девчонку по имени Сесилия Баффо, которая приложит все возможные и невозможные усилия для того, чтобы вытеснить её, Санавбер, из его, истерзанного невыносимыми душевными страданиями, разгорячённое сердца, о чём и незамедлительно поделилась с Шах и Эсмехан Султан, еле сдерживая, предательски выступившие и готовые в любую минуту скатиться по румяным бархатистым щекам, горькие слёзы:
--Не выйдет, Султанши! Хюррем Султан не позволит нам воссоединиться тем, что, наверное, уже, подложила к нему в постель свою верную Сесилию Хатун—венецианскую наложницу, которая, непременно позаботится о том, чтобы Шехзаде забыл меня!—чем заставила мать с дочерью с взаимным искренним пониманием переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что такое, вполне себе возможно, но всё же принялись активно разубеждать несчастную юную, пламенно любящую своего мужчину, девушку в необходимости бороться за своё счастье и ни в коем случае не сдаваться, а уж они все помогут возлюбленным победить всех их врагов, какими влиятельными и жутко коварными, они бы ни были.
А между тем, в просторную светлую, напоминающую воздушное облако, гостиную, расписанную античными божественными героями и, как в самых богатых дворцах Венеции, а именно в белоснежных и голубых тонах, что разбавлялось золотыми колоннами с арками и канделябрами с подсвечниками, гостиную прибыл сам главный виновник сердечных и душевных терзаний очаровательной юной Санавбер Хатун, то есть Шехзаде Селим, которого радушно встретил Великий Визирь Лютфи-паша. Мужчины приветственно пожали друг другу сильные руки и обменялись крепкими объятиями в то время, пока рабыни накрывали высокий прямоугольный обеденный стол многочисленными яствами, приятный аромат от которых разыгрывал аппетит, обмениваясь доброжелательными легкомысленными шутками.
--Моя дражайшая кузина Эсмехан Султан давно звала меня сюда, а у меня всё никак не находилось времени из-за чрезмерной государственной занятости, многоуважаемый паша, но сейчас я прибыл сюда тайно, никому ничего не сказав и не предупредив!—с беззаботной весёлостью объяснил Великому визирю юный Шехзаде Селим, чем вызвал в собеседнике понимающую добродушную усмешку:
--Неудивительно то, что Вы сбежали к нам, Шехзаде! Вас совсем замучили коварные дворцовые интриги Главной Хасеки нашего Повелителя!—невольно приведя это к тому, что молодые мужчины весело рассмеялись, чем мгновенно привлекли к себе внимание, крайне беззаботно вошедшей в гостиную, Шах Султан, решившую незамедлительно известить дражайшего племянника о его возлюбленной, к чему перешла мгновенно:
--Вы уж, великодушно простите меня за то, что вынуждена прервать ваш душевный разговор, муж мой. Только Шехзаде, наверное, прибыл к нам не для праздной беседы вместе с ужином.—чем заставила парня с негодованием переглянуться с Великим Визирем и, собравшись постепенно с мыслями, мгновенно спросить, хорошо ощущая то, как внезапно бешено забилось в мужественной мускулистой груди разгорячённое сердце от, испытываемого им, огромного трепетного волнения вместе с ожиданием, благодаря чему, заинтересованно спросил, обращаясь к дорогой тёте:
--Я не понимаю, о чём это Вы, Султанша?
Шах Султан понимающе улыбнулась ему и, умилённо вздохнув, откровенно ответила:
--Возможно, Вам хочется сейчас немедленно отправиться в покои к дражайшей фаворитке, которую Вы проискали на протяжении всего этого дня, Шехзаде? Она находится здесь во дворце. Вы можете пройти к ней, хоть сейчас. Санавбер Хатун у себя в покоях отдыхает.
Между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юный Шехзаде Селим не мог поверить в то, что слышит, мысленно признаваясь себе в том, что, теперь ему стало понятно то, почему он нигде не смог найти свою дражайшую возлюбленную. Она находится совсем рядом—здесь во дворце, благодаря чему, юноша, мгновенно откланялся и, пожелав всем доброй ночи, отправился к выходу из просторной светлой гостиной, провожаемый благословляющим взглядом возлюбленной супружеской пары, оставшейся, наконец-то, наедине друг с другом.
--Дай, Аллах то, чтобы утром они вернулись вместе в Топкапы!—понимающе вздыхая, произнесла молодая тридцатилетняя Султанша, чем вызвала в горячо любимом муже взаимный тихий вздох:
--Аминь, Шах! Аминь!—и, не говоря больше ни единого слова, крепко обнялись и воссоединились друг с другом в долгом, очень пламенном поцелуе.
Санавбер Хатун действительно находилась в небольших, но, по своему уютных покоях. Девушка вместе с Нигяр-калфой—весьма привлекательной тридцатилетней крымчанкой с тёмными, практически чёрными густыми волосами и миндальными карими глазами, удобно расположившись на небольшой тахте, стоявшей возле тройного арочного окна, вели душевную беседу с наставленческим вразумительным оттенком, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающее их и комнату, словно шёлковым покрывалом, лёгкое медное мерцание, исходящее от, горящих в золотых канделябров, свечей.
--На опасную дорожку ты вступаешь, девочка. Хюррем Султан ни за что не потерпит тебя в главной султанской резиденции. Да и, Шехзаде Селим тебя не защитит из-за того, что, наверное уже увлёкся новой наложницей, хотя бы той же венецианкой по имени Сесилия Баффо!—тяжело вздыхая, предостерегла юную собеседницу молоденькая калфа, что прозвучало для юной Санавбер, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно опустившей её с небес на грешную землю, благодаря чему, девушка ошалело уставилась на мудрую калфу, но, собравшись с мыслями, с отважной решительностью воинственно произнесла
--Это пусть Хюррем Султан меня боится, Нигяр-калфа, ибо я не успокоюсь до тех пор, пока ни отомщу ей за наши с Шехзаде Селимом страдания! Всё! Хватит терпеть её коварные интриги! Пора бороться с ней!—чем приятно поразила мудрую собеседницу, мысленно признавшуюся себе в том, что в греческой девчонке всё активнее пробуждается отважная воительница за собственное женское счастье со справедливостью, ведь сама Нигяр, тоже до сих пор, искренне ненавидела Хюррем Султан и ждала благодатного дня, когда сможет, наконец-то, ей отомстить за казнь Ибрагима-паши, но прошло уже пять лет, а справедливая месть, всё никак не осуществлялась, а лишь тлела и терзала израненную душу.
--Ну, что же! Тогда мне ничего другого не остаётся, кроме, как пожелать тебе удачи в отчаянной борьбе с проклятущей Хюррем Султан, девочка!—тяжело вздыхая, благословила юную девушку Нигяр-калфа, за что собеседница оказалась искренне ей благодарна за доброе пожелание, в связи с чем печально заверила:
--Не переживайте, Нигяр-калфа, как только я вернусь в Топкапы, то постепенно начну мстить проклятущей Хюррем Султан за всех нас.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер погрузилась в глубокую задумчивость над тем, с кого ей следует начинать осуществление справедливой мести, хотя юная девушка уже выбрала для себя первую жертву. Ею должна стать венецианка Сесилия Баффо.
Только необходимо устроить всё таким образом, чтобы венецианка «утопила» себя сама и «погибла» от распоряжения: либо Валиде Хандан Султан, либо принцессы Августины, которая ни за что не потерпит дерзких выходок венецианки, невольно приведя это к тому, что из-за своих мрачных мысленных размышлений сама того не заметила, как тяжело вздохнула:
--Да, начнётся справедливая месть!
Именно в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились створки широкой двери, и в скромные покои вошёл Шехзаде Селим, которого мгновенно заметила Нигяр-калфа. Она опомнилась и, незамедлительно встав с тахты, почтительно поклонилась, выдохнув лишь одно:
--Шехзаде!
Невольно приведя это к тому, что её очаровательная юная собеседница, тоже мгновенно встрепенувшись, последовала тому же самому, что и калфа, то есть, немедленно встав с тахты и замерев в почтительном поклоне, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое сердце, а лицо пылает румянцем явного смущения.
--Оставь меня с Санавбер Хатун одних, Нигяр-калфа!—тоном, не терпящим никаких возражений, распорядился юный Шехзаде Селим.
Калфа всё поняла и, снова почтительно поклонившись, ушла, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, за что они были ей искренне благодарны, но, не смотря на это всё, юноша с девушкой терпеливо дождались момента, когда за Нигяр-калфой закрылись створки широкой двери, что позволило возлюбленным единогласно вздохнуть с огромным облегчением:
--Ну, наконец-то, она ушла!--и, не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно дотянулся до сладостных, как дикий мёд, чувственных губ дражайшей возлюбленной, предварительно обвив её стройный стан сильными руками, и принялся неистово целовать их, хорошо ощущая то, как Санавбер вся дрожит не понятно отчего: то ли от перевозбуждения сладостного, то ли до сих пор от невыносимого страха за их жизни с душевным благополучием, но ясно одно—девушка сама не возражала о проявлении его по отношению к ней пламенных чувств, напротив, она даже сама вся льнула к нему и таяла, словно льдинка в хрустальном бокале с вином, чувствуя то, как головокружительная страсть, постепенно накрывает её, словно ласковой тёплой набегающей волной, сумев лишь выдохнуть прямо в тёплые мягкие губы возлюбленному в перерыве между их неистовыми взаимными поцелуями с головокружительными ласками, которым не было конца и края:
--И не говорите, Шехзаде!—при этом не обращая никакого внимания на то, что они уже были абсолютно голыми, лёжа в жарких объятиях друг друга на шёлковых золотистых простынях, да и это их, совершенно не смущало, а напротив, позволяло им чувствовать себя более раскованными, не говоря уже о, продолжающем, мучить их чувстве невыносимого душевного переживания за друг друга, что лишь распаляло их головокружительную страсть ещё сильнее, благодаря чему, просторные, выполненные в зелёных тонах с разбавлением многочисленной различной золотой лепнины, покои с дорогим убранством, постепенно наполнялись их единогласными сладострастными вздохами со стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, разгорячённые, запыхавшиеся, но, очень счастливые.
Дворец Топкапы.
Но, а, когда над Османской столицей взошло солнце, яркие золотисто-медные лучи которого дерзко проникали во все здания, чем пробуждали жителей Стамбула, заставляя их заниматься своими обычными повседневными делами.
Так и обитатели великолепного дворца Топкапы, которые уже постепенно проснулись от крепкого ночного сна и заправляли свои постели, о чём-то между собой беззаботно и чуть слышно переговаривались, что сопровождалось весёлым звонким смехом, но это продлилось ровно до тех пор, пока в общую гаремную комнату ни вошли Джаннет-калфа с, облачённой в полупрозрачное белоснежное одеяние античного римского стиля, Нурбану Хатун, выглядевшую сегодня, какой-то скованной и неуверенной, а всё из-за того, что Шехзаде Селим оставил её посреди ночи и куда-то уехал, хотя она и приложила все возможные усилия для того, чтобы он забыл о своей гречанке, благодаря чему, в черноволосую голову Нурбану Хатун лезли разные мрачные мысли, в связи с чем, она совершенно не услышала того, что возбуждённо говорила другим рабыням Джаннет-калфа, а именно:
--Вот, девушки, посмотрите. Мы все уже начали сомневаться в этой, как мы все считали, ни к чему не пригодной худышке, а она сегодня ночью, всё-таки обольстила нашего Шехзаде Селима, став его новой фавориткой, которую он в порыве страсти назвал—Нурбану, что означает—«та, что излучает свет»!—невольно приведя это к тому, что юная венецианка залилась румянцем смущения, из-за которого она застенчиво отвела изумрудный взор и, скромно улыбнувшись, уверенно поддержала слова калфы:
--Вы правы, Джаннет-калфа! Отныне Сесилии больше нет. Она умерла! Нурбану живёт! Прошу называйте меня именно этим именем!
Только в это совсем не поверила, находящаяся немного в стороне, Михрибишах Хатун, занимающаяся уборкой собственного лежака.
--Провела она ночь с Шехзаде, как же! Ага! То то он сбежал от неё и куда-то тайно уехал среди ночи!—с ядовитой усмешкой съязвила наложница, невольно приведя это к тому, что её соседки мгновенно разразились беззаботным звонким смехом, что болезненно ударило Нурбану Хатун по самолюбию, благодаря чему, она решительно подошла к обидчицам и обличительно произнесла:
--Напрасно ты со мной враждуешь, Михрибишах, ведь я уже всерьёз подумываю над тем, чтобы взять тебя к себе в услужение!—чем вызвала у Михрибишах Хатун новый взрыв ироничного смеха с отрезвляющими словами:
--Ты? Меня?! Не смеши! Я никогда не предам Санавбер Хатун, Сесилия!
Услыхав эти слова, Нурбану Хатун собралась было уже воинственно заявить о том, что всеобщая любимица—гречанка по имени Санавбер, никогда уже больше не вернётся в Топкапы, как, в эту самую минуту, до всеобщего слуха донёсся весьма эмоциональный спор, возникший между Главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан с дражайшей любимицей Шехзаде Селима Санавбер Хатун.
--Да, как ты посмела без разрешения явиться сюда во дворец, Хатун?! Что за дерзость такая?! Немедленно отправляйся во дворец плача!—яростно бушевала Хюррем Султан, обрушив волну возмущения на, стоявшую перед ней в почтительном поклоне, Санавбер Хатун, облачённую в простенькое парчовое платье мятного оттенка, которая с достоинством выдержала всю эту яростную тираду главной султанской Хасеки и с наигранной доброжелательностью объяснила:
--Так захотел Шехзаде Селим Хазретлири, госпожа. Он же и привёз меня обратно в этот дворец! Да и, насколько я уже успела изучить суровые правила гарема—ссылают в старый дворец лишь только тех несчастных рабынь, которые оказались бесплодными, провинились перед султанской семьёй, либо потеряли своё дитя в ходе болезни, либо коварной интриги соперниц. Я же не отношусь ни к одной из этих категорий, Султанша.—что прозвучало для Хюррем Султан, как самый, что ни на есть вызов, чего она не смогла стерпеть и, бросив молниеносный взгляд на, стоявшую немного в стороне, Джаннет-калфу с молодыми агами, приказала раздражительно:
--Бросьте эту дерзкую девчонку в темницу и, дайте ей десять ударов плетьми!
Те всё поняли и, почтительно поклонившись, подошли к растерянной Санавбер Хатун и, без лишних слов крепко схватив её за руки, поволокли в подвальные помещения дворца, провожаемые одобрительным взглядом Хюррем Султан, полноватое лицо которой озарила довольная победная улыбка, а всё от понимания того, что, отныне никто не сможет помешать ей устроить жизнь гаремных обитателей так, как хочется и удобно именно ей.
--Хюррем Султан, что всё это значит?! Яростно прокричал Шехзаде Селим, ставший невольным свидетелем всей этой, крайне неприятной для него сцены, благодаря чему, он, сопровождаемый своей дражайшей Валиде Хандан Султан, стремительно подошёл к, мгновенно стушевавшейся и вставшей в почтительном поклоне, Хасеки Хюррем Султан, лицо которой пылало пунцом.
--Шехзаде, я не понимаю того, о чём это Вы говорите?—строя из себя, ничего не понимающую особу, с огромным негодованием поинтересовалась Хюррем Султан, кокетливо потупив изумрудный взор и застенчиво парню улыбнувшись, чем рассердила Хандан Султан ещё больше, благодаря чему, она незамедлительно возмутилась:
--Не выйдет, Султанши! Хюррем Султан не позволит нам воссоединиться тем, что, наверное, уже, подложила к нему в постель свою верную Сесилию Хатун—венецианскую наложницу, которая, непременно позаботится о том, чтобы Шехзаде забыл меня!—чем заставила мать с дочерью с взаимным искренним пониманием переглянуться между собой, мысленно признаваясь себе в том, что такое, вполне себе возможно, но всё же принялись активно разубеждать несчастную юную, пламенно любящую своего мужчину, девушку в необходимости бороться за своё счастье и ни в коем случае не сдаваться, а уж они все помогут возлюбленным победить всех их врагов, какими влиятельными и жутко коварными, они бы ни были.
А между тем, в просторную светлую, напоминающую воздушное облако, гостиную, расписанную античными божественными героями и, как в самых богатых дворцах Венеции, а именно в белоснежных и голубых тонах, что разбавлялось золотыми колоннами с арками и канделябрами с подсвечниками, гостиную прибыл сам главный виновник сердечных и душевных терзаний очаровательной юной Санавбер Хатун, то есть Шехзаде Селим, которого радушно встретил Великий Визирь Лютфи-паша. Мужчины приветственно пожали друг другу сильные руки и обменялись крепкими объятиями в то время, пока рабыни накрывали высокий прямоугольный обеденный стол многочисленными яствами, приятный аромат от которых разыгрывал аппетит, обмениваясь доброжелательными легкомысленными шутками.
--Моя дражайшая кузина Эсмехан Султан давно звала меня сюда, а у меня всё никак не находилось времени из-за чрезмерной государственной занятости, многоуважаемый паша, но сейчас я прибыл сюда тайно, никому ничего не сказав и не предупредив!—с беззаботной весёлостью объяснил Великому визирю юный Шехзаде Селим, чем вызвал в собеседнике понимающую добродушную усмешку:
--Неудивительно то, что Вы сбежали к нам, Шехзаде! Вас совсем замучили коварные дворцовые интриги Главной Хасеки нашего Повелителя!—невольно приведя это к тому, что молодые мужчины весело рассмеялись, чем мгновенно привлекли к себе внимание, крайне беззаботно вошедшей в гостиную, Шах Султан, решившую незамедлительно известить дражайшего племянника о его возлюбленной, к чему перешла мгновенно:
--Вы уж, великодушно простите меня за то, что вынуждена прервать ваш душевный разговор, муж мой. Только Шехзаде, наверное, прибыл к нам не для праздной беседы вместе с ужином.—чем заставила парня с негодованием переглянуться с Великим Визирем и, собравшись постепенно с мыслями, мгновенно спросить, хорошо ощущая то, как внезапно бешено забилось в мужественной мускулистой груди разгорячённое сердце от, испытываемого им, огромного трепетного волнения вместе с ожиданием, благодаря чему, заинтересованно спросил, обращаясь к дорогой тёте:
--Я не понимаю, о чём это Вы, Султанша?
Шах Султан понимающе улыбнулась ему и, умилённо вздохнув, откровенно ответила:
--Возможно, Вам хочется сейчас немедленно отправиться в покои к дражайшей фаворитке, которую Вы проискали на протяжении всего этого дня, Шехзаде? Она находится здесь во дворце. Вы можете пройти к ней, хоть сейчас. Санавбер Хатун у себя в покоях отдыхает.
Между ними всеми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юный Шехзаде Селим не мог поверить в то, что слышит, мысленно признаваясь себе в том, что, теперь ему стало понятно то, почему он нигде не смог найти свою дражайшую возлюбленную. Она находится совсем рядом—здесь во дворце, благодаря чему, юноша, мгновенно откланялся и, пожелав всем доброй ночи, отправился к выходу из просторной светлой гостиной, провожаемый благословляющим взглядом возлюбленной супружеской пары, оставшейся, наконец-то, наедине друг с другом.
--Дай, Аллах то, чтобы утром они вернулись вместе в Топкапы!—понимающе вздыхая, произнесла молодая тридцатилетняя Султанша, чем вызвала в горячо любимом муже взаимный тихий вздох:
--Аминь, Шах! Аминь!—и, не говоря больше ни единого слова, крепко обнялись и воссоединились друг с другом в долгом, очень пламенном поцелуе.
Санавбер Хатун действительно находилась в небольших, но, по своему уютных покоях. Девушка вместе с Нигяр-калфой—весьма привлекательной тридцатилетней крымчанкой с тёмными, практически чёрными густыми волосами и миндальными карими глазами, удобно расположившись на небольшой тахте, стоявшей возле тройного арочного окна, вели душевную беседу с наставленческим вразумительным оттенком, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающее их и комнату, словно шёлковым покрывалом, лёгкое медное мерцание, исходящее от, горящих в золотых канделябров, свечей.
--На опасную дорожку ты вступаешь, девочка. Хюррем Султан ни за что не потерпит тебя в главной султанской резиденции. Да и, Шехзаде Селим тебя не защитит из-за того, что, наверное уже увлёкся новой наложницей, хотя бы той же венецианкой по имени Сесилия Баффо!—тяжело вздыхая, предостерегла юную собеседницу молоденькая калфа, что прозвучало для юной Санавбер, подобно, очень болезненной отрезвляющей пощёчине, мгновенно опустившей её с небес на грешную землю, благодаря чему, девушка ошалело уставилась на мудрую калфу, но, собравшись с мыслями, с отважной решительностью воинственно произнесла
--Это пусть Хюррем Султан меня боится, Нигяр-калфа, ибо я не успокоюсь до тех пор, пока ни отомщу ей за наши с Шехзаде Селимом страдания! Всё! Хватит терпеть её коварные интриги! Пора бороться с ней!—чем приятно поразила мудрую собеседницу, мысленно признавшуюся себе в том, что в греческой девчонке всё активнее пробуждается отважная воительница за собственное женское счастье со справедливостью, ведь сама Нигяр, тоже до сих пор, искренне ненавидела Хюррем Султан и ждала благодатного дня, когда сможет, наконец-то, ей отомстить за казнь Ибрагима-паши, но прошло уже пять лет, а справедливая месть, всё никак не осуществлялась, а лишь тлела и терзала израненную душу.
--Ну, что же! Тогда мне ничего другого не остаётся, кроме, как пожелать тебе удачи в отчаянной борьбе с проклятущей Хюррем Султан, девочка!—тяжело вздыхая, благословила юную девушку Нигяр-калфа, за что собеседница оказалась искренне ей благодарна за доброе пожелание, в связи с чем печально заверила:
--Не переживайте, Нигяр-калфа, как только я вернусь в Топкапы, то постепенно начну мстить проклятущей Хюррем Султан за всех нас.
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер погрузилась в глубокую задумчивость над тем, с кого ей следует начинать осуществление справедливой мести, хотя юная девушка уже выбрала для себя первую жертву. Ею должна стать венецианка Сесилия Баффо.
Только необходимо устроить всё таким образом, чтобы венецианка «утопила» себя сама и «погибла» от распоряжения: либо Валиде Хандан Султан, либо принцессы Августины, которая ни за что не потерпит дерзких выходок венецианки, невольно приведя это к тому, что из-за своих мрачных мысленных размышлений сама того не заметила, как тяжело вздохнула:
--Да, начнётся справедливая месть!
Именно в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились створки широкой двери, и в скромные покои вошёл Шехзаде Селим, которого мгновенно заметила Нигяр-калфа. Она опомнилась и, незамедлительно встав с тахты, почтительно поклонилась, выдохнув лишь одно:
--Шехзаде!
Невольно приведя это к тому, что её очаровательная юная собеседница, тоже мгновенно встрепенувшись, последовала тому же самому, что и калфа, то есть, немедленно встав с тахты и замерев в почтительном поклоне, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое сердце, а лицо пылает румянцем явного смущения.
--Оставь меня с Санавбер Хатун одних, Нигяр-калфа!—тоном, не терпящим никаких возражений, распорядился юный Шехзаде Селим.
Калфа всё поняла и, снова почтительно поклонившись, ушла, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, за что они были ей искренне благодарны, но, не смотря на это всё, юноша с девушкой терпеливо дождались момента, когда за Нигяр-калфой закрылись створки широкой двери, что позволило возлюбленным единогласно вздохнуть с огромным облегчением:
--Ну, наконец-то, она ушла!--и, не говоря больше ни единого слова, плавно и медленно дотянулся до сладостных, как дикий мёд, чувственных губ дражайшей возлюбленной, предварительно обвив её стройный стан сильными руками, и принялся неистово целовать их, хорошо ощущая то, как Санавбер вся дрожит не понятно отчего: то ли от перевозбуждения сладостного, то ли до сих пор от невыносимого страха за их жизни с душевным благополучием, но ясно одно—девушка сама не возражала о проявлении его по отношению к ней пламенных чувств, напротив, она даже сама вся льнула к нему и таяла, словно льдинка в хрустальном бокале с вином, чувствуя то, как головокружительная страсть, постепенно накрывает её, словно ласковой тёплой набегающей волной, сумев лишь выдохнуть прямо в тёплые мягкие губы возлюбленному в перерыве между их неистовыми взаимными поцелуями с головокружительными ласками, которым не было конца и края:
--И не говорите, Шехзаде!—при этом не обращая никакого внимания на то, что они уже были абсолютно голыми, лёжа в жарких объятиях друг друга на шёлковых золотистых простынях, да и это их, совершенно не смущало, а напротив, позволяло им чувствовать себя более раскованными, не говоря уже о, продолжающем, мучить их чувстве невыносимого душевного переживания за друг друга, что лишь распаляло их головокружительную страсть ещё сильнее, благодаря чему, просторные, выполненные в зелёных тонах с разбавлением многочисленной различной золотой лепнины, покои с дорогим убранством, постепенно наполнялись их единогласными сладострастными вздохами со стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном, разгорячённые, запыхавшиеся, но, очень счастливые.
Дворец Топкапы.
Но, а, когда над Османской столицей взошло солнце, яркие золотисто-медные лучи которого дерзко проникали во все здания, чем пробуждали жителей Стамбула, заставляя их заниматься своими обычными повседневными делами.
Так и обитатели великолепного дворца Топкапы, которые уже постепенно проснулись от крепкого ночного сна и заправляли свои постели, о чём-то между собой беззаботно и чуть слышно переговаривались, что сопровождалось весёлым звонким смехом, но это продлилось ровно до тех пор, пока в общую гаремную комнату ни вошли Джаннет-калфа с, облачённой в полупрозрачное белоснежное одеяние античного римского стиля, Нурбану Хатун, выглядевшую сегодня, какой-то скованной и неуверенной, а всё из-за того, что Шехзаде Селим оставил её посреди ночи и куда-то уехал, хотя она и приложила все возможные усилия для того, чтобы он забыл о своей гречанке, благодаря чему, в черноволосую голову Нурбану Хатун лезли разные мрачные мысли, в связи с чем, она совершенно не услышала того, что возбуждённо говорила другим рабыням Джаннет-калфа, а именно:
--Вот, девушки, посмотрите. Мы все уже начали сомневаться в этой, как мы все считали, ни к чему не пригодной худышке, а она сегодня ночью, всё-таки обольстила нашего Шехзаде Селима, став его новой фавориткой, которую он в порыве страсти назвал—Нурбану, что означает—«та, что излучает свет»!—невольно приведя это к тому, что юная венецианка залилась румянцем смущения, из-за которого она застенчиво отвела изумрудный взор и, скромно улыбнувшись, уверенно поддержала слова калфы:
--Вы правы, Джаннет-калфа! Отныне Сесилии больше нет. Она умерла! Нурбану живёт! Прошу называйте меня именно этим именем!
Только в это совсем не поверила, находящаяся немного в стороне, Михрибишах Хатун, занимающаяся уборкой собственного лежака.
--Провела она ночь с Шехзаде, как же! Ага! То то он сбежал от неё и куда-то тайно уехал среди ночи!—с ядовитой усмешкой съязвила наложница, невольно приведя это к тому, что её соседки мгновенно разразились беззаботным звонким смехом, что болезненно ударило Нурбану Хатун по самолюбию, благодаря чему, она решительно подошла к обидчицам и обличительно произнесла:
--Напрасно ты со мной враждуешь, Михрибишах, ведь я уже всерьёз подумываю над тем, чтобы взять тебя к себе в услужение!—чем вызвала у Михрибишах Хатун новый взрыв ироничного смеха с отрезвляющими словами:
--Ты? Меня?! Не смеши! Я никогда не предам Санавбер Хатун, Сесилия!
Услыхав эти слова, Нурбану Хатун собралась было уже воинственно заявить о том, что всеобщая любимица—гречанка по имени Санавбер, никогда уже больше не вернётся в Топкапы, как, в эту самую минуту, до всеобщего слуха донёсся весьма эмоциональный спор, возникший между Главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан с дражайшей любимицей Шехзаде Селима Санавбер Хатун.
--Да, как ты посмела без разрешения явиться сюда во дворец, Хатун?! Что за дерзость такая?! Немедленно отправляйся во дворец плача!—яростно бушевала Хюррем Султан, обрушив волну возмущения на, стоявшую перед ней в почтительном поклоне, Санавбер Хатун, облачённую в простенькое парчовое платье мятного оттенка, которая с достоинством выдержала всю эту яростную тираду главной султанской Хасеки и с наигранной доброжелательностью объяснила:
--Так захотел Шехзаде Селим Хазретлири, госпожа. Он же и привёз меня обратно в этот дворец! Да и, насколько я уже успела изучить суровые правила гарема—ссылают в старый дворец лишь только тех несчастных рабынь, которые оказались бесплодными, провинились перед султанской семьёй, либо потеряли своё дитя в ходе болезни, либо коварной интриги соперниц. Я же не отношусь ни к одной из этих категорий, Султанша.—что прозвучало для Хюррем Султан, как самый, что ни на есть вызов, чего она не смогла стерпеть и, бросив молниеносный взгляд на, стоявшую немного в стороне, Джаннет-калфу с молодыми агами, приказала раздражительно:
--Бросьте эту дерзкую девчонку в темницу и, дайте ей десять ударов плетьми!
Те всё поняли и, почтительно поклонившись, подошли к растерянной Санавбер Хатун и, без лишних слов крепко схватив её за руки, поволокли в подвальные помещения дворца, провожаемые одобрительным взглядом Хюррем Султан, полноватое лицо которой озарила довольная победная улыбка, а всё от понимания того, что, отныне никто не сможет помешать ей устроить жизнь гаремных обитателей так, как хочется и удобно именно ей.
--Хюррем Султан, что всё это значит?! Яростно прокричал Шехзаде Селим, ставший невольным свидетелем всей этой, крайне неприятной для него сцены, благодаря чему, он, сопровождаемый своей дражайшей Валиде Хандан Султан, стремительно подошёл к, мгновенно стушевавшейся и вставшей в почтительном поклоне, Хасеки Хюррем Султан, лицо которой пылало пунцом.
--Шехзаде, я не понимаю того, о чём это Вы говорите?—строя из себя, ничего не понимающую особу, с огромным негодованием поинтересовалась Хюррем Султан, кокетливо потупив изумрудный взор и застенчиво парню улыбнувшись, чем рассердила Хандан Султан ещё больше, благодаря чему, она незамедлительно возмутилась:
