Алекс Акимото
Потерянные матери
загубленные души
Лучший способ отомстить,- не быть похожим
на того, кто причинил зло
- Марк Аврелий
Молодая листва, шумевшая над моей головой, каким-то чудесным образом успокаивала меня. Наверное, всегда так происходит, когда с возрастом человек больше и чаще задумывается, правильно ли поступил, а мог ли поступить иначе, не дал ли слабину когда-то или там то…
Я лежал в сочной, сладко-пахнущей весенней траве, среди безбрежного моря жёлтых одуванчиков, подставив лучам тёплого майского солнца своё смуглое лицо взрослого мужчины, которому перевалило далеко за 40 .
Шум листвы был похож на шум морского прибоя, вот только вместо чаек где-то в бездонной лазури неба заливался отчаянной и радостной трелью жаворонок, так же как в моём суровом, трудном, часто битом и голодном, но в таком ярком и счастливом детстве. Детство вспоминается часто, когда смотрю на моего сынишку, деловито шлепающего лопаткой по кучке сырого песка, сооружающего очередную пирамидку, удобно умостившегося под ярким полуденным солнцем на детской площадке коттеджного посёлка в Подмосковье.
Жизнь в столице не доставляет мне непередаваемого ощущения тепла и уюта, который особенно чувствуется в зимние морозные вечера у жаркого камина, весело облизывающего пламенем ароматные берёзовые поленья… В доме, где сразу оживает дух уюта, покоя, всего того, чего не хватало мне и таким же детям, как я, в те далёкие и такие близкие годы на пути к «светлому будущему».
В период социалистического застоя в реальности проблеме детства внимания не уделялось. Нас окружали кумачовые лозунги, призывы, клятвы, абсолютно лишённые смысла, а потому люди просто жили и выживали как могли, лицемеря и поддакивая партии, правительству, обкому и даже участковому—лишь бы отстали.
Предметом педагогического воздействия были ремень, угол, коленки на горохе и оторванные уши в кабинете директора школы. Моё детство было таким же, как у большинства детей того времени и поколения. Часто был бит за провинности, придуманные отчимом. А еду нередко приходилось добывать кражей соседских кур, рыбалкой и, конечно же, «промыслом» в колхозных садах и полях.
Когда мне ещё не было и четырёх лет, мама с отчимом перевезли меня из Москвы в маленький дом на побережье Чёрного моря. В том доме было всего две маленькие комнатушки и кухня с низким потолком. И без того маленькую кухню наполовину занимала печь, и в ней мама пекла самый вкусный в мире хлеб, заполнявший своим ароматом всю округу.
Мама очень редко говорила мне добрые слова и даже как-то стеснялась меня, особенно в присутствии посторонних…
Она вдруг становилась подчёркнуто строгой и не говорила добрых слов, какие обычно говорят мамы своим сыновьям. Помню себя очень рано. Не так чтобы всё, но воспоминания некоторых моментов искренне удивляли моих немногочисленных родственников. Когда в семье, в которой я жил, появилась вечно орущая сестрёнка Ленка, начались и мои злоключения! У людей, среди которых я жил, был чужим и не могу назвать их своими близкими или своей семьёй…
Мне шёл пятый год. В таком нежном возрасте я уже самостоятельно ходил в детский сад к моей любимой нянечке, кореянке тёте Тане…
Тётя Таня навсегда осталась в моём сердце человеком, излившим на меня такой поток заботы, ласки и любви, что за полвека мне так и не удалось встретить такого же искреннего, бескорыстного, доброго и надёжного человека, как тётя Таня. Всей своей детской израненной душой я тянулся к этой маленькой, худенькой, с толстой блестящей косой и всегда добрыми глазами-щелочками, излучающими ничем неизмеримую доброту и тепло ко всему миру и ко мне.
Мой сад
Однажды ранним утром я вскочил по малой нужде и влез в первую подвернувшуюся обувь, стоявшую у порога при входе. Это были мамкины резиновые сапоги, которые своими холодными и сырыми голенищами упёрлись мне между ног…
Вот так, в трусах и мамкиных огромных сапогах выскочил во двор, волоча сапогами по земле, завернул за угол дома и с закрытыми глазами пустил тёплую струю на колесо лисапеда, прислонённого к стене дома отчимом Петром.
Продолжая своё «мокрое дело», сквозь дрему я услышал удивительно красивый аромат, наполнивший утреннюю тишину, щекоча мой нос, словно мёдом пропитавшего воздух.
Эти божественные тишина и запах нарушались монотонным многоголосием пчелиных крыльев. Открыв глаза, я увидел над собой огромное бело-розовое облако цветов вишнёвого сада, растаявшего в бездонной глубине звенящего весеннего неба, без единого облачка…
От удара по голове я отлетел на лисапед отчима Петра! Гулко ударился лицом об сиденье, и кровь хлынула по моему лицу и груди из разбитых губ. Вскочив, и что есть сил, насколько позволяли огромные мамкины сапоги, рванул в дом!
Пулей нырнул под кровать, сотрясаясь от страха, размазывая по лицу кровь и градом льющиеся из глаз слёзы. В голове пронеслось: опять будет бить… Дверь в комнату открылась, на пороге показались босые ноги отчима.
—Я тебя, выблядка черножопого, научу уважать русские традиции! Ишь ты, сучонок, повадился ссать на мой велик…Ещё раз, и пеняй на себя, мразь черножопая…
Дверь закрылась, послышались тяжелые удаляющиеся шаги отчима. Через какое-то непродолжительное время дверь снова открылась, и я в ужасе пополз в дальний угол под кроватью, продолжая оставаться в одном мамкином сапоге. Второй я потерял по дороге, улепётывая от отчима.
—Выходи. Не бойся. Он ушел на работу,—сказала мама…
Натянув старые, штопанные-перештопанные колготки, старенькую, пахнущую сырым сеном рубашку, и такие же старые штаны, повидавшие не один забор в округе, затем куртку, которая уже явно стала мне мала. Слопав на скорую руку пару варёных яиц, я пошёл в детсад, в старых ботинках, подаренных мне в прошлом году. Правда, на три размера больше, но зато не рваные и с красными шнурками, как у Мурзилки.
Я шел по обочине дороги. Мимо проезжали редкие машины, а в голове повторялась фраза отчима: «Я тебя, выблядка черножопого…»
—Мам, ну ведь у меня жопа не чёрная, почему меня дядя Петя так называет?
—Мам, а мам, ну скажи, почему дядя Петя меня так называет?—переспрашивал я, теребя мать за подол юбки и заглядывая с низу ей в глаза…
Мама задумчиво смотрела на меня и с дрожью в голосе говорила:
—Был бы сейчас твой отец рядом, ты бы, сын никогда не услышал о себе таких слов.
Затем закрывала свое лицо потрескавшимися от тяжелого труда руками и тихо, беззвучно плакала…
Долгие годы спустя я узнал, что мама папу чем-то очень сильно оскорбила. И он, не выдержав этого унижения, ушел из семьи, оставив маму и меня, полугодовалого. Я подрастал, ждал, ждал, очень ждал своего отца… А через пару месяцев я сильно заболел и чуть не умер. Но об этом я расскажу чуть позже…
Когда в дом приходили другие дядьки, я подходил к ним, заглядывал в глаза, затем отчаянно мотая головой говорил:
—Не папа это, не папа …
Подходя к зданию детсада, издали увидел стоящую на крыльце, как будто ожидающую моего появления, мою любимую няню Таню! Встретив меня на крыльце , няня на корейском сказала: «Аньион Хасее Адыль» что означает: «Здравствуй сынок».
Я молча бухнулся в мягкие , сухие ладошки нянечки, пахнущие сладкими булочками, тёплым молоком, и громко разрыдался. Успокоив меня своим спокойным и нежным корейским воркованием, тётя Таня усадила меня за стол и стала кормить со словами: «Я тут принесла тебе свою выпечку из дома, для тебя, мой львеночек, пекла. Называется чонволь тобырым. Сегодня день полнолуния, а ещё вот тебе наше корейское печенье, якква… Кушай, мой львёночек, ты вырастешь большим и сильным львом, и никто не сможет тебя обидеть».
—Тётя Таня,—спросил я нянечку ртом, набитым печеньем,—почему дядя Петя, называет меня черножопым?
Лицо тёти Тани превратилось в камень и побелело, как зимний снег. На её красивых глазах-щелочках с длинными чёрными ресницами неожиданно повисли две большие слезы. Няня резко встала, незаметно смахнула слёзы и сказала, пристально смотря мне в глаза своим нежными взглядом любящего человека:
—Сынок, ты принадлежишь к великому и мужественному народу, прошедшему через многие беды, смерть и испытания. К народу, достойному глубокого уважения. И когда тебе так говорят, знай: оскорбляют те, кто слаб, труслив, подл и знает, что он слабее тебя, но боится в этом признаться. Потому что трусость всегда скрывается за ненавистью и завистью. Сильный человек всегда добрый, мудрый, благородный, сострадательный и никогда не обижает слабых. И только сильный человек способен прощать.
С банальным нацизмом мне приходится сталкиваться на протяжении всей жизни, и каждый раз слова нянечки всплывают в моей памяти, и это очень помогло мне и продолжает помогать выбрать своё место среди тех, кто не обижает слабых.
Вечером я вернулся домой, держа в руках большой кулек печенья, врученного мне в дорогу тётей Таней. Мать посмотрела на меня мельком, и продолжая месить тесто, сказала:
—Мой руки и садись пить чай.
Я положил на стол кулек с печеньем, протянул руки к соску умывальника, и сполоснув липкие от сладостей ладошки, уселся за стол.
_Мама, расскажи мне, пожалуйста, про моего папу, какой он мой папа, а?
Мама вскользь бросила на меня взгляд и ответила:
—А ты глянь на себя в зеркало, там своего отца и увидишь.
В этот момент вошёл отчим. Вжав голову в плечи, я молча шмыгнул в комнатку с моей кроваткой, на которой я уже не помещался, и мои босые ноги во сне торчали между деревянных спиц…Укрывшись с головой колючим одеяльцем, я провалился в глубокий сон.
Пальма
Рано уснул—рано проснулся!
Взрослые ещё спали, а мне лежать в тесной кроватке совсем не хотелось. На цыпочках тихо прокрался мимо спящих и вышел во двор. Солнце встало над горизонтом оранжевым куриным желтком.
С моря несло теплым запахом водорослей, рыбьей чешуи и солёными боками рыбацких баркасов и сетей.
Сладко потянувшись и зевнув, щурясь, посмотрел на теплый солнечный диск и сказал куда-то вдаль своему папке: «Папка, я всё равно тебя найду. Жди меня папка».
И довольный, улыбнувшись себе, аккуратной поступью по мощеному булыжниками двору босыми ногами направился в кладовку с удочками.
Прошедшая ночь была спокойной. Очень часто я просыпался посреди ночи от крика матери, которую отчим мутузил кулаками и ногами. Я страшно боялся отчима, не мог даже кричать, а только смотрел на это и тихо плакал. Иногда я не выдерживал этого и кричал, кричал очень громко. Отчим, подскочив ко мне, обычно бил меня наотмашь так, что я улетал куда-то в стенку или на пол. Мне было страшно, но я не мог бросить маму. Она ведь моя мама.
Я продолжал стоять рядом, тихо рыдая, около тела матери, которое отчим с остервенением втаптывал ногами в пол. Передать словами, как это было более подробно, я не могу, как не могу передать словами свои чувства.
Это поймёт лишь тот, кто сам через подобное прошел… К моей огромной скорби, сейчас страдает огромное число детей. Все эти ПДНщики и прочие «комитеты»—это просто дармоеды-вредители, вместо того, чтобы реально помогать, они наносят непоправимый урон, разрушая семьи, отбирая детей у родителей, а благодаря этой «структуре» под крышей минобрнауки, многие дети пропали бесследно… И это реальная трагедия нашего общества…
Одного на море мама меня не отпускала. А вот с Борькой—моим соседом и другом,
старше меня на три года и перешедшего в этом году во второй класс,—да. Потому что Борька был из семьи потомственных военных моряков, и семья эта была очень уважаема в нашем небольшом приморском городке, в котором жило много семей, чья деятельность так или иначе была связана с морем.
Подойдя к кладовке и потянув дверь на себя, как я и ожидал, увидел, что будто из-под земли выскочил мой кот Мурик—помесь домашней кошки и камышового кота.
Этого Мурика боялись все собаки в округе, кроме нашей Пальмы. С ней Мурик спал в будке с возраста малюсенького котёнка- мною подобранного полуживым в камышах у залива. И я прятал его в будке у Пальмы, боясь рассказать об этом отчиму и маме. Мурик оказался котом умным, верным и абсолютно бесстрашным.
А главное, он любил рыбалку. От дома до пирса, подняв хвост трубой, кот почти три километра сопровождал меня, стоило мне забренчать удочками… Когда мы приходили на пирс или волнорезы, Мурик замирал и заворожено, почти не моргая, смотрел на поплавок, а как только поплавок нырял под воду, кот начинал подпрыгивать, отталкиваясь сразу всеми четырьмя лапами, как будто на пружинках, громко стучал своими зубами…
Мы, мальчишки, весело смеялись, и, конечно же, первая рыбка сразу доставалось Мурику. Кот до отвала наедался рыбы, развалившись в траве, подставив солнцу свое розовое пузо, и засыпал до самого вечера.
Зайдя в кладовку, с полминуты стоял, потирая глаза ладошками, привыкая к темноте… Нашел удилище, крючки в железной банке из-под селедки и деревянный ящик с мотками лески и бичёвки, а затем вышел на свет. И вдруг, мне послышались, нет, я отчетливо услышал странные звуки, доносившиеся из-за угла дома, оттуда, где стоял домик Пальмы и Мурика.
Отложив снасти и затаив дыхание, я подкрался на пальцах к домику Пальмы. Первая мысль: «Наверное, крысы». Но разве крысы могут быть в домике Пальмы? Нет, это что-то другое. Осторожно, заглянув в домик Пальмы, я вдруг увидел нескольких маленьких пищащих слепых комочков, тыкающихся носиками в живот Пальмы, облизывающей с довольной мордой своих новорожденых детишек. Забыв обо всём на свете, я нырнул в домик Пальмы, зажмурив от счастья глаза, стал причмокивая целовать мокрые носики, пахнущие сладковатым молоком, тиская и прижимая к лицу щеночков по очереди, не веря в такое неожиданное счастье, дороже которого ничего на свете нет.
Каждый день, уходя по утрам в детский сад, я брал в руки по очереди щеночка, целовал и говорил: «Барсик, слушай маму, хорошо кушай, я скоро приду»…
Тётя Таня радовалась со мной рождению маленьких щенят. А знакомые няни готовы были взять к себе домой по щеночку, чему я несказанно был рад, рассказывая об этом дома.
С дня рождения щенят прошло несколько недель, и я ни дня не пропустил, чтобы пару часов не поиграть с моими самыми лучшими на свете Барсиком, Шариком, Ушком, Кубиком и Бусей, заглядывая в их прорезающиеся глазки-угольки…
Наступили очередные выходные. Я играл во дворе, вырезая самодельный лук и стрелы маленьким перочинным ножом с обломанным наполовину лезвием.
