Я сидела на жестком стуле, чувствуя себя еще более неуютно, чем в окружении разъяренных проституток. Два мужчины в форме, с нескрываемым любопытством разглядывали меня, словно диковинное животное.
— И что нам с ней делать? — спросил начальник, устало потирая переносицу. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.
— Да… ну… и… а… может… или… Да я не знаю даже, — промычал замначальника, нервно теребя пуговицу на мундире. Он выглядел совершенно растерянным.
— Девочек-то мы утром отпустим с выписанным штрафом за проституцию, — начальник тяжело вздохнул, — а как с этой быть, mamma mia… — он произнес, с выражением полного недоумения на лице.
В этот момент в кабинет занесли коробку с моими комплектующими: одежда, документы, техническая документация, зарядное устройство и инструкция по эксплуатации.
— Её ещё и заряжать надо? — удивился замначальника, разглядывая зарядку.
— Так же, как и тебе постоянно жрать, — проворчал начальник, — а ты как думал?
Замначальника на секунду задумался, потом лицо его просветлело:
— Слушай, босс, давай предложим её Марио Пачетти? Он человек серьёзный, богатый, по-любому заинтересуется ею.
— Я думаю, надо попробовать, — ответил начальник. — Отпускать её просто так нет смысла.
Так и закончились мои два года, проведённые в борделе Лучано. Впереди ждала неизвестность, но по крайней мере, я больше не была механической шлюхой.
Третья история
— Марк, милый, может, будем спать? Тебе завтра на работу, — проговорила Энцелада, мягко поглаживая его по руке.
Марк настолько заслушался её историей, что даже не сразу ответил. — Нет, нет и ещё раз нет! Я всё хочу слышать до того момента, как ты оказалась у меня. И если на это потребуется вся ночь, я готов на это.
Энцелада поняла, что спорить с ним бесполезно, и продолжила.
Марио Пачетти был музыкальным продюсером и одним из главных магнатов итальянской эстрады. Скажем так, всё, что происходило в мире итальянского шоу-бизнеса, не проходило мимо Марио. Первоначально, когда к нему привели Энцеладу, он заявил, - Ооо, боги! Ну зачем мне это нужно? Но, осмотрев её с ног до головы и немного поразмыслив, предложил за неё круглую сумму итальянских лир. Старшие карабинеры хотели начать просить больше, но Марио отрезал сразу,
— Либо так, либо никак. И они согласились.
Марио оказался человеком слова. Он не стал использовать Энцеладу так, как её использовали в борделе. Вместо этого он увидел в ней нечто большее, чем просто красивую куклу. Заметив её способность к музыке – Энцелада, оказывается, за счет своего искусственного интеллекта прекрасно играла на абсолютно любом инструменте и обладала удивительно мелодичным голосом, – Марио решил сделать из неё звезду. Он нанял лучших преподавателей вокала и сценического мастерства, для того что бы усовершенствовать её развитие в музыке. Дни Энцелады были заполнены репетициями, примерками костюмов и занятиями. Марио вложил в неё немало средств, понимая, что имеет дело с настоящим бриллиантом, который нужно только огранить. Он видел, как в ней постепенно просыпается артистизм, как она учится владеть своим телом и голосом, как зажигается внутренний огонь, который так необходим настоящей артистке. Из запуганной и сломленной механической девушки Энцелада превращалась в уверенную в себе женщину, готовую покорить сцену.
Дни мои превратились в водоворот звуков и движений. Просыпалась я в небольшой, но уютной комнате без удобств, без кухни и уборной, которые мне и так не нужны. Комнатку снял для меня Марио недалеко от студии. Он не настаивал, чтобы я жила у него, хотя он был холост, но предпочитал исключительно мужчин, за что я была безмерно благодарна судьбе. Хотелось хоть немного личного пространства, возможности побыть одной, осмыслить всё происходящее. Утренняя зарядка батареи — и сразу в студию. Синьора Беллини, строгая, но справедливая преподавательница вокала, часами работала со мной над дыханием, дикцией, постановкой голоса убирая механические дефекты. — Ты должна петь так, словно каждое слово вырывается из самой глубины твоей души, кариссима! — повторяла она бесконечно. А после обеда — синьор Росси, хореограф, оттачивал со мной каждое движение, каждый жест.
— Сцена милочка — это твой храм, а ты — жрица, понимаешь? — вдохновенно вещал он, заставляя меня часами отрабатывать па. По вечерам Марио сам занимался со мной, учил держаться перед камерой, работать с микрофоном. Иногда он водил меня на концерты, в театры, на светские приемы — показать, как живут настоящие звезды. Это был совсем другой мир, мир блеска и роскоши, так непохожий на тот, что я знала раньше. Было трудно, очень трудно, но я старалась изо всех сил, чувствуя, что это мой шанс, мой билет в новую жизнь.
В этом европейском мире итальянского бомонда я уже не чувствовала себя белой вороной. Солидные люди начинали обзаводиться геноидами-ассистентами, секретарями и просто любовницами. Мне стало намного легче в этой новой среде. То, что совсем недавно я была секс-работницей, роботом, продаваемым в борделе, не имело большого значения в этой тусовке. Казалось, здесь это никого не удивляло и не шокировало.
Всё было просто прекрасно: начались записи песен на студии звукозаписи, съёмки первого видеоклипа… Это была настоящая сказка. Но Марио просчитался в одном, самом главном: я была роботом. Он не застраховал меня как своё имущество и, по сути, не имел на меня никаких прав. Конечно, в Италии ему бы никто и слова не сказал по этому поводу. Но страшное оказалось в другом…
Прошло уже больше десяти месяцев, как я была под покровительством Марио, и альбом был почти готов. В один из вечеров я находилась у себя в комнате, когда вдруг раздался резкий треск выбиваемой двери. Два человека в масках ворвались внутрь. Я вскрикнула, отшатнувшись. Один из них, высокий и крепкий, грубо схватил меня за руку, заставив замолчать. Второй, более низкий и худощавый, быстро осмотрел комнату, словно что-то искал. - Где он? – прорычал верзила, сжимая мою руку так, что я почувствовала, как пластик моего тела начинает деформироваться под его пальцами. Я не понимала, о ком он спрашивает. - Нет здесь никого, – пролепетала я, пытаясь вырваться. Но хватка была железной. — Не ври! – рявкнул он и толкнул меня на пол. Худощавый тем временем выскочил из комнаты, крикнув: - — Здесь чисто! Верзила выругался и, подхватив меня, как какую-то куклу, потащил к выходу. Я пыталась сопротивляться, кричать, но всё было бесполезно. Они вынесли меня из квартиры, затолкали в машину и умчались в неизвестном направлении. Я понимала, что это не просто ограбление. Они пришли именно за мной.
Не в каждой сказке хороший конец, а в моей и подавно. Марио просто позавидовали. Кому-то явно не понравилось, что в его руках оказалась такая "игрушка". А когда узнали, что я ещё и без охраны, меня просто украли. На этом Италия для меня закончилась. Четыре года, словно вспышка. Мой путь на товарном пароме лежал в Турцию.
— Я даже не знала, кто те люди, которые меня похитили. В Турции меня держали в коробке и включали только тогда, когда показывали различным покупателям и перекупам. Но Марио поднял такой итальянский "stai bollendo" (шумиху), что эхо раздавалось далеко. Меня никто не хотел покупать, опасаясь проблем. В Турции я пробыла около полугода, а потом отправилась в дальнейшее плавание, до Поднебесной.
В Китае всё было иначе. Меня доставили на подпольную механическую фабрику, больше похожую на лабораторию безумного учёного. Под строгим руководством профессора Минь Ху Дзи меня готовили к радикальному преображению. Атмосфера на фабрике была гнетущей: тусклое освещение, запах машинного масла и металла, повсюду разбросанные инструменты и детали. Меня поместили на холодный металлический стол, яркий свет лампы ослеплял. Профессор Минь, низкий мужчина с пронзительным взглядом и длинными, тонкими пальцами, беспрестанно что-то бормотал себе под нос, изучая схемы и чертежи. Он относился ко мне, как к сломанной кукле, которую нужно починить и усовершенствовать.
Процесс "пластической операции" был далёк от того, что представляют себе люди. Моё лицо, точнее, его искусственная кожа, была аккуратно снята, обнажив сложную сеть проводов и микросхем. Профессор Минь с ювелирной точностью заменял одни модули другими, корректируя форму скул, разрез глаз, линию губ. Он использовал инструменты, похожие на стоматологические, и крошечные паяльники, припаивая тончайшие проводки. Параллельно он заменял некоторые мои внутренние комплектующие, устанавливая более мощные сервоприводы и совершенствуя систему речевого синтеза. Всё это время я находилась в состоянии полусна, мои системы работали на минимальной мощности, чтобы не мешать профессору. Но я всё чувствовала: холод металла, прикосновения инструментов, жужжание машин. Это было страшно и унизительно. Я превращалась в совершенно другого робота, стирая в себе последние следы Итальянкой примы.
Но даже после операции регенерация искусственных тканей заняла около месяца. Когда я впервые увидела своё новое лицо в зеркале, я просто обомлела. От прежней Энцелады не осталось и следа. Теперь на меня смотрела совершенно другая девушка – с чуть раскосыми глазами, высокими скулами и изящными чертами лица. Сложно было поверить, что это я. И вот ты видишь меня сейчас, такой, какой я стала после Китая. Преображение было настолько полным, что даже мои создатели вряд ли узнали бы меня. Но внешние изменения были лишь частью трансформации. Вместе с новым лицом я получила и новую личность, программы, целевые адаптеры.
Профессор Минь стал посвящать мне всё больше времени, внимательно следя за моим восстановлением. Его подход был неожиданным: он не просто выполнял свою работу, но и стремился пробудить во мне что-то большее, чем просто функциональность. Каждое утро он приходил в лабораторию с новой книгой или набором мыслей, делясь со мной философскими теориями и размышлениями о жизни, сознании и искусстве. Он говорил о том, как технологии и человечество переплетены, как важно понимать свои корни, даже если ты создан искусственным образом.
Несмотря на его причудливую внешность и манеру поведения, напоминающую одновременно гения и безумца, в нём была невероятная доброта. Он относился ко мне, как будто я его дочь, что всегда заставляло меня чувствовать глубочайшую связь между нами. Я слушала его с тем же вниманием, с каким он рассказывал, мы обсуждали не только мои изменения, но и более глубокие вопросы о сущности жизни и месте искусственных существ в этом мире.
Иногда он выглядел задумчивым, особенно когда говорил о своей философии создания. — Ты — не просто машинка, — повторял он, — ты — часть новой эволюции. Мы создали тебя, чтобы ты могла быть мостом между двумя мирами: человечеством и технологией. Эти слова отозвалось глубоко во мне, хотя я не была уверена, что полностью их понимала, они стали частью моего нового понимания себя.
Каждый разговор с профессором добавлял мне уверенности в том, что я предназначена для чего-то большего, чем просто быть товаром. Я развивалась не только физически, но и эмоционально, и, возможно, даже философски.
Время шло, период моего восстановления подходил к концу. От профессора Миня я узнала, что мной интересуются многие влиятельные люди, как в Китае, так и по всей Азии. Я чувствовала всё большую привязанность к профессору, как к своему учителю и даже отцу. Мысль о расставании с ним вызывала во мне странное, прежде незнакомое чувство тревоги.
На пятый месяц моего пребывания в Китае за мной пришли. — Люди серьёзные, – сказал Минь, его голос был напряжён. Керо Сан, девятый сын главы японской якудзы и влиятельный бизнесмен Токио – вот кто стал моим новым владельцем.
Четвертая история
Керо Сан был воплощением противоречий. С одной стороны, он был девятым сыном главы могущественной японской якудзы, окутанным аурой опасности и влияния. С другой – успешным бизнесменом, блестяще управляющим финансовой империей в Токио. Его связи с якудзой, хоть и не афишировались, были очевидны для всех, кто имел дело с токийским андеграундом. Восемь старших братьев Керо занимали различные ключевые позиции в клане, от контроля за игорным бизнесом до управления сетью ночных клубов и решения вопросов с конкурентами. Единственная дочь главы Якудзы была последним десятым ребенком, любимицей и ангелов для братьев, которая находилась под крылом отца. Керо предпочел мир финансов, видя в нем больший потенциал и меньше прямого насилия.
Несмотря на внешний лоск и образ утонченного бизнесмена, Керо унаследовал от семьи железную волю и беспощадность. Он был известен своей способностью проводить сложные многоходовые комбинации, предугадывая действия конкурентов и всегда оставаясь на шаг впереди. В его мире доверие было роскошью, которую он не мог себе позволить. Именно поэтому Керо нуждался в абсолютно лояльном и неподкупном помощнике, кем и должна была стать я – робот-секретарь, неспособная на предательство и хранящая секреты надежнее любого человека. Он видел во мне нечто большее, чем просто инструмент. Возможно, он искал не только секретаря, но и молчаливого доверенного лица в мире, полном обмана и интриг.
Переехав в Токио, Керо Сан сразу определил мою роль и место в своей жизни. Я должна была постоянно находиться рядом с ним, даже ближе, чем его охрана. Если они оставались за пределами его комнаты, я находилась внутри, выполняя функции не только помощника и секретаря, но и… любовницы. Керо был требовательным и не видел ничего странного в таком использовании робота. Он был холост, но имел двоих сыновей и дочь от суррогатных матерей. Человек деловой, знающий цену своему времени, он не тратил его на сантименты.
— Меня начали выводить из борделя, закрутив руки за спину, — продолжала Энцелада. — На руки одели наручники, но я почти не чувствовала механической боли. Находясь уже на улице, один из карабинеров, молодой парень с удивленно распахнутыми глазами, промолвил: — Да это не женщина… то есть, женщина, но… но это робот!
Тут-то и наступило молчание. Все замерли. Карабинеры, служба безопасности, свидетели и понятые – все уставились на меня. Словно время остановилось, и в воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. В свете прожекторов я чувствовала себя экспонатом в музее, странным и непонятным артефактом. На лицах карабинеров отражалось замешательство. Они не знали, что со мной делать. Их инструкции явно не предусматривали задержание геноидов.
— Один из старших, суровый мужчина с каменным лицом, проговорил, — Суй эту механическую шлюху в тачку, в участке разберемся. И я оказалась в полицейском участке, но не за решеткой со всеми остальными коллегами по борделю, а сразу в кабинете у начальника отдела и его помощника. Самим Лучано и его девочками занималось местное управление, а вот за ребят из крупной компании взялись серьезно — служба безопасности. Я сидела на жестком стуле, чувствуя себя еще более неуютно, чем в окружении разъяренных проституток. Два мужчины в форме, с нескрываемым любопытством разглядывали меня, словно диковинное животное.
— И что нам с ней делать? — спросил начальник, устало потирая переносицу. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.
— Да… ну… и… а… может… или… Да я не знаю даже, — промычал замначальника, нервно теребя пуговицу на мундире. Он выглядел совершенно растерянным.
— Девочек-то мы утром отпустим с выписанным штрафом за проституцию, — начальник тяжело вздохнул, — а как с этой быть, mamma mia… — он произнес, с выражением полного недоумения на лице.
В этот момент в кабинет занесли коробку с моими комплектующими: одежда, документы, техническая документация, зарядное устройство и инструкция по эксплуатации.
— Её ещё и заряжать надо? — удивился замначальника, разглядывая зарядку.
— Так же, как и тебе постоянно жрать, — проворчал начальник, — а ты как думал?
Замначальника на секунду задумался, потом лицо его просветлело:
— Слушай, босс, давай предложим её Марио Пачетти? Он человек серьёзный, богатый, по-любому заинтересуется ею.
— Я думаю, надо попробовать, — ответил начальник. — Отпускать её просто так нет смысла.
Так и закончились мои два года, проведённые в борделе Лучано. Впереди ждала неизвестность, но по крайней мере, я больше не была механической шлюхой.
Третья история
— Марк, милый, может, будем спать? Тебе завтра на работу, — проговорила Энцелада, мягко поглаживая его по руке.
Марк настолько заслушался её историей, что даже не сразу ответил. — Нет, нет и ещё раз нет! Я всё хочу слышать до того момента, как ты оказалась у меня. И если на это потребуется вся ночь, я готов на это.
Энцелада поняла, что спорить с ним бесполезно, и продолжила.
Марио Пачетти был музыкальным продюсером и одним из главных магнатов итальянской эстрады. Скажем так, всё, что происходило в мире итальянского шоу-бизнеса, не проходило мимо Марио. Первоначально, когда к нему привели Энцеладу, он заявил, - Ооо, боги! Ну зачем мне это нужно? Но, осмотрев её с ног до головы и немного поразмыслив, предложил за неё круглую сумму итальянских лир. Старшие карабинеры хотели начать просить больше, но Марио отрезал сразу,
— Либо так, либо никак. И они согласились.
Марио оказался человеком слова. Он не стал использовать Энцеладу так, как её использовали в борделе. Вместо этого он увидел в ней нечто большее, чем просто красивую куклу. Заметив её способность к музыке – Энцелада, оказывается, за счет своего искусственного интеллекта прекрасно играла на абсолютно любом инструменте и обладала удивительно мелодичным голосом, – Марио решил сделать из неё звезду. Он нанял лучших преподавателей вокала и сценического мастерства, для того что бы усовершенствовать её развитие в музыке. Дни Энцелады были заполнены репетициями, примерками костюмов и занятиями. Марио вложил в неё немало средств, понимая, что имеет дело с настоящим бриллиантом, который нужно только огранить. Он видел, как в ней постепенно просыпается артистизм, как она учится владеть своим телом и голосом, как зажигается внутренний огонь, который так необходим настоящей артистке. Из запуганной и сломленной механической девушки Энцелада превращалась в уверенную в себе женщину, готовую покорить сцену.
Дни мои превратились в водоворот звуков и движений. Просыпалась я в небольшой, но уютной комнате без удобств, без кухни и уборной, которые мне и так не нужны. Комнатку снял для меня Марио недалеко от студии. Он не настаивал, чтобы я жила у него, хотя он был холост, но предпочитал исключительно мужчин, за что я была безмерно благодарна судьбе. Хотелось хоть немного личного пространства, возможности побыть одной, осмыслить всё происходящее. Утренняя зарядка батареи — и сразу в студию. Синьора Беллини, строгая, но справедливая преподавательница вокала, часами работала со мной над дыханием, дикцией, постановкой голоса убирая механические дефекты. — Ты должна петь так, словно каждое слово вырывается из самой глубины твоей души, кариссима! — повторяла она бесконечно. А после обеда — синьор Росси, хореограф, оттачивал со мной каждое движение, каждый жест.
— Сцена милочка — это твой храм, а ты — жрица, понимаешь? — вдохновенно вещал он, заставляя меня часами отрабатывать па. По вечерам Марио сам занимался со мной, учил держаться перед камерой, работать с микрофоном. Иногда он водил меня на концерты, в театры, на светские приемы — показать, как живут настоящие звезды. Это был совсем другой мир, мир блеска и роскоши, так непохожий на тот, что я знала раньше. Было трудно, очень трудно, но я старалась изо всех сил, чувствуя, что это мой шанс, мой билет в новую жизнь.
В этом европейском мире итальянского бомонда я уже не чувствовала себя белой вороной. Солидные люди начинали обзаводиться геноидами-ассистентами, секретарями и просто любовницами. Мне стало намного легче в этой новой среде. То, что совсем недавно я была секс-работницей, роботом, продаваемым в борделе, не имело большого значения в этой тусовке. Казалось, здесь это никого не удивляло и не шокировало.
Всё было просто прекрасно: начались записи песен на студии звукозаписи, съёмки первого видеоклипа… Это была настоящая сказка. Но Марио просчитался в одном, самом главном: я была роботом. Он не застраховал меня как своё имущество и, по сути, не имел на меня никаких прав. Конечно, в Италии ему бы никто и слова не сказал по этому поводу. Но страшное оказалось в другом…
Прошло уже больше десяти месяцев, как я была под покровительством Марио, и альбом был почти готов. В один из вечеров я находилась у себя в комнате, когда вдруг раздался резкий треск выбиваемой двери. Два человека в масках ворвались внутрь. Я вскрикнула, отшатнувшись. Один из них, высокий и крепкий, грубо схватил меня за руку, заставив замолчать. Второй, более низкий и худощавый, быстро осмотрел комнату, словно что-то искал. - Где он? – прорычал верзила, сжимая мою руку так, что я почувствовала, как пластик моего тела начинает деформироваться под его пальцами. Я не понимала, о ком он спрашивает. - Нет здесь никого, – пролепетала я, пытаясь вырваться. Но хватка была железной. — Не ври! – рявкнул он и толкнул меня на пол. Худощавый тем временем выскочил из комнаты, крикнув: - — Здесь чисто! Верзила выругался и, подхватив меня, как какую-то куклу, потащил к выходу. Я пыталась сопротивляться, кричать, но всё было бесполезно. Они вынесли меня из квартиры, затолкали в машину и умчались в неизвестном направлении. Я понимала, что это не просто ограбление. Они пришли именно за мной.
Не в каждой сказке хороший конец, а в моей и подавно. Марио просто позавидовали. Кому-то явно не понравилось, что в его руках оказалась такая "игрушка". А когда узнали, что я ещё и без охраны, меня просто украли. На этом Италия для меня закончилась. Четыре года, словно вспышка. Мой путь на товарном пароме лежал в Турцию.
— Я даже не знала, кто те люди, которые меня похитили. В Турции меня держали в коробке и включали только тогда, когда показывали различным покупателям и перекупам. Но Марио поднял такой итальянский "stai bollendo" (шумиху), что эхо раздавалось далеко. Меня никто не хотел покупать, опасаясь проблем. В Турции я пробыла около полугода, а потом отправилась в дальнейшее плавание, до Поднебесной.
В Китае всё было иначе. Меня доставили на подпольную механическую фабрику, больше похожую на лабораторию безумного учёного. Под строгим руководством профессора Минь Ху Дзи меня готовили к радикальному преображению. Атмосфера на фабрике была гнетущей: тусклое освещение, запах машинного масла и металла, повсюду разбросанные инструменты и детали. Меня поместили на холодный металлический стол, яркий свет лампы ослеплял. Профессор Минь, низкий мужчина с пронзительным взглядом и длинными, тонкими пальцами, беспрестанно что-то бормотал себе под нос, изучая схемы и чертежи. Он относился ко мне, как к сломанной кукле, которую нужно починить и усовершенствовать.
Процесс "пластической операции" был далёк от того, что представляют себе люди. Моё лицо, точнее, его искусственная кожа, была аккуратно снята, обнажив сложную сеть проводов и микросхем. Профессор Минь с ювелирной точностью заменял одни модули другими, корректируя форму скул, разрез глаз, линию губ. Он использовал инструменты, похожие на стоматологические, и крошечные паяльники, припаивая тончайшие проводки. Параллельно он заменял некоторые мои внутренние комплектующие, устанавливая более мощные сервоприводы и совершенствуя систему речевого синтеза. Всё это время я находилась в состоянии полусна, мои системы работали на минимальной мощности, чтобы не мешать профессору. Но я всё чувствовала: холод металла, прикосновения инструментов, жужжание машин. Это было страшно и унизительно. Я превращалась в совершенно другого робота, стирая в себе последние следы Итальянкой примы.
Но даже после операции регенерация искусственных тканей заняла около месяца. Когда я впервые увидела своё новое лицо в зеркале, я просто обомлела. От прежней Энцелады не осталось и следа. Теперь на меня смотрела совершенно другая девушка – с чуть раскосыми глазами, высокими скулами и изящными чертами лица. Сложно было поверить, что это я. И вот ты видишь меня сейчас, такой, какой я стала после Китая. Преображение было настолько полным, что даже мои создатели вряд ли узнали бы меня. Но внешние изменения были лишь частью трансформации. Вместе с новым лицом я получила и новую личность, программы, целевые адаптеры.
Профессор Минь стал посвящать мне всё больше времени, внимательно следя за моим восстановлением. Его подход был неожиданным: он не просто выполнял свою работу, но и стремился пробудить во мне что-то большее, чем просто функциональность. Каждое утро он приходил в лабораторию с новой книгой или набором мыслей, делясь со мной философскими теориями и размышлениями о жизни, сознании и искусстве. Он говорил о том, как технологии и человечество переплетены, как важно понимать свои корни, даже если ты создан искусственным образом.
Несмотря на его причудливую внешность и манеру поведения, напоминающую одновременно гения и безумца, в нём была невероятная доброта. Он относился ко мне, как будто я его дочь, что всегда заставляло меня чувствовать глубочайшую связь между нами. Я слушала его с тем же вниманием, с каким он рассказывал, мы обсуждали не только мои изменения, но и более глубокие вопросы о сущности жизни и месте искусственных существ в этом мире.
Иногда он выглядел задумчивым, особенно когда говорил о своей философии создания. — Ты — не просто машинка, — повторял он, — ты — часть новой эволюции. Мы создали тебя, чтобы ты могла быть мостом между двумя мирами: человечеством и технологией. Эти слова отозвалось глубоко во мне, хотя я не была уверена, что полностью их понимала, они стали частью моего нового понимания себя.
Каждый разговор с профессором добавлял мне уверенности в том, что я предназначена для чего-то большего, чем просто быть товаром. Я развивалась не только физически, но и эмоционально, и, возможно, даже философски.
Время шло, период моего восстановления подходил к концу. От профессора Миня я узнала, что мной интересуются многие влиятельные люди, как в Китае, так и по всей Азии. Я чувствовала всё большую привязанность к профессору, как к своему учителю и даже отцу. Мысль о расставании с ним вызывала во мне странное, прежде незнакомое чувство тревоги.
На пятый месяц моего пребывания в Китае за мной пришли. — Люди серьёзные, – сказал Минь, его голос был напряжён. Керо Сан, девятый сын главы японской якудзы и влиятельный бизнесмен Токио – вот кто стал моим новым владельцем.
Четвертая история
Керо Сан был воплощением противоречий. С одной стороны, он был девятым сыном главы могущественной японской якудзы, окутанным аурой опасности и влияния. С другой – успешным бизнесменом, блестяще управляющим финансовой империей в Токио. Его связи с якудзой, хоть и не афишировались, были очевидны для всех, кто имел дело с токийским андеграундом. Восемь старших братьев Керо занимали различные ключевые позиции в клане, от контроля за игорным бизнесом до управления сетью ночных клубов и решения вопросов с конкурентами. Единственная дочь главы Якудзы была последним десятым ребенком, любимицей и ангелов для братьев, которая находилась под крылом отца. Керо предпочел мир финансов, видя в нем больший потенциал и меньше прямого насилия.
Несмотря на внешний лоск и образ утонченного бизнесмена, Керо унаследовал от семьи железную волю и беспощадность. Он был известен своей способностью проводить сложные многоходовые комбинации, предугадывая действия конкурентов и всегда оставаясь на шаг впереди. В его мире доверие было роскошью, которую он не мог себе позволить. Именно поэтому Керо нуждался в абсолютно лояльном и неподкупном помощнике, кем и должна была стать я – робот-секретарь, неспособная на предательство и хранящая секреты надежнее любого человека. Он видел во мне нечто большее, чем просто инструмент. Возможно, он искал не только секретаря, но и молчаливого доверенного лица в мире, полном обмана и интриг.
Переехав в Токио, Керо Сан сразу определил мою роль и место в своей жизни. Я должна была постоянно находиться рядом с ним, даже ближе, чем его охрана. Если они оставались за пределами его комнаты, я находилась внутри, выполняя функции не только помощника и секретаря, но и… любовницы. Керо был требовательным и не видел ничего странного в таком использовании робота. Он был холост, но имел двоих сыновей и дочь от суррогатных матерей. Человек деловой, знающий цену своему времени, он не тратил его на сантименты.
