Единственное, что меня огорчает в женской фигуре, это крайность истощения или ожирения. А полненькая или худенькая — это уже неважно, главное, чтобы была любимой и честной…
Моя нянечка говорила: когда человек хочет пить, он смотрит на то, есть ли в кружке вода. А какая это кружка — золотая или деревянная — разницы нет никакой. Но очень важно, чтобы вода и сама кружка были чистыми… И ещё нянечка мне говорила: мужчина всегда обязан видеть, что пьёт, — и из чего пьёт. Женщина, она и есть вода. И ещё, мужчина обязан помнить: все яды готовятся на основе воды…
Убедившись, что путь к бане свободен, мы почти бесшумно перемахнули через забор и в мгновение ока оказались в густых кустах сирени под самым окошком бани, из которой доносилось пение Оксанки и звонкое плескание воды, выливаемой из ведра в таз…
Окошко бани было так низко расположено, что нам без труда, как на экране телевизора, были видны все подробности здоровенных Оксанкиных сисек… А её длинные чёрные волосы были сложены в большой жёлтый таз с водой, и Оксанка намыливала их шампунем с лавандой, запах которого щекотал наши носы и доносился к нам из приоткрытого окна…
Борька заговорщицки, легонько толкнул меня локтем в бок и тихо прошептал:
— Ну как тебе сиськи у Оксанки?
Я с важным видом нахмурился и с видом знатока ответил:
— Да-а-а, ничего так, сиськи-то…
Бориска прыснул и, что есть мочи, зажав рот руками, чтобы не заорать от смеха, тут же дал мне шуточного подзатыльника и прошептал, захлебываясь смехом:
— Да уж, знаток сисек ты ещё тот, не отнять…
Мне и самому стало смешно с картины, как Оксанкины и в самом деле огромные сиськи раскачивались из стороны в сторону, как два больших вытянутых шара, наполненных водой, которые сбрасывали с крыши многоэтажки… Посидев и понаблюдав ещё немного за раскачивающимися сиськами Оксанки, нам это дело быстро надоело, и мы двинулись на голубятню к Борису домой…
Ведь голуби интереснее, чем Оксанкины сиськи, — ведь правда…
Мои голуби, а их у меня было по-разному до тридцати пар, жили на чердаке дома, в котором я жил. А у Бориски дома отец с дедом соорудили ему настоящую голубятню на сваях — в ней даже была каморка для нас двоих. Мы, сидя в тепле на старом матрасе, во время проливных дождей при свете лампы читали друг другу рассказы про море, про моряков, их подвиги и сражения, и мы оба грезили о далёких морских походах, мечтая о великих победах.
О всём том, что нас окружало, о море и людях, любивших это море. Мечты — это то, чего мне часто не хватает сегодня, взрослому дядьке, оставшемуся тем маленьким мальчиком, решающим взрослые задачи, разделившими детство от зрелости.
Бориска, как и я, любил белых почтарей, и мы мечтали, когда уйдём в поход, взять с собой голубей и будем голубями слать домой письма о том, в каких странах и краях мы были, что увидели и узнали. Мне становилось грустно, ведь я не могу послать голубей папке, потому что не знаю, где сейчас мой отец… Где ты, папка…
Кукурузу и пшеницу мы тырили на колхозных полях и складах. А иногда по старой «схеме» просто выменивали зерно на самогонку… Дед не поощрял такой обмен и сначала дал нам нагоняя. Но потом, подумав, позвал нас и сказал:
— Вам же всё равно не запретить, вы крадёте зерно и кукурузу, так уж лучше меняйте на самогон, но никогда больше не воруйте…
А через неделю дед Максим и вовсе привёз для нас несколько больших мешков пшеницы… И теперь наши голуби лопали от пуза, а чтобы они были в форме, мы их свистали на крыше дома или голубятни, размахивая шестами с привязанными на них белыми тряпками… Мы, громко свистя и улюлюкая, смотрели на белых голубей в небесной синеве, шумно и трепетно пролетающих над нашими возбуждёнными и светящимися от счастья лицами…
На следующий день Бориско прибежал ко мне, когда я был ещё в стране Морфея. Тихонько растолкав меня, он торжественно заявил:
— Сегодня ночью мы с дедом Максимом идём на ночную рыбалку!
Я хлопал сонными глазами и не мог понять, какая ещё рыбалка ночью? И тут до меня дошло!
— Ух ты! Вот тебе повезло-то, а, Бориска!
Борька легонько хлопнул меня по плечу и сказал:
— Это нам повезло! Дед приказал, чтобы я тебя обязательно позвал с собой! С мамкой своей и отчимом деда уже договорился…
Я пулей вскочил одеваться, собирая разбросанные с вечера вещи, и, одевшись, мы зашагали бодрой походкой друзей-неразлучников…
Дед Максим нередко задумчиво смотрел на меня и иногда говорил:
— Внучок, твоя судьба напоминает мне мою… Я понимаю и разделяю твою печаль, без отца… Когда мне было всего один годик отроду, мой отец не вернулся с моря. А в девять лет у меня умерла мама…
Я был беспризорником, грабил, воровал с такими же сиротами, голодными и холодными, пока меня не забрал к себе отставной капитан, прослуживший всю свою жизнь на минном тральщике…
Кукушки
В моей авоське лежала бутылка молока, луковица, пучок душистого укропа, пара жирных мясистых помидоров, несколько свежесорванных огурцов, а по сути — стыренных с попутного огорода, где за мной гналась толстая тётка с граблями. Убегая от неё, я порвал штаны об забор её огорода…
Раскинув руки и распугивая жирных и ленивых чаек, я бежал по раскаленному песку, радуясь солнцу, морю и ветру. Рубаха пузырилась и шлёпала меня по спине, и мне казалось, что и она умеет быть в хорошем настроении, радуясь, что мы сбежали на море, никого не предупредив. Тёплый морской поток ветер гладил моё лицо и ерошил мои растрепанные волосы… Ох и влетит же мне…
Неподалёку, брюхом к небу лежала старая деревянная лодка, которую, судя по чёрным смоляным бокам, недавно приводили в порядок местные рыбаки…
Расположив свою нехитрую снедь под лодкой и тут же скинув с себя штаны и рубаху, я стремглав помчался навстречу пенным морским барашкам, обдавшим прохладой моё разгорячённое тело…
Волны пахли йодом, морскими водорослями и рыбацкими сетями… От резкой прохлады слегка спёрло дыхание, заставляя немного задержать в груди пузырь воздуха, и, приоткрыв широко рот, я сделал глубокий вдох, нырнув под воду с открытыми глазами…
Вода была чистой, изумрудно-искристой, от большого числа белых медуз, немного бликующих на ярком солнце, проникающего в глубокую толщу воды и засыпающего в глубине у морского дна…
Я плыл с открытыми глазами и любовался морем. Мне до сих пор кажется, что моя душа осталась там, в море… Вынырнув, громко фыркнув и откидывая назад сноп воды с копны чёрных волос с рыжеватым оттенком, подаренным щедрым на жар солнцем…
Вдали, у самого горизонта, в лазурном мареве шли несколько больших военных транспортников, а рядом чёрными точками виднелись снующие туда-сюда мелкие рыболовецкие судёнышки, вереницами входящие и выходящие из порта…
Городок, размещённый на склонах холмов, приветливо улыбался солнцу, морю и мне. Я помахал городу рукой и вышел на берег.
Упав на горячий песок животом, я скрестил руки у груди, подгребая под себя пылающий жаром песок, и замер, наслаждаясь теплом раскалённого под полуденным солнцем песка, покрывшись мурашками…
Под солнечным покрывалом лета я как-то тихо и незаметно провалился в сон…
В это время с обратной стороны лодки, судя по голосам, разместились три горластые тётки, горячо обсуждающие своих мужчин… Женщин можно было различать по голосам и манерам речи. Одна говорила низким, грудным, но очень приятным тембром.
Вторую вилами повизгивающим высоким голосом с неприятными нотками, а третья — обычным, но сильно акцентированным на букву «О», напоминала церковного попа, пахнущего перегаром, когда тот пришёл отпевать повесившегося соседа Павла…
— Труба, на чём свет его поносила, — говорила одна из тёток.
— Да он, если любит меня, значит, должен любить моих детей!
— Но ведь они ему не родные! — возразила другая.
— Тогда не ложись с ним в постель! — добавила «попиха». Никакого ему секса! Ты же знаешь, мужики, они как кабели, как собаки Павлова, все и всегда на рефлексе: манда, жертва, палка и опять манда! Он обязан работать, содержать моих детей, жену удовлетворять! — добавила дудка. А то, что дети не его, так это не его собачье дело, потому что эти дети родились до знакомства с ним…
— Дудка, взвизгнув, добавила: — Дура ты, Людка! Мой-то дурак думает, что Колька его сын! Ну а вы-то, подруги мои, знаете, от кого…
— Ясно, от кого! — ответила труба. От Серёги таксиста!
— О, хороший кабель! — охотно добавила труба.
— Ты, Людка, не будь дурой, соврать ради пользы дела — это хорошо. Серёга вон, чужого ребёнка как родного растит, и ничего не знает. А я в свою очередь, нет-нет да и к приезжим строителям-узбекам наведываюсь. Уж вы-то, подруги мои, в курсе… Мужики-то они голодные, «обходительные», и мне приятно — а никто не знает. Они «поработали» да и уехали, а жизнь-то продолжается…
— Серёга под боком, и Колька устроен! Так что, ты, Людка, не пили мужика, шибко!
— У тебя трое детей от трёх разных мужиков, где ты ещё такого дурака сейчас найдёшь, да ещё с такой зарплатой главного инженера нашего порта? Это же поди рубликов триста, да ещё и премия, 13-я…
— В общем, Людка, ты соси хуй чаще, да послаще, чтобы рот твой был занят делом, а не пилил его почём зря. Вон, сиськи у тебя — пятёрка, вот ими да ртом своим дорогу к его «сердцу» прокладывай, да корми его там борщом, да котлетки варгань, а потом, как родишь ему, так он ручным и станет…!
— Ой, девки, четвёртого-то как-то рожать не хочется, боюсь, бросит как те трое мудаков…
— Не бросит! Этот партийный — ему наш райком с обкомом партии не позволит! Коммунизм нам, девки, в помощь!
И тут все три женщины весело засмеялись.
— Ну вот и добре! Айда купаться!
Смех и шутки стали удаляться к морю…
Мы
В те годы разговор трёх женщин я не понял, но запомнился он мне, потому что в нём были слова о детях, воспитывающихся чужими мужчинами. Что такое воспитание чужими мужчинами, я сполна испытал на своей собственной шкуре. Но я и представить себе не мог, что тема разведённых женщин и страдания детей станет главной темой, а тем более в книге, о написании которой я и не помышлял от слова никогда!
Чтобы книга стала живой, нужно говорить правду. Нужно показать постыдные стороны нашего общества, тщательно затирающиеся высокопарными словами и лозунгами о материнстве, о «святости современной женщины», о её так сказать «божественности».
Наше общество разваливается благодаря откровенному мужененавистничеству воинствующего феминизма, прославленного современной литературой, кино и даже юмором, поставленным на рельсы, где мужчина представлен умственно отсталым дебилом, думающим только о спаривании и о жратве! Мужчину алкоголика или педераста.
А если мужчину и показывают главой семьи — отцом, то бесхребетным, полностью подчинённым воле женщины, жены, тёщи. И спасает такой мужчина опять женщину-феминистку за порцию сомнительного секса, прославленного в фильмах и литературе, а затем и в жизни, коим и награждается мужчина.
И даже деньги, на которые покупается хлеб, стоят ниже половой щели. Маховик пропаганды совокуплений и только совокуплений настолько мощен, что современный мужчина не может думать ни о чем другом, став на путь главного потребителя, проплаченной верности, то есть узаконенной обществом и государством бытовой проституции.
Мужчина настолько разобщён, что если тот, кто, набравшись смелости, говорит о мужском рабстве в обществе, о мужском бесправии, о боли мальчиков и мужчин, пострадавших, страдающих от женской ненависти, часто садистскому отношению женщин к мужчине и мужских проблемах, — мужчина-раб занимает позицию обезумевшего слепца, защищающего зону комфорта женщины-рабовладельца-садиста!
Женщина, давно забывшая, что такое нравственность, честь, материнство без рекламы, я жажду. Почитание мужа, отца детей первым в семье показывает дочерям образность отношения к их мужьям в будущем и настоящем, а сыну, как должен уважать и любить его, — его жена как формулу неотъемлемого, чистого и уважительного отношения к своей жене, мальчику, мужчине.
Мальчики — юноши — мужчины обязаны знать, что безнравственная женщина — существо без духовности, способная на ложь, измену и предательство; связывая свою судьбу с такой женщиной, мужчина ведёт к гибели себя, своего Рода и в первую очередь своих детей.
Мужчина становится по сути убийцей себя и своего будущего, ибо из нравственности, веры и чистоты семьи состоит, в том числе, и благословение свыше, здоровому обществу и сильной стране, обязанной всеми силами защищать целостность семьи, детства и, конечно же, старости!
В современном обществе нередко маленькой девочке, в дальнейшем девушке, а затем женщине, неизвестна самость, целостность и целомудрие, потому что это не известно ни её матери, ни тем более её бабкам…
Модель нравственности, её горе «я же мать» не передала её мать, она же бабушка, — в своё время «попрыгавшей» из койки в койку в комсомольских стройотрядах, а «напрыгавшись», выскочила замуж — часто по «залёту»…
И нередко, подобно кукушке, подкладывала нагулянного в блуде ребёнка, ничего не подозревающему «настоящему мужчине», принявшему чужое дитя за своё, только потому что баба ему сказала:
— У нас будет ребёнок!
А затем развелась с формулировкой «не сошлись характером», осталась на руках с ребёнком, а иногда и не с одним. Такие дети не понимают и не имеют ни малейшего представления о том, что такое крепкая, любящая семья, и кто такой мужественный отец, бережно чтущий семейный очаг, и любящая, заботливая, а главное — верная отцу и мужу мать, от которой целиком и полностью зависит сохранность и крепость семьи!
Именно мать — хранительница очага, и именно современная же мать разрушает его своим половым распутством, а проще говоря — блядством.
Во-вторых, подавляющее число мужчин воспитано «горе-яжематью» на ценностях потребительства и эгоизма, научающего мальчика-юношу брать и получать, пользоваться людьми ради собственной выгоды и ништяков.
Такая модель поведения у мужчины — это модель поведения обозлённых разведёнок, через своего ребёнка-мальчика-потребителя, мстящей всему миру, и, как ни странно, невиновным девочкам-девушкам, которых этот мальчик-полу-мужчина использует по непотребству, а затем бросает! Сансара.
Нет конца этому колесу бесконечных страданий и перерождений человеческой жадности, похоти и глупости.
При написании книги я сравнивал современную статистику, включая данные советского периода, с нашим временем на предмет количества разводов и детей, воспитанных без отцов, независимо от пола. Разводов в России в царский период было 1-2%, а в сегодняшней России — 120%.
В Советском Союзе в период с 1960 года на 1000 браков приходилось около 100–150 разводов; к концу 1980-х годов это соотношение увеличилось до 400–500 разводов на 1000 браков. К примеру, в Латвийской ССР уровень разводов был одним из самых высоких — на сотню браков приходилось более 40 разводов, а в Риге — более 50.
Моя нянечка говорила: когда человек хочет пить, он смотрит на то, есть ли в кружке вода. А какая это кружка — золотая или деревянная — разницы нет никакой. Но очень важно, чтобы вода и сама кружка были чистыми… И ещё нянечка мне говорила: мужчина всегда обязан видеть, что пьёт, — и из чего пьёт. Женщина, она и есть вода. И ещё, мужчина обязан помнить: все яды готовятся на основе воды…
Убедившись, что путь к бане свободен, мы почти бесшумно перемахнули через забор и в мгновение ока оказались в густых кустах сирени под самым окошком бани, из которой доносилось пение Оксанки и звонкое плескание воды, выливаемой из ведра в таз…
Окошко бани было так низко расположено, что нам без труда, как на экране телевизора, были видны все подробности здоровенных Оксанкиных сисек… А её длинные чёрные волосы были сложены в большой жёлтый таз с водой, и Оксанка намыливала их шампунем с лавандой, запах которого щекотал наши носы и доносился к нам из приоткрытого окна…
Борька заговорщицки, легонько толкнул меня локтем в бок и тихо прошептал:
— Ну как тебе сиськи у Оксанки?
Я с важным видом нахмурился и с видом знатока ответил:
— Да-а-а, ничего так, сиськи-то…
Бориска прыснул и, что есть мочи, зажав рот руками, чтобы не заорать от смеха, тут же дал мне шуточного подзатыльника и прошептал, захлебываясь смехом:
— Да уж, знаток сисек ты ещё тот, не отнять…
Мне и самому стало смешно с картины, как Оксанкины и в самом деле огромные сиськи раскачивались из стороны в сторону, как два больших вытянутых шара, наполненных водой, которые сбрасывали с крыши многоэтажки… Посидев и понаблюдав ещё немного за раскачивающимися сиськами Оксанки, нам это дело быстро надоело, и мы двинулись на голубятню к Борису домой…
Ведь голуби интереснее, чем Оксанкины сиськи, — ведь правда…
Мои голуби, а их у меня было по-разному до тридцати пар, жили на чердаке дома, в котором я жил. А у Бориски дома отец с дедом соорудили ему настоящую голубятню на сваях — в ней даже была каморка для нас двоих. Мы, сидя в тепле на старом матрасе, во время проливных дождей при свете лампы читали друг другу рассказы про море, про моряков, их подвиги и сражения, и мы оба грезили о далёких морских походах, мечтая о великих победах.
О всём том, что нас окружало, о море и людях, любивших это море. Мечты — это то, чего мне часто не хватает сегодня, взрослому дядьке, оставшемуся тем маленьким мальчиком, решающим взрослые задачи, разделившими детство от зрелости.
Бориска, как и я, любил белых почтарей, и мы мечтали, когда уйдём в поход, взять с собой голубей и будем голубями слать домой письма о том, в каких странах и краях мы были, что увидели и узнали. Мне становилось грустно, ведь я не могу послать голубей папке, потому что не знаю, где сейчас мой отец… Где ты, папка…
Кукурузу и пшеницу мы тырили на колхозных полях и складах. А иногда по старой «схеме» просто выменивали зерно на самогонку… Дед не поощрял такой обмен и сначала дал нам нагоняя. Но потом, подумав, позвал нас и сказал:
— Вам же всё равно не запретить, вы крадёте зерно и кукурузу, так уж лучше меняйте на самогон, но никогда больше не воруйте…
А через неделю дед Максим и вовсе привёз для нас несколько больших мешков пшеницы… И теперь наши голуби лопали от пуза, а чтобы они были в форме, мы их свистали на крыше дома или голубятни, размахивая шестами с привязанными на них белыми тряпками… Мы, громко свистя и улюлюкая, смотрели на белых голубей в небесной синеве, шумно и трепетно пролетающих над нашими возбуждёнными и светящимися от счастья лицами…
На следующий день Бориско прибежал ко мне, когда я был ещё в стране Морфея. Тихонько растолкав меня, он торжественно заявил:
— Сегодня ночью мы с дедом Максимом идём на ночную рыбалку!
Я хлопал сонными глазами и не мог понять, какая ещё рыбалка ночью? И тут до меня дошло!
— Ух ты! Вот тебе повезло-то, а, Бориска!
Борька легонько хлопнул меня по плечу и сказал:
— Это нам повезло! Дед приказал, чтобы я тебя обязательно позвал с собой! С мамкой своей и отчимом деда уже договорился…
Я пулей вскочил одеваться, собирая разбросанные с вечера вещи, и, одевшись, мы зашагали бодрой походкой друзей-неразлучников…
Дед Максим нередко задумчиво смотрел на меня и иногда говорил:
— Внучок, твоя судьба напоминает мне мою… Я понимаю и разделяю твою печаль, без отца… Когда мне было всего один годик отроду, мой отец не вернулся с моря. А в девять лет у меня умерла мама…
Я был беспризорником, грабил, воровал с такими же сиротами, голодными и холодными, пока меня не забрал к себе отставной капитан, прослуживший всю свою жизнь на минном тральщике…
Кукушки
В моей авоське лежала бутылка молока, луковица, пучок душистого укропа, пара жирных мясистых помидоров, несколько свежесорванных огурцов, а по сути — стыренных с попутного огорода, где за мной гналась толстая тётка с граблями. Убегая от неё, я порвал штаны об забор её огорода…
Раскинув руки и распугивая жирных и ленивых чаек, я бежал по раскаленному песку, радуясь солнцу, морю и ветру. Рубаха пузырилась и шлёпала меня по спине, и мне казалось, что и она умеет быть в хорошем настроении, радуясь, что мы сбежали на море, никого не предупредив. Тёплый морской поток ветер гладил моё лицо и ерошил мои растрепанные волосы… Ох и влетит же мне…
Неподалёку, брюхом к небу лежала старая деревянная лодка, которую, судя по чёрным смоляным бокам, недавно приводили в порядок местные рыбаки…
Расположив свою нехитрую снедь под лодкой и тут же скинув с себя штаны и рубаху, я стремглав помчался навстречу пенным морским барашкам, обдавшим прохладой моё разгорячённое тело…
Волны пахли йодом, морскими водорослями и рыбацкими сетями… От резкой прохлады слегка спёрло дыхание, заставляя немного задержать в груди пузырь воздуха, и, приоткрыв широко рот, я сделал глубокий вдох, нырнув под воду с открытыми глазами…
Вода была чистой, изумрудно-искристой, от большого числа белых медуз, немного бликующих на ярком солнце, проникающего в глубокую толщу воды и засыпающего в глубине у морского дна…
Я плыл с открытыми глазами и любовался морем. Мне до сих пор кажется, что моя душа осталась там, в море… Вынырнув, громко фыркнув и откидывая назад сноп воды с копны чёрных волос с рыжеватым оттенком, подаренным щедрым на жар солнцем…
Вдали, у самого горизонта, в лазурном мареве шли несколько больших военных транспортников, а рядом чёрными точками виднелись снующие туда-сюда мелкие рыболовецкие судёнышки, вереницами входящие и выходящие из порта…
Городок, размещённый на склонах холмов, приветливо улыбался солнцу, морю и мне. Я помахал городу рукой и вышел на берег.
Упав на горячий песок животом, я скрестил руки у груди, подгребая под себя пылающий жаром песок, и замер, наслаждаясь теплом раскалённого под полуденным солнцем песка, покрывшись мурашками…
Под солнечным покрывалом лета я как-то тихо и незаметно провалился в сон…
В это время с обратной стороны лодки, судя по голосам, разместились три горластые тётки, горячо обсуждающие своих мужчин… Женщин можно было различать по голосам и манерам речи. Одна говорила низким, грудным, но очень приятным тембром.
Вторую вилами повизгивающим высоким голосом с неприятными нотками, а третья — обычным, но сильно акцентированным на букву «О», напоминала церковного попа, пахнущего перегаром, когда тот пришёл отпевать повесившегося соседа Павла…
— Труба, на чём свет его поносила, — говорила одна из тёток.
— Да он, если любит меня, значит, должен любить моих детей!
— Но ведь они ему не родные! — возразила другая.
— Тогда не ложись с ним в постель! — добавила «попиха». Никакого ему секса! Ты же знаешь, мужики, они как кабели, как собаки Павлова, все и всегда на рефлексе: манда, жертва, палка и опять манда! Он обязан работать, содержать моих детей, жену удовлетворять! — добавила дудка. А то, что дети не его, так это не его собачье дело, потому что эти дети родились до знакомства с ним…
— Дудка, взвизгнув, добавила: — Дура ты, Людка! Мой-то дурак думает, что Колька его сын! Ну а вы-то, подруги мои, знаете, от кого…
— Ясно, от кого! — ответила труба. От Серёги таксиста!
— О, хороший кабель! — охотно добавила труба.
— Ты, Людка, не будь дурой, соврать ради пользы дела — это хорошо. Серёга вон, чужого ребёнка как родного растит, и ничего не знает. А я в свою очередь, нет-нет да и к приезжим строителям-узбекам наведываюсь. Уж вы-то, подруги мои, в курсе… Мужики-то они голодные, «обходительные», и мне приятно — а никто не знает. Они «поработали» да и уехали, а жизнь-то продолжается…
— Серёга под боком, и Колька устроен! Так что, ты, Людка, не пили мужика, шибко!
— У тебя трое детей от трёх разных мужиков, где ты ещё такого дурака сейчас найдёшь, да ещё с такой зарплатой главного инженера нашего порта? Это же поди рубликов триста, да ещё и премия, 13-я…
— В общем, Людка, ты соси хуй чаще, да послаще, чтобы рот твой был занят делом, а не пилил его почём зря. Вон, сиськи у тебя — пятёрка, вот ими да ртом своим дорогу к его «сердцу» прокладывай, да корми его там борщом, да котлетки варгань, а потом, как родишь ему, так он ручным и станет…!
— Ой, девки, четвёртого-то как-то рожать не хочется, боюсь, бросит как те трое мудаков…
— Не бросит! Этот партийный — ему наш райком с обкомом партии не позволит! Коммунизм нам, девки, в помощь!
И тут все три женщины весело засмеялись.
— Ну вот и добре! Айда купаться!
Смех и шутки стали удаляться к морю…
Мы
В те годы разговор трёх женщин я не понял, но запомнился он мне, потому что в нём были слова о детях, воспитывающихся чужими мужчинами. Что такое воспитание чужими мужчинами, я сполна испытал на своей собственной шкуре. Но я и представить себе не мог, что тема разведённых женщин и страдания детей станет главной темой, а тем более в книге, о написании которой я и не помышлял от слова никогда!
Чтобы книга стала живой, нужно говорить правду. Нужно показать постыдные стороны нашего общества, тщательно затирающиеся высокопарными словами и лозунгами о материнстве, о «святости современной женщины», о её так сказать «божественности».
Наше общество разваливается благодаря откровенному мужененавистничеству воинствующего феминизма, прославленного современной литературой, кино и даже юмором, поставленным на рельсы, где мужчина представлен умственно отсталым дебилом, думающим только о спаривании и о жратве! Мужчину алкоголика или педераста.
А если мужчину и показывают главой семьи — отцом, то бесхребетным, полностью подчинённым воле женщины, жены, тёщи. И спасает такой мужчина опять женщину-феминистку за порцию сомнительного секса, прославленного в фильмах и литературе, а затем и в жизни, коим и награждается мужчина.
И даже деньги, на которые покупается хлеб, стоят ниже половой щели. Маховик пропаганды совокуплений и только совокуплений настолько мощен, что современный мужчина не может думать ни о чем другом, став на путь главного потребителя, проплаченной верности, то есть узаконенной обществом и государством бытовой проституции.
Мужчина настолько разобщён, что если тот, кто, набравшись смелости, говорит о мужском рабстве в обществе, о мужском бесправии, о боли мальчиков и мужчин, пострадавших, страдающих от женской ненависти, часто садистскому отношению женщин к мужчине и мужских проблемах, — мужчина-раб занимает позицию обезумевшего слепца, защищающего зону комфорта женщины-рабовладельца-садиста!
Женщина, давно забывшая, что такое нравственность, честь, материнство без рекламы, я жажду. Почитание мужа, отца детей первым в семье показывает дочерям образность отношения к их мужьям в будущем и настоящем, а сыну, как должен уважать и любить его, — его жена как формулу неотъемлемого, чистого и уважительного отношения к своей жене, мальчику, мужчине.
Мальчики — юноши — мужчины обязаны знать, что безнравственная женщина — существо без духовности, способная на ложь, измену и предательство; связывая свою судьбу с такой женщиной, мужчина ведёт к гибели себя, своего Рода и в первую очередь своих детей.
Мужчина становится по сути убийцей себя и своего будущего, ибо из нравственности, веры и чистоты семьи состоит, в том числе, и благословение свыше, здоровому обществу и сильной стране, обязанной всеми силами защищать целостность семьи, детства и, конечно же, старости!
В современном обществе нередко маленькой девочке, в дальнейшем девушке, а затем женщине, неизвестна самость, целостность и целомудрие, потому что это не известно ни её матери, ни тем более её бабкам…
Модель нравственности, её горе «я же мать» не передала её мать, она же бабушка, — в своё время «попрыгавшей» из койки в койку в комсомольских стройотрядах, а «напрыгавшись», выскочила замуж — часто по «залёту»…
И нередко, подобно кукушке, подкладывала нагулянного в блуде ребёнка, ничего не подозревающему «настоящему мужчине», принявшему чужое дитя за своё, только потому что баба ему сказала:
— У нас будет ребёнок!
А затем развелась с формулировкой «не сошлись характером», осталась на руках с ребёнком, а иногда и не с одним. Такие дети не понимают и не имеют ни малейшего представления о том, что такое крепкая, любящая семья, и кто такой мужественный отец, бережно чтущий семейный очаг, и любящая, заботливая, а главное — верная отцу и мужу мать, от которой целиком и полностью зависит сохранность и крепость семьи!
Именно мать — хранительница очага, и именно современная же мать разрушает его своим половым распутством, а проще говоря — блядством.
Во-вторых, подавляющее число мужчин воспитано «горе-яжематью» на ценностях потребительства и эгоизма, научающего мальчика-юношу брать и получать, пользоваться людьми ради собственной выгоды и ништяков.
Такая модель поведения у мужчины — это модель поведения обозлённых разведёнок, через своего ребёнка-мальчика-потребителя, мстящей всему миру, и, как ни странно, невиновным девочкам-девушкам, которых этот мальчик-полу-мужчина использует по непотребству, а затем бросает! Сансара.
Нет конца этому колесу бесконечных страданий и перерождений человеческой жадности, похоти и глупости.
При написании книги я сравнивал современную статистику, включая данные советского периода, с нашим временем на предмет количества разводов и детей, воспитанных без отцов, независимо от пола. Разводов в России в царский период было 1-2%, а в сегодняшней России — 120%.
В Советском Союзе в период с 1960 года на 1000 браков приходилось около 100–150 разводов; к концу 1980-х годов это соотношение увеличилось до 400–500 разводов на 1000 браков. К примеру, в Латвийской ССР уровень разводов был одним из самых высоких — на сотню браков приходилось более 40 разводов, а в Риге — более 50.
