самом деле, хороший напиток! Я с новыми друзьями чувствовал себя превосходно, мы говорили обо всем, ах, если бы тут был он! Мой лучший друг! Он наверняка одобрил бы мои новые знакомства, и приятно провел бы время, ух!
Через неделю, мучимый похмельем, я явился домой, жена исчезла, и мне удалось поспать, но, когда я разлепил глаза, она была тут как тут! Говорила жена долго, как никогда в нашей с нею совместной жизни, мне было не до неё, только последние слова долетели до моей бедной головы.
— Ты меня не любишь! — воскликнула она.
— Я, тебя, чего? — помычал я.
— Ничтожество! — продолжение следовало длинным и для меня слишком путанным, с массой неизвестных слов, впервые услышанных мною от неё. Жена ушла, деньги быстро кончились, машина отошла к ней, вместо дома я жил теперь в узкой одно комнатке.
Вскоре мне пришлось работать, и это было безумно интересно, новые достойные люди: дядя Федор сутра мрачный, всё более светлевший с каждым выпитым стаканом; Максимыч, грубоватый, но в глубине тонкой души человек! Неординарный, по-своему эрудированный! Василь Андреич, немного чудаковатый, пьющий с трезвым взглядом на жизнь!
Так всё и шло, потихоньку, равномерными шлепками босых ног по голому полу, от кровати до крана, с работы на работу, от стакана до стакана и дальше, пока в один из воскресных дней проснувшись с похмелья, глотая холодную воду и выкуривая первую, самую приятную сигарету, я почувствовал, что что-то не так!
— Привет! — сказал он, и я вздрогнул, — ну и вонища у тебя тут!
— Это ты! — заплакал от радости я.
— Хм, кто же ещё?
— Я, я, я! — никак не удавалось выговорить мне.
— Болван ты! Стоило только оставить тебя одного! И вот результат! — он вздохнул, покачивая головой
— Будем начинать сначала! Начальство сказало, что это именно ты! Так что давай, одевайся, нужно серьёзно поговорить! А то в этом месте невозможно находиться. Бутылки, помойное ведро с плесенью, не мытая сто лет тарелка, идём!
Мы вышли, на улице солнце светило ясно, навстречу шел дядя Фёдор.
— Привет! — мы пожали друг другу руки.
— Ну, что, пивка? Как дошел-то ты? Болтался как сосиска! — он рассмеялся. — Пошли опохмелимся?!
Я приоткрыл рот, и тут шепнул он!
— Мне некогда, извини!
— Что это с тобой, заболел что ли?
— Пока! — бросил я, — всё нормально!
— Ну, ты даёшь! — сокрушался дядя Фёдор.
Я пошёл в парк, на лавочке было приятно курить.
— Неужели ты не можешь чего-нибудь сочинить? Стихи, это так просто! Как один из моих коллег: выткался над озером…
— Каким к черту озером, кто на фиг выткался?
— Э-эх! — выдохнул он, — может, проза?!
— Брось, дружище, я безнадёжен! — вырвалось у меня.
— А, ну-ка! — воскликнул он, — и как это я не заметил! Ты рисовал на уроках?!
— Ну, — выдавил я.
— И, ведь, получалось! Господи как это я?
— Да что там ещё было делать?
— Так! — возбуждённо шепнул он, — ты вчера получил зарплату, у тебя рублей четыреста, идем за покупками!
Мы купили бумагу, карандашей и красок.
— Так, сто рублей у нас осталось! — считал он, — это маловато, пока хватит!
— Да, — соглашался морщась я, глядя на скромный пакет, где самой внушительной покупкой был ворох бумаги. Мы рисовали и пейзажи, и портреты, и даже натюрморты, он вздыхал и говорил всегда одну фразу:
— Не то, нет даже и проблеска.
День шел за днём, я как бирюк, сидел в квартире, рисуя всякую всячину, тоска обуяла меня, и было так грустно!
— Может, снова займёмся женщинами? — предложил я.
— Хватит! — отрезал он, — это мы уже проходили! Лучше попробуй какой-нибудь андеграунд: квадрат, шар, треугольник, бесконечность, что-то из фантастики, ну вообрази!
— Эх, а я так мечтал о встрече с тобой, а ты совсем другой! — говорил я ему.
— И ты тоже! — парировал он. — Не отвлекайся, пиши!
— Пиши! — передразнил я, — слушай, нужно выпить, я устал, сколько можно! Рисовать и рисовать! Надоело!
— Ну! — протяжно начал он, закончив совсем неожиданно: «Ладно!»
Бутылка водки, купленная внизу в ларьке, согревала сердце, я нёс её за пазухой.
— В пакет положи! — советовал он.
— Зачем?
— Ладно, иди, объясняй тебе мелочи!
— А ты не объясняй!
— Эх, ну, может, какая-нибудь профессия, что-нибудь эдакое!
— Брось! — советовал я.
— Ладно, ох, это опять кто-то из твоих друзей! — он увидел Василь Адреича, спешивщего мне навстречу, — поздоровайся и уходи, выпьешь сам!
— Ну уж нет! — отрезал я, — я не одиночка!
Мы с Василь Андреичем поднялись ко мне. Выпили. Закусили. Закурили.
— Что это у тебя? — Андреич шуршал листами с моими рисунками, сваленными в кучу на углу стола, — надо же! сам рисовал?
— Угу! — ответил я, пережёвывая огурец.
— Молодец!
— Другие так не считают!
— Всё равно, хорошо! Я же говорю, это вещь! — он указал на бутылку, — много хороших людей губит.
— Да! — согласился я, пристально на неё глядя.
— Вот я, тоже, стихи раньше писал, и какие! В стенгазете печатали! Говорили: молодец! Да, были времена! — выдохнул Василь Андреич, опорожнив очередной стакан, — ладно, пойду, надо до дочки заскочить.
Мы попрощались, и я вновь остался с ним наедине, он молчал, тогда заговорил я:
— Что ты мучаешься, ну не тот я!
— Начальство ошибиться не может! — возразил он, — подумаем, есть кое-какие мысли, спи, завтра пойдем, созрела идея!
— Нет, я порисую.
— Хватит! С этим всё!
— Да ты отдыхай, я сам! — пробурчал я.
Карандаш немного дрожал, я, словно бы слился с ним, отвлёкся от всего совершенно, это было похоже на что-то, на что-то, ни на что! Я рисовал, рука двигалась произвольно, краски ложились легко, чуть-чуть касаясь бумаги. Так не было никогда, что-то будоражило меня изнутри, и это был не он, он спал. Я уже протрезвел, две выкуренные пачки смятые лежали на столе, недопитый чай стыл в стакане, я был возбужден. Будильник показывал три часа пополуночи, последний штрих, всё — готово!
— Эй ты, — позвал я, — проснись!
— Ть, — цокнул он, — чего тебе?
— Да вот, нарисовал…
Он долго молчал, сглатывая слюну и медленно моргая заспанными глазами. «Ух-тыш!» — прошептал он, — не ожидал!
— Не знаю, как вышло…- у меня не было слюны, сухо и пришлось глотнуть чаю: холодного, горьковатого, вязкого. Сигареты закончились.
— Шедеврально, нужен холст, найдем денег, обязательно, где угодно, как угодно! Я всегда знал, видишь, — шептал он в восторге.
— А ну-ка, великолепно!
— Да, очень похоже, прямо хоть!
— Хоть! Тебе бы только хоть! — он улыбнулся, впервые со второго прихода ко мне в голову. Я радовался и готов был говорить с ним бесконечно, мы и говорили, не замечая наступившего утра, любуясь рисунком свежей бутылки «Столичной», наполовину опорожненной с кусочком колбаски на грязной тарелке, и пустым, лежащим на гранённом боку стаканом.
И этот бессмертный
Поздно кричать: где ты? Всё известно! Ветер на своих крыльях принёс демонов гор, и я понял — что с ними брат! Прохладный воздух в высоте, холоден и мягок, как пальцы смерти. Смешно проскакивать сквозь ворохи туч, но как плох этот смех! Орлы сторожко спускаются ниже, к вершинам в оковах из льда. Пейзаж поразительно необъятен, холодные души проморожены до адского пламени, в полёте безысходны, стремительны в желании ничего.
Пора возвращаться! Впечатления разделить ни с кем, сказать что-нибудь никому; тоску обидеть безразличием. Пригласить ветер к столу и угостить его водкой. Танец во сне окончен!
Можно открыть глаза, а ты приоткрой! Тогда увидишь белесую стену грез, о которых никто не мечтал и не помечтает. Увидишь — и лучше молчать.
Всплеск волос — волосы из воды или льда, тело из снега и облаков. Дай ей немного тепла и своих красок, и вы станете одинаковы! Так как никого рядом нет, значит, вы совершенны! И влюблены! Она нежна до прозрачности движений, выдуманная девушка. Белые густые волосы, спадающие на плечи, локоны достают ягодиц. Она плачет внутрь — слёзы вместо крови. Неуязвима. Под твоей защитой.
Ты смотришь в прорези шлема на средневековые улицы, где идет бой. Щит тяжёл, меч смертоносен. Ты — должен остаться один. Рыцарские доспехи как лед. Каменная мостовая как луг, цветы камней как тюльпаны. Война как жизнь, жизнь как смерть, смерть словно бессмертие.
Белые волосы из льда ломаются, тепло и цвет уходят, я разбираю веник, мастерю ей новые локоны, чтобы они были такими же — покрываю их инеем. Они — лучше! Она — прекрасней! Отсылаю её в свой далекий замок — пусть ждет меня из похода! Лечу в горы, где ждут братья! Мы носимся по скалам, рвем в клочья облака, умираем и рождаемся, каждый день.
Я возвращаюсь к ней, в замке есть мой соперник. Он также любит её. Мы должны решить всё в поединке. Я готов за неё умереть! Он готов помочь мне умереть за неё! Двуручные мечи скрещены, мы начинаем высекать искры.
Вот уже сто раз, кончается всё ударом в мою грудь, и я умираю, истекая кровью. Умираю ровно полтора часа; успеваю, как всегда, отогнать ворона — он всё равно потом расклюёт мне лицо.
И вот я упал, лежу, прилетел ворон и медленно подбирается. Мне удаётся метнуть камень в него, в этот раз я взял камень потяжелее и, кажется, попал в ворона!
Она, как обычно, приходит красивая, и говорит то же самое.
— Я люблю тебя, а не его! Поэтому буду повторять ваш бой до тех пор, пока ты не победишь!
— Странно! -я заметил, что мой камень придавил ворона, и тот никак не может выбраться из-под него, — сегодня как-то всё иначе!
— Что именно?
— Хотя бы то, что ты никогда не говорила: «что именно?»
— Я придумал тебя! — добавил я, — и приказываю тебе больше не приходить, это жестоко! Не будь так эгоистична, что у меня других дел нет, кроме как умирать?!
— Я не хочу, чтобы ты умирал! Я хочу, чтобы умер он!
— Ну и славный же вы народ — женщины! Обязательно, чтобы кто-то умер!
— Но я тебя люблю!
— Ещё бы не любила! Я же тебя придумал!
— Не хотела тебя огорчать, но меня придумал не ты!
— Что?! А кто? — удивился я.
— Тот же, кто придумал тебя!
— Не может этого быть! — возмутился я, приподняв туловище, ворон, копошащийся под камнем, затих. Я готов был держать пари, что он сдох!
— Кто дал тебе красок и тепла? А? Кто сделал тебе волосы из веников и инея? Когда сломались ледышки, так кто и ледышки-то сделал?
— Просто, тот, кто придумал нас, дал тебе много, мне мало, у тебя было лишнее, ты увидел, что у меня ничего нет, и дал немного!
— Немного! — вскричал я, вскочив на ноги.
— И вот она, женская благодарность! Оказывается это — немного!
Иди отсюда! Чтоб духу твоего здесь больше не было! Не мешай мне спокойно умереть! Поняла? — я легонько толкнул её в сторону замка, а сам, улегшись на своё место, помассировал рану, кровь сегодня текла как-то медленно.
— Но я не хочу уходить! — заплакала она кровью. Это я сделал, чтобы в венах у неё текли слёзы, а кровь, куда было девать? Пришлось поместить вместо слёз.
— Я не хочу умирать! Но умираю же! — начал гневиться я. — И ты будь терпимой! Уходи!
— Нет! — топнула она ногой, вытирая разбухшей губкой кровавые слёзы.
— Во-первых: не плачь! Во-вторых: у тебя упал один веник, а с другого осыпался иней! Ты скверно выглядишь! — сказал я, вздохнув, ворон издох, без него было как-то скучно! Он с таким наслаждением выклевывал мне глаза, что я радовался за него, как ребёнок, чисто, без задних мыслей — пусть птичка кушает!
Вдруг появился мой соперник, он шёл медленно на фоне угрюмых башен замка. Если она будет выглядеть так плохо, он откажется от неё! Я срочно лишил её возможности плакать: вывел кровь к мочевому пузырю, и она побежала в кустики.Затем, не дрогнув, достал из груди своё сердце, оно что-то слишком бодро тикало.
— Наверное, ещё целый час жить! — подумал я, открыл крышку на сердце. Секундная стрелка бегала, красной черты не было на циферблате! Я — ранен! Буду жить! О господи! Этого только не хватало!
— Что с тобой? — обеспокоился мой соперник.
— Я ранен и буду жить! — вздохнул я.
— Извини, я чуть промазал.
— Может быть, ты меня добьёшь? — с надеждой в голосе спросил я.
— Ты что! Разве можно!
— Ещё как! — почти предвкушал я.
— Нет! И не будем об этом! Я вообще, решил, больше не убивать тебя за неё! Ты согласен меня убить за неё?
— Что? -возмутился я — ладно умереть! Но убить за неё?! Нет!
— Почему? Что-то случилось?
— Ты знаешь, что она мне сказала?! Что её придумал не я, а тот, кто придумал меня!
— Она права!
— Неужели? — рассмеялся я.
— Да! Вас придумал я!
— Ть! — осёкся я, и продолжил сокрушённо: Зачем ты это сделал?
— Я хотел себе любимую женщину!
— С женщиной понятно, а я причём?
— Для пущего интереса, я спасаю ее от тебя, и мы…
— И мы, и мы! — я нервно вышагивал, вертя в руках своё сердце, затем в сердцах швырнул его в сторону.
— Что ты сделал! — закричал в испуге он.
— Ты же теперь будешь бессердечным!
— Бессердечным так бессердечным! — топнул ногой я и подошёл к бедняге-ворону. Он уже начал застывать, чёрные шарики глаз покрылись плёнкой.
Она возвращалась из кустиков, нагнувшись, что-то подобрала и пустилась бегом ко мне.
— Твоё сердце! Твоё сердце! — кричала она надрывно, — ты отдал его мне?
— Ничего я не отдавал! — возразил я, — я его бросил, швырнул!
— К моим ногам! — радостно завизжала она.
— К каким ногам?!
— К моим! Я его, конечно, подняла, и теперь твоё сердце принадлежит мне!
— Если оно так тебе необходимо, забирай!
— Ты отдаёшь ей своё сердце? Ты знаешь, что это значит? — вмешался мой соперник.
— Ничего!
— Как же ты будешь умирать, ведь бессердечные бессмертны!
Об этом я не подумал, а теперь было поздно это делать. Я оторвался от земли и полетел!Вначале было приятно подниматься в высоту, но я ещё не догадывался, как страшно будет падать. Вскоре это произошло, минуты наслаждения подъёмом оказались секундами самого жуткого падения с тех пор, как упал Икар.
Земля была уже перед моим носом, и я зажмурил глаза, замер в бесчувствии, очнулся от того, что по-прежнему летел, открыв глаза, увидел темноту, проносящуюся мимо, и понял, что лечу сквозь всю Землю!
Однако ошибся! Ударившись обо что-то мягкое, но достаточное препятствие для моего полного торможения. Мало-помалу я стал различать предметы вокруг.
Был какой-то коридор, путь по нему был долгим. Я, то карабкался вверх, то скатывался вниз по ледяной горке с шипами камней в самом конце. К первой просторной комнате я добрался ушибленным и сердитым. Всё озарилось, теперь мои глаза видели чьи-то портреты на стенах, облицованных чёрным мрамором. Плиты напротив дрогнули, из образовавшегося проёма вышла девушка в чёрном, с чёрными волосами до пояса и чёрными глазами. Она, не замечая меня, присела на вдруг появившийся диван, достала зеркальце и стала в него смотреть, совсем как обычная девушка. Но я угадал её! Красивую и молодую, пригожую и статную, недоступную, но единственную, которую дождёшься даже если не будешь ждать.
Она изменилась с последней нашей встречи, сейчас ей было трудно предположить, что я рядом, ведь в её рабочих графиках сегодня был выходной.
Она сморщилась, ещё раз пристально вгляделась в зеркальце и повернула своё, теперь уже страшное сморщенное лицо ко мне.
— Да она же старуха! — пронеслось в моей голове.
— Что ты здесь делаешь?! — сказала она, и я поднял на неё свои бессердечные глаза, передо мной вновь была прекрасная девушка.
Через неделю, мучимый похмельем, я явился домой, жена исчезла, и мне удалось поспать, но, когда я разлепил глаза, она была тут как тут! Говорила жена долго, как никогда в нашей с нею совместной жизни, мне было не до неё, только последние слова долетели до моей бедной головы.
— Ты меня не любишь! — воскликнула она.
— Я, тебя, чего? — помычал я.
— Ничтожество! — продолжение следовало длинным и для меня слишком путанным, с массой неизвестных слов, впервые услышанных мною от неё. Жена ушла, деньги быстро кончились, машина отошла к ней, вместо дома я жил теперь в узкой одно комнатке.
Вскоре мне пришлось работать, и это было безумно интересно, новые достойные люди: дядя Федор сутра мрачный, всё более светлевший с каждым выпитым стаканом; Максимыч, грубоватый, но в глубине тонкой души человек! Неординарный, по-своему эрудированный! Василь Андреич, немного чудаковатый, пьющий с трезвым взглядом на жизнь!
Так всё и шло, потихоньку, равномерными шлепками босых ног по голому полу, от кровати до крана, с работы на работу, от стакана до стакана и дальше, пока в один из воскресных дней проснувшись с похмелья, глотая холодную воду и выкуривая первую, самую приятную сигарету, я почувствовал, что что-то не так!
— Привет! — сказал он, и я вздрогнул, — ну и вонища у тебя тут!
— Это ты! — заплакал от радости я.
— Хм, кто же ещё?
— Я, я, я! — никак не удавалось выговорить мне.
— Болван ты! Стоило только оставить тебя одного! И вот результат! — он вздохнул, покачивая головой
— Будем начинать сначала! Начальство сказало, что это именно ты! Так что давай, одевайся, нужно серьёзно поговорить! А то в этом месте невозможно находиться. Бутылки, помойное ведро с плесенью, не мытая сто лет тарелка, идём!
Мы вышли, на улице солнце светило ясно, навстречу шел дядя Фёдор.
— Привет! — мы пожали друг другу руки.
— Ну, что, пивка? Как дошел-то ты? Болтался как сосиска! — он рассмеялся. — Пошли опохмелимся?!
Я приоткрыл рот, и тут шепнул он!
— Мне некогда, извини!
— Что это с тобой, заболел что ли?
— Пока! — бросил я, — всё нормально!
— Ну, ты даёшь! — сокрушался дядя Фёдор.
Я пошёл в парк, на лавочке было приятно курить.
— Неужели ты не можешь чего-нибудь сочинить? Стихи, это так просто! Как один из моих коллег: выткался над озером…
— Каким к черту озером, кто на фиг выткался?
— Э-эх! — выдохнул он, — может, проза?!
— Брось, дружище, я безнадёжен! — вырвалось у меня.
— А, ну-ка! — воскликнул он, — и как это я не заметил! Ты рисовал на уроках?!
— Ну, — выдавил я.
— И, ведь, получалось! Господи как это я?
— Да что там ещё было делать?
— Так! — возбуждённо шепнул он, — ты вчера получил зарплату, у тебя рублей четыреста, идем за покупками!
Мы купили бумагу, карандашей и красок.
— Так, сто рублей у нас осталось! — считал он, — это маловато, пока хватит!
— Да, — соглашался морщась я, глядя на скромный пакет, где самой внушительной покупкой был ворох бумаги. Мы рисовали и пейзажи, и портреты, и даже натюрморты, он вздыхал и говорил всегда одну фразу:
— Не то, нет даже и проблеска.
День шел за днём, я как бирюк, сидел в квартире, рисуя всякую всячину, тоска обуяла меня, и было так грустно!
— Может, снова займёмся женщинами? — предложил я.
— Хватит! — отрезал он, — это мы уже проходили! Лучше попробуй какой-нибудь андеграунд: квадрат, шар, треугольник, бесконечность, что-то из фантастики, ну вообрази!
— Эх, а я так мечтал о встрече с тобой, а ты совсем другой! — говорил я ему.
— И ты тоже! — парировал он. — Не отвлекайся, пиши!
— Пиши! — передразнил я, — слушай, нужно выпить, я устал, сколько можно! Рисовать и рисовать! Надоело!
— Ну! — протяжно начал он, закончив совсем неожиданно: «Ладно!»
Бутылка водки, купленная внизу в ларьке, согревала сердце, я нёс её за пазухой.
— В пакет положи! — советовал он.
— Зачем?
— Ладно, иди, объясняй тебе мелочи!
— А ты не объясняй!
— Эх, ну, может, какая-нибудь профессия, что-нибудь эдакое!
— Брось! — советовал я.
— Ладно, ох, это опять кто-то из твоих друзей! — он увидел Василь Адреича, спешивщего мне навстречу, — поздоровайся и уходи, выпьешь сам!
— Ну уж нет! — отрезал я, — я не одиночка!
Мы с Василь Андреичем поднялись ко мне. Выпили. Закусили. Закурили.
— Что это у тебя? — Андреич шуршал листами с моими рисунками, сваленными в кучу на углу стола, — надо же! сам рисовал?
— Угу! — ответил я, пережёвывая огурец.
— Молодец!
— Другие так не считают!
— Всё равно, хорошо! Я же говорю, это вещь! — он указал на бутылку, — много хороших людей губит.
— Да! — согласился я, пристально на неё глядя.
— Вот я, тоже, стихи раньше писал, и какие! В стенгазете печатали! Говорили: молодец! Да, были времена! — выдохнул Василь Андреич, опорожнив очередной стакан, — ладно, пойду, надо до дочки заскочить.
Мы попрощались, и я вновь остался с ним наедине, он молчал, тогда заговорил я:
— Что ты мучаешься, ну не тот я!
— Начальство ошибиться не может! — возразил он, — подумаем, есть кое-какие мысли, спи, завтра пойдем, созрела идея!
— Нет, я порисую.
— Хватит! С этим всё!
— Да ты отдыхай, я сам! — пробурчал я.
Карандаш немного дрожал, я, словно бы слился с ним, отвлёкся от всего совершенно, это было похоже на что-то, на что-то, ни на что! Я рисовал, рука двигалась произвольно, краски ложились легко, чуть-чуть касаясь бумаги. Так не было никогда, что-то будоражило меня изнутри, и это был не он, он спал. Я уже протрезвел, две выкуренные пачки смятые лежали на столе, недопитый чай стыл в стакане, я был возбужден. Будильник показывал три часа пополуночи, последний штрих, всё — готово!
— Эй ты, — позвал я, — проснись!
— Ть, — цокнул он, — чего тебе?
— Да вот, нарисовал…
Он долго молчал, сглатывая слюну и медленно моргая заспанными глазами. «Ух-тыш!» — прошептал он, — не ожидал!
— Не знаю, как вышло…- у меня не было слюны, сухо и пришлось глотнуть чаю: холодного, горьковатого, вязкого. Сигареты закончились.
— Шедеврально, нужен холст, найдем денег, обязательно, где угодно, как угодно! Я всегда знал, видишь, — шептал он в восторге.
— А ну-ка, великолепно!
— Да, очень похоже, прямо хоть!
— Хоть! Тебе бы только хоть! — он улыбнулся, впервые со второго прихода ко мне в голову. Я радовался и готов был говорить с ним бесконечно, мы и говорили, не замечая наступившего утра, любуясь рисунком свежей бутылки «Столичной», наполовину опорожненной с кусочком колбаски на грязной тарелке, и пустым, лежащим на гранённом боку стаканом.
Прода от 05.08.2026, 08:10
И этот бессмертный
Поздно кричать: где ты? Всё известно! Ветер на своих крыльях принёс демонов гор, и я понял — что с ними брат! Прохладный воздух в высоте, холоден и мягок, как пальцы смерти. Смешно проскакивать сквозь ворохи туч, но как плох этот смех! Орлы сторожко спускаются ниже, к вершинам в оковах из льда. Пейзаж поразительно необъятен, холодные души проморожены до адского пламени, в полёте безысходны, стремительны в желании ничего.
Пора возвращаться! Впечатления разделить ни с кем, сказать что-нибудь никому; тоску обидеть безразличием. Пригласить ветер к столу и угостить его водкой. Танец во сне окончен!
Можно открыть глаза, а ты приоткрой! Тогда увидишь белесую стену грез, о которых никто не мечтал и не помечтает. Увидишь — и лучше молчать.
Всплеск волос — волосы из воды или льда, тело из снега и облаков. Дай ей немного тепла и своих красок, и вы станете одинаковы! Так как никого рядом нет, значит, вы совершенны! И влюблены! Она нежна до прозрачности движений, выдуманная девушка. Белые густые волосы, спадающие на плечи, локоны достают ягодиц. Она плачет внутрь — слёзы вместо крови. Неуязвима. Под твоей защитой.
Ты смотришь в прорези шлема на средневековые улицы, где идет бой. Щит тяжёл, меч смертоносен. Ты — должен остаться один. Рыцарские доспехи как лед. Каменная мостовая как луг, цветы камней как тюльпаны. Война как жизнь, жизнь как смерть, смерть словно бессмертие.
Белые волосы из льда ломаются, тепло и цвет уходят, я разбираю веник, мастерю ей новые локоны, чтобы они были такими же — покрываю их инеем. Они — лучше! Она — прекрасней! Отсылаю её в свой далекий замок — пусть ждет меня из похода! Лечу в горы, где ждут братья! Мы носимся по скалам, рвем в клочья облака, умираем и рождаемся, каждый день.
Я возвращаюсь к ней, в замке есть мой соперник. Он также любит её. Мы должны решить всё в поединке. Я готов за неё умереть! Он готов помочь мне умереть за неё! Двуручные мечи скрещены, мы начинаем высекать искры.
Вот уже сто раз, кончается всё ударом в мою грудь, и я умираю, истекая кровью. Умираю ровно полтора часа; успеваю, как всегда, отогнать ворона — он всё равно потом расклюёт мне лицо.
И вот я упал, лежу, прилетел ворон и медленно подбирается. Мне удаётся метнуть камень в него, в этот раз я взял камень потяжелее и, кажется, попал в ворона!
Она, как обычно, приходит красивая, и говорит то же самое.
— Я люблю тебя, а не его! Поэтому буду повторять ваш бой до тех пор, пока ты не победишь!
— Странно! -я заметил, что мой камень придавил ворона, и тот никак не может выбраться из-под него, — сегодня как-то всё иначе!
— Что именно?
— Хотя бы то, что ты никогда не говорила: «что именно?»
— Я придумал тебя! — добавил я, — и приказываю тебе больше не приходить, это жестоко! Не будь так эгоистична, что у меня других дел нет, кроме как умирать?!
— Я не хочу, чтобы ты умирал! Я хочу, чтобы умер он!
— Ну и славный же вы народ — женщины! Обязательно, чтобы кто-то умер!
— Но я тебя люблю!
— Ещё бы не любила! Я же тебя придумал!
— Не хотела тебя огорчать, но меня придумал не ты!
— Что?! А кто? — удивился я.
— Тот же, кто придумал тебя!
— Не может этого быть! — возмутился я, приподняв туловище, ворон, копошащийся под камнем, затих. Я готов был держать пари, что он сдох!
— Кто дал тебе красок и тепла? А? Кто сделал тебе волосы из веников и инея? Когда сломались ледышки, так кто и ледышки-то сделал?
— Просто, тот, кто придумал нас, дал тебе много, мне мало, у тебя было лишнее, ты увидел, что у меня ничего нет, и дал немного!
— Немного! — вскричал я, вскочив на ноги.
— И вот она, женская благодарность! Оказывается это — немного!
Иди отсюда! Чтоб духу твоего здесь больше не было! Не мешай мне спокойно умереть! Поняла? — я легонько толкнул её в сторону замка, а сам, улегшись на своё место, помассировал рану, кровь сегодня текла как-то медленно.
— Но я не хочу уходить! — заплакала она кровью. Это я сделал, чтобы в венах у неё текли слёзы, а кровь, куда было девать? Пришлось поместить вместо слёз.
— Я не хочу умирать! Но умираю же! — начал гневиться я. — И ты будь терпимой! Уходи!
— Нет! — топнула она ногой, вытирая разбухшей губкой кровавые слёзы.
— Во-первых: не плачь! Во-вторых: у тебя упал один веник, а с другого осыпался иней! Ты скверно выглядишь! — сказал я, вздохнув, ворон издох, без него было как-то скучно! Он с таким наслаждением выклевывал мне глаза, что я радовался за него, как ребёнок, чисто, без задних мыслей — пусть птичка кушает!
Вдруг появился мой соперник, он шёл медленно на фоне угрюмых башен замка. Если она будет выглядеть так плохо, он откажется от неё! Я срочно лишил её возможности плакать: вывел кровь к мочевому пузырю, и она побежала в кустики.Затем, не дрогнув, достал из груди своё сердце, оно что-то слишком бодро тикало.
— Наверное, ещё целый час жить! — подумал я, открыл крышку на сердце. Секундная стрелка бегала, красной черты не было на циферблате! Я — ранен! Буду жить! О господи! Этого только не хватало!
— Что с тобой? — обеспокоился мой соперник.
— Я ранен и буду жить! — вздохнул я.
— Извини, я чуть промазал.
— Может быть, ты меня добьёшь? — с надеждой в голосе спросил я.
— Ты что! Разве можно!
— Ещё как! — почти предвкушал я.
— Нет! И не будем об этом! Я вообще, решил, больше не убивать тебя за неё! Ты согласен меня убить за неё?
— Что? -возмутился я — ладно умереть! Но убить за неё?! Нет!
— Почему? Что-то случилось?
— Ты знаешь, что она мне сказала?! Что её придумал не я, а тот, кто придумал меня!
— Она права!
— Неужели? — рассмеялся я.
— Да! Вас придумал я!
— Ть! — осёкся я, и продолжил сокрушённо: Зачем ты это сделал?
— Я хотел себе любимую женщину!
— С женщиной понятно, а я причём?
— Для пущего интереса, я спасаю ее от тебя, и мы…
— И мы, и мы! — я нервно вышагивал, вертя в руках своё сердце, затем в сердцах швырнул его в сторону.
— Что ты сделал! — закричал в испуге он.
— Ты же теперь будешь бессердечным!
— Бессердечным так бессердечным! — топнул ногой я и подошёл к бедняге-ворону. Он уже начал застывать, чёрные шарики глаз покрылись плёнкой.
Она возвращалась из кустиков, нагнувшись, что-то подобрала и пустилась бегом ко мне.
— Твоё сердце! Твоё сердце! — кричала она надрывно, — ты отдал его мне?
— Ничего я не отдавал! — возразил я, — я его бросил, швырнул!
— К моим ногам! — радостно завизжала она.
— К каким ногам?!
— К моим! Я его, конечно, подняла, и теперь твоё сердце принадлежит мне!
— Если оно так тебе необходимо, забирай!
— Ты отдаёшь ей своё сердце? Ты знаешь, что это значит? — вмешался мой соперник.
— Ничего!
— Как же ты будешь умирать, ведь бессердечные бессмертны!
Об этом я не подумал, а теперь было поздно это делать. Я оторвался от земли и полетел!Вначале было приятно подниматься в высоту, но я ещё не догадывался, как страшно будет падать. Вскоре это произошло, минуты наслаждения подъёмом оказались секундами самого жуткого падения с тех пор, как упал Икар.
Земля была уже перед моим носом, и я зажмурил глаза, замер в бесчувствии, очнулся от того, что по-прежнему летел, открыв глаза, увидел темноту, проносящуюся мимо, и понял, что лечу сквозь всю Землю!
Однако ошибся! Ударившись обо что-то мягкое, но достаточное препятствие для моего полного торможения. Мало-помалу я стал различать предметы вокруг.
Был какой-то коридор, путь по нему был долгим. Я, то карабкался вверх, то скатывался вниз по ледяной горке с шипами камней в самом конце. К первой просторной комнате я добрался ушибленным и сердитым. Всё озарилось, теперь мои глаза видели чьи-то портреты на стенах, облицованных чёрным мрамором. Плиты напротив дрогнули, из образовавшегося проёма вышла девушка в чёрном, с чёрными волосами до пояса и чёрными глазами. Она, не замечая меня, присела на вдруг появившийся диван, достала зеркальце и стала в него смотреть, совсем как обычная девушка. Но я угадал её! Красивую и молодую, пригожую и статную, недоступную, но единственную, которую дождёшься даже если не будешь ждать.
Она изменилась с последней нашей встречи, сейчас ей было трудно предположить, что я рядом, ведь в её рабочих графиках сегодня был выходной.
Она сморщилась, ещё раз пристально вгляделась в зеркальце и повернула своё, теперь уже страшное сморщенное лицо ко мне.
— Да она же старуха! — пронеслось в моей голове.
— Что ты здесь делаешь?! — сказала она, и я поднял на неё свои бессердечные глаза, передо мной вновь была прекрасная девушка.
