Дашка резко подскочила, тихонько пискнув:
— Ну, милый, ну зачем ты весь кайф обломал?!
— Не тереби моё семя, дочка, папа ушёл на пенсию, — подставив лицо жаркому летнему солнцу, сказал я искусительнице, перед которой с большим трудом, но устоял.
За что
Серую мурманскую ночь потревожил крик новорождённого мальчика. Отец стоял, держа в руках крохотное тело сына, громко заявившего о своём приходе всему миру!
— Мальчик! Сын! — прошептал с гордостью Александр.
В сентябре 1995го года этого красивого и крепкого мальчика назвали необычным именем — Дэй.
Отец полюбил сына ещё до его рождения и очень ждал прихода сына в этот мир!
Приходя уставшим с работы, он обнимал живот Марии руками и говорил:
— Здравствуй, сынок, папа пришёл домой, к тебе…
Уволившийся из армии в девяностых, Саша вынужден был работать на самых разных работах, чтобы прокормить свою молодую семью. И Саше, как главе семейства, ради денег приходилось отлучаться в командировки, дающие сносный заработок.
В те тревожные и голодные годы было очень непросто зарабатывать.
Все сферы бизнеса находились под «крышами» бандитов, состоящих из бывших и действующих сотрудников милиции, уголовников, просто отморозков из спортзалов и даже бывших, так сказать, чекистов, ушедших из "КГБ" на вольные хлеба.
Коррупция, вымогательство, шантаж, рэкет, похищение и убийства людей среди белого дня были обычным делом. Александра много раз приглашали в группировки рэкетиры, учитывая его боевой опыт, полученный в армии.
Но Саша всегда говорил: я присягал Родине и трудовому народу. Мужчина клятву не нарушает.
В те дни, когда Саша и Дэй были вместе, их нельзя было оторвать друг от друга. Они вместе ели, вместе спали, играли, а зимой Саша надевал рюкзакпереноску, сажал сына «лицом к народу» и, встав на лыжи, они уходили по глубокому снегу или лыжне далеко на сопки, наслаждаясь счастьем быть вместе…
Просыпаясь дома, сын сразу просил папу, а не мать.
Маша ревновала и часто с упрёком говорила:
— Я его кормлю, пою, мою, в попку целую, а он только тебя зовёт, а не меня…
Сын очень переживал отсутствие отца и часто плакал, а успокаивался только тогда, когда ему давали меховую волчью шапку Саши или его фотографию. И мальчик сразу успокаивался и с улыбкой засыпал, обхватив двумя ручками меховую шапку отца из серого волка, прижав её крепко к своему улыбающемуся лицу…
Александр всегда отличался какойто природной выдержкой. Даже если он возмущался, внутри он всегда был спокоен и взвешен. Правда, курил много по старой армейской привычке и часто уходил в себя, сидя в тишине у детской кроватки сына.
Он мог подолгу сидеть и держать в ладонях крохотные пальчики Дэя, не сводя взгляда с безмятежно улыбающегося во сне ребёнка.
Сынишке скоро должно было исполниться полтора года!
Саша после очередной двухнедельной командировки вернулся домой.
Сын, радостно пища, обнимая и целуя отца, лепетал на своём языке младенца, выражая счастье и привязанность к отцу, а, устав от радостных эмоций, сладко засыпал на Сашкиных руках.
Бережно положив спящего сынишку в кроватку и заботливо укрыв малыша одеяльцем, Александр повернулся к стоящей за его спиной жене Марии.
Маша стояла в слегка распахнутом атласном халатике на голое тело.
Александр, соскучившись по женскому теплу, скинул на пол халатик жены, обнял одной рукой Машу за талию, а другой — за грудь, и поцеловал, как целует свою жену «изголодавшийся» мужчина…
Затем, легко подхватив её на руки, понёс на супружескую кровать, предусмотрительно расстеленную Марией…
Примерно через несколько дней Саша почувствовал недомогание…
А ещё через пару дней врачмужчина ему сказал:
— Я вас поздравляю, вас наградили банальной гонореей!
— В каком смысле? — удивлённо спросил Саша.
— В прямом, голубчик! Милейший, это триппер.
Вечером Саша с Марией сидели на кухне.
Маша виновато потупив взгляд в пол, молчала…
Саша стоял у открытой форточки и пускал струйки табачного дыма в окно…
— Мария, это позор! Ты понимаешь, что я не смогу больше ложиться с тобой в постель?
Маша, ты шлюха, опозорившая меня, а главное — ты опозорила сынишку! Лоно, из которого маленький сын родился, в доме, где этот мальчик жил, в него нассали хуем чужие мужики — заразные мужики! И ты теперь просто помойное ведро, а не женщина.
Последовавшая долгая пауза прервалась решением Александра:
— Мария, с этого дня мы спим раздельно. Живём ради сына. Можешь искать себе другого мужа или любовника, я тебя отпускаю. Пойдёшь за другого — сын останется со мной, дабы не видеть ему того блядства, которое ты себе выбрала. Сынишке будет крайне унизительно лицезреть с тобой других мужиков, а их будет много! Помяни моё слово!
Саша не скандалил, говорил ровно, сдержанно, не чиня «разборок», потому что сон сына для него важнее своего личного покоя.
Примерно через полтора месяца, когда Саша ушёл утром на работу, Мария с помощью тестя Романа собрала вещи и уехала, увезя с собой маленького сынишку, бросив посреди комнаты ту самую меховую шапку из серого волка.
Саша молча поднял с пола шапку, присел на стул и, уткнувшись лицом в густой мех, с глубокой болью, пронзившей его насквозь, вдохнул, втянул в себя носом запах самого родного и самого любимого человека на свете — запах сына, Дэя!
Помолчав пару минут в тишине опустевшей квартиры, Саша шёпотом спросил:
— За что?
Этот вопрос Саша задавал себе, когда его родители отказались от него, отдавая Сашку в детский дом…
И когда Саша со своей разведгруппой нашёл прицеп рефрижератор с несколькими десятками изуродованных детских тел школьников, ушедших в выпускной день встречать рассвет. У мальчиков были вырезаны гениталии и прибиты на лоб гвоздями, а девочкам вспороли животы от паха до груди…
Саша тоже, белыми от ужаса губами, задал этот вопрос:
— За что?!
А в десятке шагов от прицепа молоденькую учительницу нашли насаженной задом на ствол молодой берёзки — заострённая часть которой торчала, как окровавленная пика, у неё здесь, под ключицей… За что?
Наёмники-нацисты, воевавшие против русского мирного населения в Приднестровье и на Кавказе, зверствовали так же, как укронацисты на Донбассе сегодня…
В Саше зверства нелюдей лишь больше укрепляли любовь к своему народу, родине… Опустим подробности как, но Саша ещё с семью разведчиками оказался в плену у румынской группы наёмников «Чёрный скорпион».
В «Скорпион» входили «солдаты удачи» из стран Латинской Америки, Ирана и Афганистана, Центральной Европы и Азии, имевшие большой боевой опыт…
Группа военных первые двое суток сидела в глубокой яме…
Рядом с ямой, палаточным городком, расположилась чуть более двух десятков наёмников. На третьи сутки в яму спустили ведро с водой…
Вечером, в районе шести–семи часов, к краю ямы подошли несколько вооружённых наёмников разных национальностей, и только один из них говорил на ломаном русском:
— Эй, русский блядь, считалка, считай!
— Эники-беники, ели вареники…
На ком «считалка» заканчивалась, того вытаскивали из ямы, и больше он не возвращался…
Звуков борьбы или выстрелов слышно не было…
Так продолжалось несколько мучительных дней и ночей.
И вскоре в яме осталось трое русских военных.
Дождавшись очередного вечера, чутко прислушиваясь к тишине, парни, встав друг другу на плечи, выбрались из ямы…
В это время вся банда отморозков спала мёртвым сном: кто в палатке, кто просто вповалку, прямо у догорающих костров…
Вокруг валялись бутылки из-под водки, остатки закуски, и от спящих наёмников исходил сильный запах спиртного…
Троица беглецов тихо двинулась в сторону раскидистых кустов сирени, растущих в паре десятков метров от ямы…
Бесшумным коротким броском троица добралась до кустов сирени, и первый, резко вскинув правую руку вверх, сжав ладонь в кулак, присел… Группа «беглецов» замерла.
В слабом проблеске луны, выглянувшей из-за рваных облаков, отчётливо проглядывались аккуратно поставленные в ряд отрезанные головы их боевых товарищей, не вернувшихся в яму…
Ни Саша, ни его товарищи ни о чём другом больше думать не могли!
Парни молча переглянулись, и в тот миг для них не существовало больше ничего.
Они не могли ни о чём другом думать…
За жизнь пятерых Павел, Ахмед и Саша забрали жизни всех наёмников, «уснувших» навсегда вечным сном…
Когда всё закончилось, изуродованные и обезглавленные тела товарищей парни сложили под теми же густыми зарослями сирени, а на рассвете Саша, с окровавленными руками и застывшими брызгами крови на лице, сидел в сочной траве, облокотившись спиной на ствол молодого каштана, перед застывшими телами своих боевых товарищей.
И в голове снова возник этот немой вопрос, на который нет ответа: за что?
Мария прятала сына у родственников то в Кандалакше, то в Минске, то во Львове… И каждый раз Саша находил сына…
В те годы мобильная связь была роскошью.
Это сейчас её нет только у ленивого.
Раньше, чтобы найти адрес или номер телефона квартиры, нужно было хорошо постараться.
В середине сентября мальчику исполнилось три годика!
Саша неожиданно для всех приехал к сыну в день его рождения, и сын, увидев отца, с писком бросился к нему на шею, крича на всю округу:
— Папа…!
Александр, подхватив сына на руки, обнимая, целуя и смеясь, долго, не отрываясь от такого замечательного мальчугана, не мог насладиться встречей…
И они, перебивая друг друга, говорили тёплые слова и, плача от радости, вытирали друг другу слёзы, катящиеся по их лицам, удивительно похожим — как отражение в зеркале одного целого.
Сын и папа увлечённо собирали «Лего».
Мальчик восторженно говорил:
— Папа, смотри, как я умею! Смотри, смотри, папка!
— Папа, а что это? Папа, папа…
Саша с удовольствием рассказывал сыну истории, да и вообще обо всём том, о чём обычно судачат влюблённые друг в друга сын и отец — люди одной крови.
Сидя на ковре среди игрушек, сын и Александр… сынишка спросил:
— Папка, ты сегодня с нами останешься?
— Сын, я не смогу остаться. Я поеду спать в гостиницу.
— Папа, ну ты что? Это же твой дом, папа! Останься, пожалуйста, папка!
— Папа, ну ты что? Почему ты не хочешь остаться, пап, а?
— Понимаешь, сынок, мы с мамой разговариваем на разных языках…
Дэй внимательно посмотрел на отца своими красивыми карими глазами с длинными ресницами и спросил:
— Пап, а на каком языке вы говорите с мамой?
Саша попытался объяснить, но сын этого совсем не понял…
После обеда отец и сын гуляли в городском парке…
Сын, задрав высоко голову, смотрел на отца и старался шагать как можно шире, чтобы шагать так же, как его любимый папка…
Всем гуляющим в парке, идущим навстречу сыну с отцом, мальчик кричал:
— Смотрите, это мой папа! Самый лучший папа на свете!
И в его голосе звучало столько гордости, радости, внутреннего душевного счастья, что казалось, мальчик светился от любви к отцу.
Сын «зависал» в воздухе, держась за руку отца, и, смеясь, заглядывая Саше в глаза, говорил:
— Пап, ты такой сильный! Пап, я тебя так сильно люблю!
Поздно вечером сынишка, за день умаявшись от игр и впечатлений, сладко уснул, продолжая во сне крепко держаться за пальцы самого любимого человека на свете – его папы… Тихонько высвободив руку, Саша бережно поцеловал румяные щёчки мальчугана, улыбающегося во сне, на прощание прижал его маленькие кулачки к своим губам, а затем бесшумно встал и, не прощаясь с Марией, молча вышел из квартиры…
В четыре утра в номере Александра зазвонил телефон.
– Алло… – сонным голосом пробубнил в телефонную трубку Александр.
– Доброе утро! – прозвучал бодрый голос консьержки. –
– Тут к вам женщина с мальчиком, он кричит, чтобы его пропустили к папе, – и в трубке послышался звонкий голос ребёнка: – Папа, ты где…! Пустите меня к папе!
– Ну, так пропустить?
– Да-да! Конечно же, пропустите!
– Папа, ты где…
Через несколько минут в распахнутые двери гостиничного номера влетел маленький раскрасневшийся мальчик с криком:
– Папка!
И, подбежав к отцу, резко развернулся и присел, как тогда в Мурманске, когда Саша подхватывал сына под попку рукой, а другой, прижимая к себе, усаживал малыша на руках «лицом к народу», зацеловывая мальчика в макушку…
Отец подхватил сына, и мальчик притих, едва дыша от счастья, в отцовских объятиях. Саша, зажмурясь, целовал тёмно-каштановый ёршик волос на голове сына, глубоко вдыхая носом этот самый родной запах, который в день неожиданной разлуки передала Александру меховая шапка из серого волка, одиноко лежащая на полу…
Сын затихший сидел, не шевелясь, на руках отца, даже не пророня слова…
Мария, неловко переминаясь с ноги на ногу, стояла в проёме дверей, не решаясь войти в номер…
– Зайди, – коротко сказал ей Саша, и Мария «безропотной овечкой» подчинилась, пройдя в комнату и присев в кресло.
Этот день стал последним, когда отец и сын видели друг друга.
Саша стоял у машины с Марией, умолявшей его простить её и остаться с ней.
– Саша, прости меня! И прошу, поцелуй меня, Саша! Пожалуйста, я страшно виновата перед тобой!
А сын в это время стоял на подоконнике окна третьего этажа, крича что есть сил и отчаянно колошматя по стеклу кулачками:
– Папка, миленький, очень тебя прошу, не уезжай никуда от меня, пожалуйста, ты ведь знаешь, мы никогда больше в жизни не встретимся! Никогда! – и, зажмурив глаза, залитые потоком слёз, отчаянно закрутил головой. – Папка, не уезжай, я так сильно тебя люблю, папка! Не уезжай, папа…!
Александр стоял и понимал: если он останется, ему не вынести позора беспробудного Марьяниного блядства. И ему доподлинно было известно, с кем, когда и где встречалась Мария, и со сколькими она просто трахалась в гостиницах и в квартирах, не приходя ночами домой к сыну…
– Марьяна, когда человек оступился нечаянно, впервые, – его можно понять, нужно помочь, а, возможно, и простить. Но твоё блядство – это привычный образ твоей жизни, опозоривший нас, мужчин – сына и меня.
Мне страшно впервые за жизнь человека, которого ты обрекла на страдания, и мне горестно, что я, воин, солдат, ничего не могу противопоставить твоему блядству, чтобы спасти сына… Сына, мальчика, которому будут говорить вслед, что его мать – шлюха! Это горе – это позор! Что толкнуло тебя на откровенную еблю с уголовной братвой, с торговцами с рынка, с таксистами и ещё чёрт знает с кем…?
Мария молчала и плакала. Саша быстро сел в машину, вдавил педаль в пол и быстро тронулся с места. И он увидел в зеркало заднего вида, что мальчик, сын, выскочил из подъезда и побежал за машиной, с глазами, полными ужаса, боли, что его родной папка бросил его навсегда. Его отец его предал!
Дэй кричал ему вслед:
– Папа! – и глотнул ртом пыль, поднятую колёсами отъезжающей машины отца, задохнулся, закашлявшись, закрыв лицо маленькими кулачками и громко закричал от боли в душе, от потери опоры в жизни, потери теперь самой жизни – без отца…
Саша уверен: останься он сейчас – это будет погибель Марии, матери его сына, самого родного и любимого человека для мальчика по имени Дэй!
Александр много раз уговаривал Марьяну отдать ему сына в Москву.
— Ну, милый, ну зачем ты весь кайф обломал?!
— Не тереби моё семя, дочка, папа ушёл на пенсию, — подставив лицо жаркому летнему солнцу, сказал я искусительнице, перед которой с большим трудом, но устоял.
За что
Серую мурманскую ночь потревожил крик новорождённого мальчика. Отец стоял, держа в руках крохотное тело сына, громко заявившего о своём приходе всему миру!
— Мальчик! Сын! — прошептал с гордостью Александр.
В сентябре 1995го года этого красивого и крепкого мальчика назвали необычным именем — Дэй.
Отец полюбил сына ещё до его рождения и очень ждал прихода сына в этот мир!
Приходя уставшим с работы, он обнимал живот Марии руками и говорил:
— Здравствуй, сынок, папа пришёл домой, к тебе…
Уволившийся из армии в девяностых, Саша вынужден был работать на самых разных работах, чтобы прокормить свою молодую семью. И Саше, как главе семейства, ради денег приходилось отлучаться в командировки, дающие сносный заработок.
В те тревожные и голодные годы было очень непросто зарабатывать.
Все сферы бизнеса находились под «крышами» бандитов, состоящих из бывших и действующих сотрудников милиции, уголовников, просто отморозков из спортзалов и даже бывших, так сказать, чекистов, ушедших из "КГБ" на вольные хлеба.
Коррупция, вымогательство, шантаж, рэкет, похищение и убийства людей среди белого дня были обычным делом. Александра много раз приглашали в группировки рэкетиры, учитывая его боевой опыт, полученный в армии.
Но Саша всегда говорил: я присягал Родине и трудовому народу. Мужчина клятву не нарушает.
В те дни, когда Саша и Дэй были вместе, их нельзя было оторвать друг от друга. Они вместе ели, вместе спали, играли, а зимой Саша надевал рюкзакпереноску, сажал сына «лицом к народу» и, встав на лыжи, они уходили по глубокому снегу или лыжне далеко на сопки, наслаждаясь счастьем быть вместе…
Просыпаясь дома, сын сразу просил папу, а не мать.
Маша ревновала и часто с упрёком говорила:
— Я его кормлю, пою, мою, в попку целую, а он только тебя зовёт, а не меня…
Сын очень переживал отсутствие отца и часто плакал, а успокаивался только тогда, когда ему давали меховую волчью шапку Саши или его фотографию. И мальчик сразу успокаивался и с улыбкой засыпал, обхватив двумя ручками меховую шапку отца из серого волка, прижав её крепко к своему улыбающемуся лицу…
Александр всегда отличался какойто природной выдержкой. Даже если он возмущался, внутри он всегда был спокоен и взвешен. Правда, курил много по старой армейской привычке и часто уходил в себя, сидя в тишине у детской кроватки сына.
Он мог подолгу сидеть и держать в ладонях крохотные пальчики Дэя, не сводя взгляда с безмятежно улыбающегося во сне ребёнка.
Сынишке скоро должно было исполниться полтора года!
Саша после очередной двухнедельной командировки вернулся домой.
Сын, радостно пища, обнимая и целуя отца, лепетал на своём языке младенца, выражая счастье и привязанность к отцу, а, устав от радостных эмоций, сладко засыпал на Сашкиных руках.
Бережно положив спящего сынишку в кроватку и заботливо укрыв малыша одеяльцем, Александр повернулся к стоящей за его спиной жене Марии.
Маша стояла в слегка распахнутом атласном халатике на голое тело.
Александр, соскучившись по женскому теплу, скинул на пол халатик жены, обнял одной рукой Машу за талию, а другой — за грудь, и поцеловал, как целует свою жену «изголодавшийся» мужчина…
Затем, легко подхватив её на руки, понёс на супружескую кровать, предусмотрительно расстеленную Марией…
Примерно через несколько дней Саша почувствовал недомогание…
А ещё через пару дней врачмужчина ему сказал:
— Я вас поздравляю, вас наградили банальной гонореей!
— В каком смысле? — удивлённо спросил Саша.
— В прямом, голубчик! Милейший, это триппер.
Вечером Саша с Марией сидели на кухне.
Маша виновато потупив взгляд в пол, молчала…
Саша стоял у открытой форточки и пускал струйки табачного дыма в окно…
— Мария, это позор! Ты понимаешь, что я не смогу больше ложиться с тобой в постель?
Маша, ты шлюха, опозорившая меня, а главное — ты опозорила сынишку! Лоно, из которого маленький сын родился, в доме, где этот мальчик жил, в него нассали хуем чужие мужики — заразные мужики! И ты теперь просто помойное ведро, а не женщина.
Последовавшая долгая пауза прервалась решением Александра:
— Мария, с этого дня мы спим раздельно. Живём ради сына. Можешь искать себе другого мужа или любовника, я тебя отпускаю. Пойдёшь за другого — сын останется со мной, дабы не видеть ему того блядства, которое ты себе выбрала. Сынишке будет крайне унизительно лицезреть с тобой других мужиков, а их будет много! Помяни моё слово!
Саша не скандалил, говорил ровно, сдержанно, не чиня «разборок», потому что сон сына для него важнее своего личного покоя.
Примерно через полтора месяца, когда Саша ушёл утром на работу, Мария с помощью тестя Романа собрала вещи и уехала, увезя с собой маленького сынишку, бросив посреди комнаты ту самую меховую шапку из серого волка.
Саша молча поднял с пола шапку, присел на стул и, уткнувшись лицом в густой мех, с глубокой болью, пронзившей его насквозь, вдохнул, втянул в себя носом запах самого родного и самого любимого человека на свете — запах сына, Дэя!
Помолчав пару минут в тишине опустевшей квартиры, Саша шёпотом спросил:
— За что?
Этот вопрос Саша задавал себе, когда его родители отказались от него, отдавая Сашку в детский дом…
И когда Саша со своей разведгруппой нашёл прицеп рефрижератор с несколькими десятками изуродованных детских тел школьников, ушедших в выпускной день встречать рассвет. У мальчиков были вырезаны гениталии и прибиты на лоб гвоздями, а девочкам вспороли животы от паха до груди…
Саша тоже, белыми от ужаса губами, задал этот вопрос:
— За что?!
А в десятке шагов от прицепа молоденькую учительницу нашли насаженной задом на ствол молодой берёзки — заострённая часть которой торчала, как окровавленная пика, у неё здесь, под ключицей… За что?
Наёмники-нацисты, воевавшие против русского мирного населения в Приднестровье и на Кавказе, зверствовали так же, как укронацисты на Донбассе сегодня…
В Саше зверства нелюдей лишь больше укрепляли любовь к своему народу, родине… Опустим подробности как, но Саша ещё с семью разведчиками оказался в плену у румынской группы наёмников «Чёрный скорпион».
В «Скорпион» входили «солдаты удачи» из стран Латинской Америки, Ирана и Афганистана, Центральной Европы и Азии, имевшие большой боевой опыт…
Группа военных первые двое суток сидела в глубокой яме…
Рядом с ямой, палаточным городком, расположилась чуть более двух десятков наёмников. На третьи сутки в яму спустили ведро с водой…
Вечером, в районе шести–семи часов, к краю ямы подошли несколько вооружённых наёмников разных национальностей, и только один из них говорил на ломаном русском:
— Эй, русский блядь, считалка, считай!
— Эники-беники, ели вареники…
На ком «считалка» заканчивалась, того вытаскивали из ямы, и больше он не возвращался…
Звуков борьбы или выстрелов слышно не было…
Так продолжалось несколько мучительных дней и ночей.
И вскоре в яме осталось трое русских военных.
Дождавшись очередного вечера, чутко прислушиваясь к тишине, парни, встав друг другу на плечи, выбрались из ямы…
В это время вся банда отморозков спала мёртвым сном: кто в палатке, кто просто вповалку, прямо у догорающих костров…
Вокруг валялись бутылки из-под водки, остатки закуски, и от спящих наёмников исходил сильный запах спиртного…
Троица беглецов тихо двинулась в сторону раскидистых кустов сирени, растущих в паре десятков метров от ямы…
Бесшумным коротким броском троица добралась до кустов сирени, и первый, резко вскинув правую руку вверх, сжав ладонь в кулак, присел… Группа «беглецов» замерла.
В слабом проблеске луны, выглянувшей из-за рваных облаков, отчётливо проглядывались аккуратно поставленные в ряд отрезанные головы их боевых товарищей, не вернувшихся в яму…
Ни Саша, ни его товарищи ни о чём другом больше думать не могли!
Парни молча переглянулись, и в тот миг для них не существовало больше ничего.
Они не могли ни о чём другом думать…
За жизнь пятерых Павел, Ахмед и Саша забрали жизни всех наёмников, «уснувших» навсегда вечным сном…
Когда всё закончилось, изуродованные и обезглавленные тела товарищей парни сложили под теми же густыми зарослями сирени, а на рассвете Саша, с окровавленными руками и застывшими брызгами крови на лице, сидел в сочной траве, облокотившись спиной на ствол молодого каштана, перед застывшими телами своих боевых товарищей.
И в голове снова возник этот немой вопрос, на который нет ответа: за что?
Мария прятала сына у родственников то в Кандалакше, то в Минске, то во Львове… И каждый раз Саша находил сына…
В те годы мобильная связь была роскошью.
Это сейчас её нет только у ленивого.
Раньше, чтобы найти адрес или номер телефона квартиры, нужно было хорошо постараться.
В середине сентября мальчику исполнилось три годика!
Саша неожиданно для всех приехал к сыну в день его рождения, и сын, увидев отца, с писком бросился к нему на шею, крича на всю округу:
— Папа…!
Александр, подхватив сына на руки, обнимая, целуя и смеясь, долго, не отрываясь от такого замечательного мальчугана, не мог насладиться встречей…
И они, перебивая друг друга, говорили тёплые слова и, плача от радости, вытирали друг другу слёзы, катящиеся по их лицам, удивительно похожим — как отражение в зеркале одного целого.
Сын и папа увлечённо собирали «Лего».
Мальчик восторженно говорил:
— Папа, смотри, как я умею! Смотри, смотри, папка!
— Папа, а что это? Папа, папа…
Саша с удовольствием рассказывал сыну истории, да и вообще обо всём том, о чём обычно судачат влюблённые друг в друга сын и отец — люди одной крови.
Сидя на ковре среди игрушек, сын и Александр… сынишка спросил:
— Папка, ты сегодня с нами останешься?
— Сын, я не смогу остаться. Я поеду спать в гостиницу.
— Папа, ну ты что? Это же твой дом, папа! Останься, пожалуйста, папка!
— Папа, ну ты что? Почему ты не хочешь остаться, пап, а?
— Понимаешь, сынок, мы с мамой разговариваем на разных языках…
Дэй внимательно посмотрел на отца своими красивыми карими глазами с длинными ресницами и спросил:
— Пап, а на каком языке вы говорите с мамой?
Саша попытался объяснить, но сын этого совсем не понял…
После обеда отец и сын гуляли в городском парке…
Сын, задрав высоко голову, смотрел на отца и старался шагать как можно шире, чтобы шагать так же, как его любимый папка…
Всем гуляющим в парке, идущим навстречу сыну с отцом, мальчик кричал:
— Смотрите, это мой папа! Самый лучший папа на свете!
И в его голосе звучало столько гордости, радости, внутреннего душевного счастья, что казалось, мальчик светился от любви к отцу.
Сын «зависал» в воздухе, держась за руку отца, и, смеясь, заглядывая Саше в глаза, говорил:
— Пап, ты такой сильный! Пап, я тебя так сильно люблю!
Поздно вечером сынишка, за день умаявшись от игр и впечатлений, сладко уснул, продолжая во сне крепко держаться за пальцы самого любимого человека на свете – его папы… Тихонько высвободив руку, Саша бережно поцеловал румяные щёчки мальчугана, улыбающегося во сне, на прощание прижал его маленькие кулачки к своим губам, а затем бесшумно встал и, не прощаясь с Марией, молча вышел из квартиры…
В четыре утра в номере Александра зазвонил телефон.
– Алло… – сонным голосом пробубнил в телефонную трубку Александр.
– Доброе утро! – прозвучал бодрый голос консьержки. –
– Тут к вам женщина с мальчиком, он кричит, чтобы его пропустили к папе, – и в трубке послышался звонкий голос ребёнка: – Папа, ты где…! Пустите меня к папе!
– Ну, так пропустить?
– Да-да! Конечно же, пропустите!
– Папа, ты где…
Через несколько минут в распахнутые двери гостиничного номера влетел маленький раскрасневшийся мальчик с криком:
– Папка!
И, подбежав к отцу, резко развернулся и присел, как тогда в Мурманске, когда Саша подхватывал сына под попку рукой, а другой, прижимая к себе, усаживал малыша на руках «лицом к народу», зацеловывая мальчика в макушку…
Отец подхватил сына, и мальчик притих, едва дыша от счастья, в отцовских объятиях. Саша, зажмурясь, целовал тёмно-каштановый ёршик волос на голове сына, глубоко вдыхая носом этот самый родной запах, который в день неожиданной разлуки передала Александру меховая шапка из серого волка, одиноко лежащая на полу…
Сын затихший сидел, не шевелясь, на руках отца, даже не пророня слова…
Мария, неловко переминаясь с ноги на ногу, стояла в проёме дверей, не решаясь войти в номер…
– Зайди, – коротко сказал ей Саша, и Мария «безропотной овечкой» подчинилась, пройдя в комнату и присев в кресло.
Этот день стал последним, когда отец и сын видели друг друга.
Саша стоял у машины с Марией, умолявшей его простить её и остаться с ней.
– Саша, прости меня! И прошу, поцелуй меня, Саша! Пожалуйста, я страшно виновата перед тобой!
А сын в это время стоял на подоконнике окна третьего этажа, крича что есть сил и отчаянно колошматя по стеклу кулачками:
– Папка, миленький, очень тебя прошу, не уезжай никуда от меня, пожалуйста, ты ведь знаешь, мы никогда больше в жизни не встретимся! Никогда! – и, зажмурив глаза, залитые потоком слёз, отчаянно закрутил головой. – Папка, не уезжай, я так сильно тебя люблю, папка! Не уезжай, папа…!
Александр стоял и понимал: если он останется, ему не вынести позора беспробудного Марьяниного блядства. И ему доподлинно было известно, с кем, когда и где встречалась Мария, и со сколькими она просто трахалась в гостиницах и в квартирах, не приходя ночами домой к сыну…
– Марьяна, когда человек оступился нечаянно, впервые, – его можно понять, нужно помочь, а, возможно, и простить. Но твоё блядство – это привычный образ твоей жизни, опозоривший нас, мужчин – сына и меня.
Мне страшно впервые за жизнь человека, которого ты обрекла на страдания, и мне горестно, что я, воин, солдат, ничего не могу противопоставить твоему блядству, чтобы спасти сына… Сына, мальчика, которому будут говорить вслед, что его мать – шлюха! Это горе – это позор! Что толкнуло тебя на откровенную еблю с уголовной братвой, с торговцами с рынка, с таксистами и ещё чёрт знает с кем…?
Мария молчала и плакала. Саша быстро сел в машину, вдавил педаль в пол и быстро тронулся с места. И он увидел в зеркало заднего вида, что мальчик, сын, выскочил из подъезда и побежал за машиной, с глазами, полными ужаса, боли, что его родной папка бросил его навсегда. Его отец его предал!
Дэй кричал ему вслед:
– Папа! – и глотнул ртом пыль, поднятую колёсами отъезжающей машины отца, задохнулся, закашлявшись, закрыв лицо маленькими кулачками и громко закричал от боли в душе, от потери опоры в жизни, потери теперь самой жизни – без отца…
Саша уверен: останься он сейчас – это будет погибель Марии, матери его сына, самого родного и любимого человека для мальчика по имени Дэй!
Александр много раз уговаривал Марьяну отдать ему сына в Москву.
