--Не строй из себя наивную дурочку, Хюррем! Ты прекрасно знаешь о том, что мы говорим о той несчастной девушке, которую ты приказала гаремным калфам с агами бросить в темницу и высечь лишь из-за того, что она вернулась в Топкапы по распоряжению моего сына!—презрительно улыбаясь рыжеволосой оппонентке, с наигранной любезностью, обличительно произнесла Хандан Султан, не обращая никакого внимания на, вышедших из общей комнаты и с любопытством посматривающих на них, рабынь, собственно, как и Хюррем Султан, продолжающая безвинно улыбаться, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, весь их разговор слышит, стоявший немного в стороне, Сюмбуль-ага, который незаметно отправился в покои к принцессе Августине для того, чтобы рассказать ей обо всём этом и, смутно надеясь на то, что та уже встала.
Чутьё не подвело кизляра-агу, ведь юная принцесса Августина уже больше не спала, но продолжала находиться в постели и чуть слышно душевно разговаривать с преданной служанкой по имени Кармина, удобно сидящей на банкетке возле широкого ложа своей госпожи, предварительно приведя себя в благопристойный вид и одевшись в форменное шёлковое платье. Их очаровательные лица выражали необычайную мрачную задумчивость с настороженностью.
--Что там в гареме происходит, Кармина? Что за шум?—недовольно спросила у верной служанки юная принцесса, пристально всматриваясь в её лицо, чем заставила Кармину тяжело вздохнуть и, ничего не скрывая, доложить:
--Между Хасеки Повелителя Хюррем и Хандан Султан возникла ссора из-за одной наложницы, которую главная Хасеки приказала высечь в темнице, что не понравилось Шехзаде Селиму с его Валиде Хандан. Вот они и поругались. Только вот несчастную девушку, всё равно увели в темницу.
--А в чём провинилась несчастная девушка, раз Хюррем Султан приказала с ней так жестоко поступить гаремным стражникам?—не выходя из глубокого мрака задумчивости, поинтересовалась у верной служанки Принцесса Августина, подперев бархатистую щеку рукой, а другой сильнее укуталась в тёплое одеяло, чем вызвала у Кармины понимающий печальный вздох:
--Ни в чём, принцесса! Всего лишь вернулась вместе с Шехзаде Селимом обратно в Топкапы из дворца сестры Султана Сулеймана Шах Султан, где вынужденно находилась под защитой Шах Султан с её мужем Лютфи-пашой. Хюррем Султан это не понравилось. Вот она и приказала, столь сурово наказать безвинную девушку.—невольно приведя к тому, что принцесса Августина погрузилась в неменее мрачную задумчивость о том, что в гареме ей придётся, очень тяжело, но решила, пока не торопиться занимать ту, или иную сторону, предпочтя, ещё немного по присматриваться ко всем представителям Султанской семьи, из-за чего, вновь тяжело вздохнула, но ничего уже больше не сказала.
Именно этой их мрачной паузой в душевном разговоре и воспользовался кизляр-ага Сюмбуль, терпеливо дождавшись момента, когда, охраняющие просторные покои его новой подопечной, стражники откроют перед ним тяжёлые створки широкой двери, что позволило ему, наконец-то, войти вовнутрь и, почтительно поклонившись, доброжелательно произнёс:
--Желаю вам самого доброго дня, многоуважаемая Принцесса!—чем мгновенно привлёк к себе внимание юных девушек, заставив их, мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и одобрительно кивнуть в ответ.
--Сюмбуль-ага, ну вот ответь нам с Карминой на такой вопрос, как долго ещё Хюррем Султан будет издеваться над безвинными девушками? Откуда в ней взялась вся эта жестокость?—пристально всматриваясь в добродушное лицо кизляра-аги, обличительно поинтересовалась у него Августина, благодаря чему, Сюмбуль мысленно сделал для себя неутешительный вывод в том, что девицам уже всё известно о несчастной дражайшей фаворитке Шехзаде Селима, из-за чего понимающе тяжело вздохнул и попытался объяснить, хотя это и получилось у него, крайне неумело:
--Видите ли, Принцесса, с первых дней своего пребывания в султанском гареме жизнь Хюррем Султан не сложилась, а всё из-за того, что характер у неё, слишком воинственный и неукротимый, что очень сильно раздражало, ныне покойных Валиде Хавсу Султан и Ибрагима Пашу, отчаянно пытавшихся, хоть как-то укротить русскую рабыню Александру Лисовскую, каковой была Хюррем Султан, что обернулось против них же самих. Между ними вспыхнула беспощадная кровопролительная война, в итоге, унесшая жизни Валиде с Пашой. Только Султанша никак не может успокоиться и продолжает видеть врагов во всех гаремных обитателях.
Из этих откровенных слов кизляра-аги Августина поняла, что, вероятно, главная Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан на фоне бесконечной гаремной войны повредилась рассудком, благодаря чему, тяжело вздохнула, вновь погрузившись в глубокую мрачную задумчивость.
А между тем, что же касается стражников, то они, отведя наложницу в подвальное помещение дворца, но, а затем, проведя в дознавательную камеру и, привязав её изящные руки к, свисающей с потолочного крюка, верёвке, безжалостно разорвали простенькое шёлковое платье, тем самым обнажая стройную, как у молодой сосны, спину с нежной, словно атлас, светлой, почти прозрачной кожей, принялись нещадно пороть девушку, при этом каждый их удар, напоминал собой свист, пролетающей со скоростью света, пуле, оглушительным эхом, отдающимся в её ушах и обжигающей, подобно раскалённому железу, боли, которая сковывала дыхание, лишая несчастную возможности, думать, из-за чего прекрасная юная девушка, хотя и всеми силами старалась не издавать ни единого звука, что давалось ей уже с большим трудом, не говоря уже о том, что стройные ноги становились совсем, как ватные. Если бы ни, удерживающая Санавбер верёвка, то она уже давно бы рухнула на холодный каменный пол тесной пыточной комнаты с различными изощрёнными орудиями, устрашающие одним лишь своим видом, благодаря чему, девушку всю передёрнуло.
Не известно, сколько длилась жестокая и унизительная экзекуция, которой несчастную юную девушку подвергли две старшие калфы, о чём-то между собой, постоянно спорящие. Казалось, время остановилось, либо замедлило свой бег, а счёт невыносимо-болезненным ударам, всё никак не прекращался, из-за чего юнице уже начало казаться, что это никогда не закончится, от чего, она уже начала терять сознание, да и перед ясными, полными горьких слёз, изумрудными глазами всё поплыло и не было ничего видно из-за плотной пелены, что продлилось ровно до тех пор, пока девушка ни погрузилась в глубокую непроглядную тьму беспамятства.
Когда, же Санавбер, наконец, очнулась и, превозмогая невыносимую боль в спине, дождалась прояснения в мыслях, но, пребывая в глубокой мрачной задумчивости, принялась с полным безразличием осматриваться по сторонам, благо, к кромешной темноте, она уже привыкла и могла свободно рассмотреть, находящиеся в тесной каменной комнате-темнице, предметы, среди которых, кроме узкой деревянной кушетки и отхожего ведра больше ничего не было, но это совсем не волновало девушку, совершенно потерявшую ход времени и не знающую о том, какое сейчас время суток: день, вечер, либо ночь, ведь сюда не проникал ни один луч света, а стояла угнетающая темнота, которая помогла несчастной рабыне провалиться в глубокий сон.
Ему не долго суждено было продлиться, ведь, в эту самую минуту, Джанфеда-калфа решила отнести Санавбер Хатун поднос с лёгким перекусом, который взяла с кухни и, спустившись в подвальные помещения великолепного дворца Топкапы, она прошла в темницу, где содержалась несчастная юная девушка и к своему негодованию обнаружила её, лежащей на скудном худом тюфяке без чувств и всю бледную, что очень сильно встревожило молоденькую калфу, заставив её, немедленно отставить поднос с едой в сторону и, приблизившись к несчастной девушке, предпринять отчаянную попытку к тому, чтобы привести её в чувства, но ничего не получалось. Санавбер Хатун никак не отзывалась.
--Хатун, не пугай меня! Немедленно отзовись!--с невыносимым беспокойством пыталась дозваться до несчастной юной подопечной Джанфеда-калфа, не заметив того, как, в эту самую минуту, в камеру открылась дверь, и во внутрь важной уверенной походкой вошёл Шехзаде Селим, облачённый во всё зелёное, который ничего не понимая, обратился к калфе, склонившейся над его дражайшей фавориткой, с, требующим немедленного разъяснения, вопросом:
--Что здесь происходит, Джанфеда-калфа? Почему Санавбер Хатун находится в столь ужасном состоянии? Почему дворцовые лекарши ни обработали ей раны?--чем заставил калфу, мгновенно опомниться и, встав в почтительном поклоне, доложить, ничего не скрывая от, пристально всматривающегося в её смугловатое лицо, юноши:
--Главная Хасеки Вашего Достопочтенного отца Хюррем Султан Приказала бросить несчастную юную девушку на произвол судьбы, да и...--Джанфеда-калфа не договорила из-за того, что, глубоко потрясённый жестокостью Хюррем Султан, Шехзаде Селим решил с ней позже разобраться, но, а, пока, не дожидаясь окончания разъяснений, он стремительно подошёл к лежаку и, плавно склонившись над Санавбер Хатун, крайне бережно взял её к себе на руки и, сопровождаемый Джанфеде-калфой с Газанфером-агой, вышел из камеры и, покинув подвальное помещение дворца, отправился в свои роскошные покои, отдав распоряжение слугам о том, чтобы они немедленно привели в его покои главную дворцовую акушерку, которая не заставила себя долго ждать и, придя в покои к Шехзаде Селиму, принялась внимательно осматривать, уже удобно лежащую в его постели, юную девушку, которую успели переодеть во всё чистое её верная рабыня Михрибишах Хатун, для чего акушерке потребовалось несколько минут, по истечении которых она обработала все раны у Санавбер Хатун целебными мазями и напоила несчастную юную девушку необходимыми и восстанавливающими силы, травяными настойками, благодаря чему, девушка забылась крепким сном, за что главная дворцовая акушерка получила от радостного Шехзаде мешок с золотыми монетами и, почтительно откланявшись, вернулась в лазарет, оставляя молодого парня в терпеливом ожидании пробуждения возлюбленной стоять возле окна и с мрачной глубокой задумчивостью смотреть на дворцовый сад, залитый яркими солнечными лучами.
Его ожидание оказалось вознаграждено тем, что Санавбер Хатун, наконец-то, постепенно пришла в себя и, открыв глаза, осмотрелась по сторонам, не понимая одного, каким образом она попала в роскошные покои к Шехзаде Селиму и кто уложил её к нему в постель, переодев во всё чистое, что продлилось ровно до тех пор, пока юная девушка блуждающим взглядом ни увидела, стоявшего возле окна, Шехзаде Селима, что натолкнуло её на мысль о том, что, вполне себе возможно то, что именно Шехзаде принёс её сюда, за что она испытывала к нему искреннюю благодарность за, проявленную им к ней, заботу, в связи с чем с огромной нежностью позвала:
--Селим! Что со мной произошло?--чем заставила его вздохнуть с огромным облегчением:
--Ну, наконец-то, ты пришла в себя, Санавбер!--и, с царственной грацией плавно обернувшись, сияя доброжелательной улыбкой, уверенной мягкой походкой подошёл к своему широкому, скрытому в плотных вуалях золотого газового и тёмного зелёного парчового балдахина, ложу и, крайне бережно сев на самый его край и заботливо обнимая дражайшую возлюбленную, очень нежно поцеловал её в златокудрый лоб и объяснил.—Тебя бросили в темницу и дали несколько ударов плетьми по распоряжению Хюррем Султан, из-за чего ты потеряла сознание, но, а я, не желая примириться с её жестокостью, забрал тебя из темницы и принёс сюда.
Между молодыми людьми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер Хатун горько расплакалась, инстинктивно уткнувшись в мужественное плечо, очень сильно озадаченного Шехзаде Селима:
--Что же мы с вами наделали, Селим?! Ведь нам с Вами строжайше запрещено быть вместе! Вам не следовало привозить меня сюда в Топкапы! Что же теперь будет?! Повелитель придёт в ярость от этого вашего самоуправства! А если он…--юная девушка не договорила из-за того, что Шехзаде Селим не позволил ей этого сделать пламенным поцелуем в чувственные губы, во время которого заверил, ласково поглаживая возлюбленную по бархатистым румяным щекам:
--Ничего не бойся, Санавбер. Отныне, никто не посмеет нас разлучить. Если потребуется, я умолю отца на коленях, простить нас с тобой..--что прозвучало очень воинственно, но при этом, очень бодряще, благодаря чему, Санавбер Хатун постепенно успокоилась, хотя и продолжала неумолимо тонуть в океане бесконечного сомнения, что продлилось ровно до тех пор, пока юный Шехзаде Селим ни, решив, во всём сознаться отцу прямо сейчас, нехотя отстранился от дражайшей возлюбленной и, оставив её под надёжным присмотром калф Джанфеде и Джаннет с лекаршами, покинул свои покои и уверенно направился в главные покои к отцу.
Вот только юный Шехзаде Селим даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, главная Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан пришла в главные покои в тот самый момент, когда Падишах, удобно восседая за рабочим столом, напоминающим собой учебную парту, выполненную из ценных пород дуба и выставленную возле арочного окна и, не обращая никакого внимания на, окутывающие его, словно шёлковым покрывалом, яркие золотые солнечные лучи, а всё из-за того, что он был полностью сконцентрирован на внимательном прочтении докладов визирей.
--Сулейман!—измождённо выдохнула Хюррем Султан, чем незамедлительно привлекла к себе внимание горячо любимого мужа, заставив его встречно вздохнуть с взаимным искренним измождением:
--Ну, что у тебя опять случилось, Хюррем! Неужели, опять поссорилась с моим младшим Шехзаде?! Из-за чего на этот раз? Хотя, дай-ка я угадаю! Неужели из-за его главной наложницы. Как там её… Санавбер Хатун, кажется?!—что напоминало заинтересованность, на которую Султанша ответила лишь тогда, когда крайне бесшумно подошла к мужу сзади и, заботливо положив руки к нему на мужественные мускулистые плечи, принялась увлечённо массировать их вместе с сильными руками:
--Сулейман, ну, вот ответь мне только честно. Почему Шехзаде Селим вместе с его мамашей Хандан Султан, категорически отказываются мне подчиняться, настраивая против меня весь гарем, а ведь я сама сделала первый шаг к примирению с ними тем, что приблизила к Шехзаде Селиму Хатун, вышколенную калфами с евнухами специально по моему распоряжению. Конечно, он принял её и даже провёл хальвет, но потом, как выяснилось сбежал к своей гречанке по имени Санавбер, которую радушно приютила у себя во дворце Шах Султан. Между мной с Хатун возникла ссора сегодня, и я приказала гаремным калфам высечь её в темнице, но Шехзаде…
Между супругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого мудрый Падишах погрузился в глубокую задумчивость о том, ни погорячился ли он шесть лет тому назад, доверив своей законной жене управлять всем гаремом, но вслух озвучил лишь одно, мудро рассудив:
--Знаешь, Хюррем, у меня складывается такое ощущение, словно ты сама являешься провокатором всех, возникающих вокруг тебя, конфликтов. Угомонись. Хватит. Да и, что касается Шехзаде Селима, оставь его в покое. Раз уж ему так дорога эта его наложница, не чини им препятствий.
Чутьё не подвело кизляра-агу, ведь юная принцесса Августина уже больше не спала, но продолжала находиться в постели и чуть слышно душевно разговаривать с преданной служанкой по имени Кармина, удобно сидящей на банкетке возле широкого ложа своей госпожи, предварительно приведя себя в благопристойный вид и одевшись в форменное шёлковое платье. Их очаровательные лица выражали необычайную мрачную задумчивость с настороженностью.
--Что там в гареме происходит, Кармина? Что за шум?—недовольно спросила у верной служанки юная принцесса, пристально всматриваясь в её лицо, чем заставила Кармину тяжело вздохнуть и, ничего не скрывая, доложить:
--Между Хасеки Повелителя Хюррем и Хандан Султан возникла ссора из-за одной наложницы, которую главная Хасеки приказала высечь в темнице, что не понравилось Шехзаде Селиму с его Валиде Хандан. Вот они и поругались. Только вот несчастную девушку, всё равно увели в темницу.
--А в чём провинилась несчастная девушка, раз Хюррем Султан приказала с ней так жестоко поступить гаремным стражникам?—не выходя из глубокого мрака задумчивости, поинтересовалась у верной служанки Принцесса Августина, подперев бархатистую щеку рукой, а другой сильнее укуталась в тёплое одеяло, чем вызвала у Кармины понимающий печальный вздох:
--Ни в чём, принцесса! Всего лишь вернулась вместе с Шехзаде Селимом обратно в Топкапы из дворца сестры Султана Сулеймана Шах Султан, где вынужденно находилась под защитой Шах Султан с её мужем Лютфи-пашой. Хюррем Султан это не понравилось. Вот она и приказала, столь сурово наказать безвинную девушку.—невольно приведя к тому, что принцесса Августина погрузилась в неменее мрачную задумчивость о том, что в гареме ей придётся, очень тяжело, но решила, пока не торопиться занимать ту, или иную сторону, предпочтя, ещё немного по присматриваться ко всем представителям Султанской семьи, из-за чего, вновь тяжело вздохнула, но ничего уже больше не сказала.
Именно этой их мрачной паузой в душевном разговоре и воспользовался кизляр-ага Сюмбуль, терпеливо дождавшись момента, когда, охраняющие просторные покои его новой подопечной, стражники откроют перед ним тяжёлые створки широкой двери, что позволило ему, наконец-то, войти вовнутрь и, почтительно поклонившись, доброжелательно произнёс:
--Желаю вам самого доброго дня, многоуважаемая Принцесса!—чем мгновенно привлёк к себе внимание юных девушек, заставив их, мгновенно выйти из глубокой мрачной задумчивости и одобрительно кивнуть в ответ.
--Сюмбуль-ага, ну вот ответь нам с Карминой на такой вопрос, как долго ещё Хюррем Султан будет издеваться над безвинными девушками? Откуда в ней взялась вся эта жестокость?—пристально всматриваясь в добродушное лицо кизляра-аги, обличительно поинтересовалась у него Августина, благодаря чему, Сюмбуль мысленно сделал для себя неутешительный вывод в том, что девицам уже всё известно о несчастной дражайшей фаворитке Шехзаде Селима, из-за чего понимающе тяжело вздохнул и попытался объяснить, хотя это и получилось у него, крайне неумело:
--Видите ли, Принцесса, с первых дней своего пребывания в султанском гареме жизнь Хюррем Султан не сложилась, а всё из-за того, что характер у неё, слишком воинственный и неукротимый, что очень сильно раздражало, ныне покойных Валиде Хавсу Султан и Ибрагима Пашу, отчаянно пытавшихся, хоть как-то укротить русскую рабыню Александру Лисовскую, каковой была Хюррем Султан, что обернулось против них же самих. Между ними вспыхнула беспощадная кровопролительная война, в итоге, унесшая жизни Валиде с Пашой. Только Султанша никак не может успокоиться и продолжает видеть врагов во всех гаремных обитателях.
Из этих откровенных слов кизляра-аги Августина поняла, что, вероятно, главная Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан на фоне бесконечной гаремной войны повредилась рассудком, благодаря чему, тяжело вздохнула, вновь погрузившись в глубокую мрачную задумчивость.
А между тем, что же касается стражников, то они, отведя наложницу в подвальное помещение дворца, но, а затем, проведя в дознавательную камеру и, привязав её изящные руки к, свисающей с потолочного крюка, верёвке, безжалостно разорвали простенькое шёлковое платье, тем самым обнажая стройную, как у молодой сосны, спину с нежной, словно атлас, светлой, почти прозрачной кожей, принялись нещадно пороть девушку, при этом каждый их удар, напоминал собой свист, пролетающей со скоростью света, пуле, оглушительным эхом, отдающимся в её ушах и обжигающей, подобно раскалённому железу, боли, которая сковывала дыхание, лишая несчастную возможности, думать, из-за чего прекрасная юная девушка, хотя и всеми силами старалась не издавать ни единого звука, что давалось ей уже с большим трудом, не говоря уже о том, что стройные ноги становились совсем, как ватные. Если бы ни, удерживающая Санавбер верёвка, то она уже давно бы рухнула на холодный каменный пол тесной пыточной комнаты с различными изощрёнными орудиями, устрашающие одним лишь своим видом, благодаря чему, девушку всю передёрнуло.
Не известно, сколько длилась жестокая и унизительная экзекуция, которой несчастную юную девушку подвергли две старшие калфы, о чём-то между собой, постоянно спорящие. Казалось, время остановилось, либо замедлило свой бег, а счёт невыносимо-болезненным ударам, всё никак не прекращался, из-за чего юнице уже начало казаться, что это никогда не закончится, от чего, она уже начала терять сознание, да и перед ясными, полными горьких слёз, изумрудными глазами всё поплыло и не было ничего видно из-за плотной пелены, что продлилось ровно до тех пор, пока девушка ни погрузилась в глубокую непроглядную тьму беспамятства.
Когда, же Санавбер, наконец, очнулась и, превозмогая невыносимую боль в спине, дождалась прояснения в мыслях, но, пребывая в глубокой мрачной задумчивости, принялась с полным безразличием осматриваться по сторонам, благо, к кромешной темноте, она уже привыкла и могла свободно рассмотреть, находящиеся в тесной каменной комнате-темнице, предметы, среди которых, кроме узкой деревянной кушетки и отхожего ведра больше ничего не было, но это совсем не волновало девушку, совершенно потерявшую ход времени и не знающую о том, какое сейчас время суток: день, вечер, либо ночь, ведь сюда не проникал ни один луч света, а стояла угнетающая темнота, которая помогла несчастной рабыне провалиться в глубокий сон.
Ему не долго суждено было продлиться, ведь, в эту самую минуту, Джанфеда-калфа решила отнести Санавбер Хатун поднос с лёгким перекусом, который взяла с кухни и, спустившись в подвальные помещения великолепного дворца Топкапы, она прошла в темницу, где содержалась несчастная юная девушка и к своему негодованию обнаружила её, лежащей на скудном худом тюфяке без чувств и всю бледную, что очень сильно встревожило молоденькую калфу, заставив её, немедленно отставить поднос с едой в сторону и, приблизившись к несчастной девушке, предпринять отчаянную попытку к тому, чтобы привести её в чувства, но ничего не получалось. Санавбер Хатун никак не отзывалась.
--Хатун, не пугай меня! Немедленно отзовись!--с невыносимым беспокойством пыталась дозваться до несчастной юной подопечной Джанфеда-калфа, не заметив того, как, в эту самую минуту, в камеру открылась дверь, и во внутрь важной уверенной походкой вошёл Шехзаде Селим, облачённый во всё зелёное, который ничего не понимая, обратился к калфе, склонившейся над его дражайшей фавориткой, с, требующим немедленного разъяснения, вопросом:
--Что здесь происходит, Джанфеда-калфа? Почему Санавбер Хатун находится в столь ужасном состоянии? Почему дворцовые лекарши ни обработали ей раны?--чем заставил калфу, мгновенно опомниться и, встав в почтительном поклоне, доложить, ничего не скрывая от, пристально всматривающегося в её смугловатое лицо, юноши:
--Главная Хасеки Вашего Достопочтенного отца Хюррем Султан Приказала бросить несчастную юную девушку на произвол судьбы, да и...--Джанфеда-калфа не договорила из-за того, что, глубоко потрясённый жестокостью Хюррем Султан, Шехзаде Селим решил с ней позже разобраться, но, а, пока, не дожидаясь окончания разъяснений, он стремительно подошёл к лежаку и, плавно склонившись над Санавбер Хатун, крайне бережно взял её к себе на руки и, сопровождаемый Джанфеде-калфой с Газанфером-агой, вышел из камеры и, покинув подвальное помещение дворца, отправился в свои роскошные покои, отдав распоряжение слугам о том, чтобы они немедленно привели в его покои главную дворцовую акушерку, которая не заставила себя долго ждать и, придя в покои к Шехзаде Селиму, принялась внимательно осматривать, уже удобно лежащую в его постели, юную девушку, которую успели переодеть во всё чистое её верная рабыня Михрибишах Хатун, для чего акушерке потребовалось несколько минут, по истечении которых она обработала все раны у Санавбер Хатун целебными мазями и напоила несчастную юную девушку необходимыми и восстанавливающими силы, травяными настойками, благодаря чему, девушка забылась крепким сном, за что главная дворцовая акушерка получила от радостного Шехзаде мешок с золотыми монетами и, почтительно откланявшись, вернулась в лазарет, оставляя молодого парня в терпеливом ожидании пробуждения возлюбленной стоять возле окна и с мрачной глубокой задумчивостью смотреть на дворцовый сад, залитый яркими солнечными лучами.
Его ожидание оказалось вознаграждено тем, что Санавбер Хатун, наконец-то, постепенно пришла в себя и, открыв глаза, осмотрелась по сторонам, не понимая одного, каким образом она попала в роскошные покои к Шехзаде Селиму и кто уложил её к нему в постель, переодев во всё чистое, что продлилось ровно до тех пор, пока юная девушка блуждающим взглядом ни увидела, стоявшего возле окна, Шехзаде Селима, что натолкнуло её на мысль о том, что, вполне себе возможно то, что именно Шехзаде принёс её сюда, за что она испытывала к нему искреннюю благодарность за, проявленную им к ней, заботу, в связи с чем с огромной нежностью позвала:
--Селим! Что со мной произошло?--чем заставила его вздохнуть с огромным облегчением:
--Ну, наконец-то, ты пришла в себя, Санавбер!--и, с царственной грацией плавно обернувшись, сияя доброжелательной улыбкой, уверенной мягкой походкой подошёл к своему широкому, скрытому в плотных вуалях золотого газового и тёмного зелёного парчового балдахина, ложу и, крайне бережно сев на самый его край и заботливо обнимая дражайшую возлюбленную, очень нежно поцеловал её в златокудрый лоб и объяснил.—Тебя бросили в темницу и дали несколько ударов плетьми по распоряжению Хюррем Султан, из-за чего ты потеряла сознание, но, а я, не желая примириться с её жестокостью, забрал тебя из темницы и принёс сюда.
Между молодыми людьми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Санавбер Хатун горько расплакалась, инстинктивно уткнувшись в мужественное плечо, очень сильно озадаченного Шехзаде Селима:
--Что же мы с вами наделали, Селим?! Ведь нам с Вами строжайше запрещено быть вместе! Вам не следовало привозить меня сюда в Топкапы! Что же теперь будет?! Повелитель придёт в ярость от этого вашего самоуправства! А если он…--юная девушка не договорила из-за того, что Шехзаде Селим не позволил ей этого сделать пламенным поцелуем в чувственные губы, во время которого заверил, ласково поглаживая возлюбленную по бархатистым румяным щекам:
--Ничего не бойся, Санавбер. Отныне, никто не посмеет нас разлучить. Если потребуется, я умолю отца на коленях, простить нас с тобой..--что прозвучало очень воинственно, но при этом, очень бодряще, благодаря чему, Санавбер Хатун постепенно успокоилась, хотя и продолжала неумолимо тонуть в океане бесконечного сомнения, что продлилось ровно до тех пор, пока юный Шехзаде Селим ни, решив, во всём сознаться отцу прямо сейчас, нехотя отстранился от дражайшей возлюбленной и, оставив её под надёжным присмотром калф Джанфеде и Джаннет с лекаршами, покинул свои покои и уверенно направился в главные покои к отцу.
Вот только юный Шехзаде Селим даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, главная Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан пришла в главные покои в тот самый момент, когда Падишах, удобно восседая за рабочим столом, напоминающим собой учебную парту, выполненную из ценных пород дуба и выставленную возле арочного окна и, не обращая никакого внимания на, окутывающие его, словно шёлковым покрывалом, яркие золотые солнечные лучи, а всё из-за того, что он был полностью сконцентрирован на внимательном прочтении докладов визирей.
--Сулейман!—измождённо выдохнула Хюррем Султан, чем незамедлительно привлекла к себе внимание горячо любимого мужа, заставив его встречно вздохнуть с взаимным искренним измождением:
--Ну, что у тебя опять случилось, Хюррем! Неужели, опять поссорилась с моим младшим Шехзаде?! Из-за чего на этот раз? Хотя, дай-ка я угадаю! Неужели из-за его главной наложницы. Как там её… Санавбер Хатун, кажется?!—что напоминало заинтересованность, на которую Султанша ответила лишь тогда, когда крайне бесшумно подошла к мужу сзади и, заботливо положив руки к нему на мужественные мускулистые плечи, принялась увлечённо массировать их вместе с сильными руками:
--Сулейман, ну, вот ответь мне только честно. Почему Шехзаде Селим вместе с его мамашей Хандан Султан, категорически отказываются мне подчиняться, настраивая против меня весь гарем, а ведь я сама сделала первый шаг к примирению с ними тем, что приблизила к Шехзаде Селиму Хатун, вышколенную калфами с евнухами специально по моему распоряжению. Конечно, он принял её и даже провёл хальвет, но потом, как выяснилось сбежал к своей гречанке по имени Санавбер, которую радушно приютила у себя во дворце Шах Султан. Между мной с Хатун возникла ссора сегодня, и я приказала гаремным калфам высечь её в темнице, но Шехзаде…
Между супругами воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого мудрый Падишах погрузился в глубокую задумчивость о том, ни погорячился ли он шесть лет тому назад, доверив своей законной жене управлять всем гаремом, но вслух озвучил лишь одно, мудро рассудив:
--Знаешь, Хюррем, у меня складывается такое ощущение, словно ты сама являешься провокатором всех, возникающих вокруг тебя, конфликтов. Угомонись. Хватит. Да и, что касается Шехзаде Селима, оставь его в покое. Раз уж ему так дорога эта его наложница, не чини им препятствий.
