Пусть наслаждаются друг другом—с чем Хюррем Султан была абсолютно не согласна, но возмущаться не стала и, перестав заботливо массировать мужу плечи и руки, встала в нескольких метрах от его рабочего стола с печальным вздохом:
--Как вам будет угодно, Повелитель!—почтительно поклонилась, за что получила от горячо любимого мужа одобрительный кивок головы со словами:
--Так будет, действительно лучше, Хюррем!—и, не говоря больше ни единого слова, внимательно принялся смотреть в сторону входной двери, которая, вновь открылась и вовнутрь вошёл кизляр-ага. Он почтительно поклонился Венценосным супругам и доложил:
--Примите мои великодушные извинения за то, что вынужден Вас отвлечь от приятного общения друг с другом, Повелитель, только Вашей аудиенции просит Шехзаде Селим. Он стоит сейчас за дверью.
Султан Сулейман ненадолго призадумался, но, а после подал позволительный знак стражникам на то, чтобы они немедленно пропустили вовнутрь Шехзаде Селима. Те всё поняли и, почтительно поклонившись, покорно выполнили Высочайшее повеление.
И вот Шехзаде Селим уверенно вошёл в просторные главные покои и, представ перед Высочайшими очами Повелителя, почтительно ему поклонился, не обращая никакого внимания на, стоявшую немного в стороне, Хюррем Султан, настороженно на него посматривавшую.
--Желаю Вам самого доброго дня, Повелитель!—доброжелательно улыбаясь отцу, поприветствовал его юный Шехзаде, за что получил от него одобрительный кивок головы с такой же улыбкой, с которой приветливо произнёс:
--И тебе, Селим!—и, выдержав небольшую паузу, проявил огромное участие к личной жизни младшего сына тем, что поинтересовался.—Как самочувствие твоей любимой наложницы, сын?
--Она находится в моих покоях под заботливым присмотром старших калф Джанфеде с Джаннет и дворцовых лекарш, Повелитель.—ничего не скрывая от справедливого отца, честно доложил юный Шехзаде Селим, искренне благодарный ему за участие в личной жизни.
--Пусть выздоравливает и набирается сил!—радушно выдохнул Султан Сулейман, одарив сына доброжелательной улыбкой, что продлилось ровно до тех пор, пока он, случайно ни вспомнив о присутствии в покоях законной жены, внезапно, снова ни став чрезвычайно серьёзным, распорядился тоном, не терпящим никаких возражений.—Хюррем, раз уж между тобой и моим сыном произошла ссора, причиной которой стала несчастная наложница, к коевой ты проявила необъяснимую жестокость, то тебе сейчас же придётся извиниться перед ними! Давай начинай просить прощения! Мы с сыном ждём!
Только, оскорблённая таким, как Хюррем Султан, казалось, крайне несправедливым приказом мужа, она не торопилась извиняться перед этим спесивым «щенком» ненавистной Хандан Султан, о чём, вновь напомнила мужу:
--Сулейман, но, ведь это именно Шехзаде Селим нарушил твоё распоряжение тем, что вернул в гарем свою греческую девчонку, посмевшую мне дерзить, а я же ещё извиняться перед ними должна?!—чем вызвала в муже явное раздражение, с которым он повелительно повысил голос:
--Хюррем!
Из этого Хюррем Султан сделала для себя неутешительный вывод о том, что она осталась в абсолютном меньшинстве, благодаря чему, разочарованно вздохнула и, с наигранным почтением поклонившись юному Шехзаде, чуть слышно произнесла:
--Простите меня за всё то зло, что я причинила Вам с Вашей Санавбер Хатун и Хандан Султан, Шехзаде!
Шехзаде Селим, хотя и не поверил ни в одно, произнесённое ею, покаянное слово, но для того, чтобы незамедлительно избавиться от её крайне неприятного общества, с полным безразличием отмахнулся:
--Оставьте меня с Повелителем наедине, Султанша!
Хюррем Султан вопросительно взглянула на мужа и, получив от него одобрительный кивок, вновь почтительно откланялась и ушла, провожаемая благодарственными взглядами Венценосных отца с сыном.
И вот, дойдя, наконец-то, до своих покоев, разъярённая до нельзя, Хюррем Султан принялась метаться по ним, словно, растревоженная кем-то, львица по клетке, высказывая проклятия с возмущениями в адрес мужа с Шехзаде Селимом, невольным свидетелем чего стали, крайне бесшумно пришедшие к ней, старший евнух Гюль-ага с Нурбану Хатун, замершие в почтительном поклоне и не смевшие поднять на неё глаз.
--Это уже переходит все допустимые и недопустимые границы! Да, как этот хандановский щенок Шехзаде Селим унижать меня перед Повелителем?! Совсем совесть потерял! Ну, ничего! Моё терпение лопнуло! Пора поставить его на место!—бушевала Хюррем Султан и, сев на софу, попыталась было уже расслабиться под заботливыми руками одной из своих верных рабынь, делающей ей массаж спины и плеч с руками, но всё тщетно, благодаря чему, главная Хасеки Султана Сулеймана, вновь вскочила на ноги и, уже, наконец-то, заметив присутствие в покоях верных слуг, одобрительно кивнула и, подойдя к шкафчику, открыла его резную дверцу, покопалась немного в шкатулках и, найдя небольшую прозрачную, хорошо скрывающуюся в ладони, склянку, решительно подошла к венецианской подопечной и заговорила очень быстро и воинственно:
--Когда тебе, снова улыбнётся судьба, и ты окажешься в покоях Шехзаде Селима, Хатун, выльешь это в еду и в питьё ему! Не бойся. Тебя никто не казнит. Я защищу тебя и, при первой возможности, отправлю тебя обратно к родителям в Венецию с огромными деньгами.
Конечно, это было умелой ложью, ведь Хюррем Султан даже и не думала никого спасать, а всё из-за того, что, прежде всего думала о своём собственном благополучии, но, не смотря на это, наивная Нурбану Хатун поверила мудрой наставнице и, не говоря ни единого слова, взяла из её рук склянку и, надёжно спрятав её в складках лифа парчового яркого оранжевого платья с атласными лифом и рукавами, смиренно пообещала всё исполнить в лучшем виде, что, тоже было искусной ложью, ведь Нурбану Хатун, тоже не собиралась выполнять обещание, данное госпоже, а всё из-за того, что прекрасно знала о том, что за убийство Шехзаде, ей грозит лишь одно наказание—смерть от шнура безмолвного палача и захоронение в холодных водах Босфора, зашитой в холщовый мешок, чего ей бы искренне не хотелось, да и к юному Шехзаде Селиму, юная девушка успела душевно привязаться.
--Можешь возвращаться в гарем, Хатун!—с молчаливого одобрения Хюррем Султан, распорядился Гюль-ага, благодаря чему, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Нурбану Хатун почтительно откланялась им обоим и ушла, оставляя их одних.
И вот, оказавшись, наконец-то, в мраморном дворцовом коридоре, юная девушка направилась к лестнице, ведущей в общую гаремную комнату, по-прежнему глубоко погружённая во мрачную задумчивость о распоряжении Хюррем Султан об убийстве Шехзаде Селима, благодаря чему, даже не заметила того, как к ней на встречу вместе со своей Валиде Хандан Султан вышел сам Шехзаде, ведя с матерью душевный разговор о несчастной Санавбер Хатун, ставшей жертвой неоправданной жестокости главной Хасеки и о мудрости Повелителя, заставившего свою Хасеки извиниться перед ними всеми за всю жестокость с коварством, во что предусмотрительная Хасеки Хандан Султан верила с большим трудом и ещё больше насторожилась, ведь, пусть, Хюррем Султан и повинилась перед ними всеми сейчас, но потом обязательно жестоко отомстит за своё унижение.
--Нурбану Хатун! Что с тобой?—с негодованием выдохнул юноша, наконец, обратив внимание на, вышедшую к ним на встречу, наложницу, выглядевшую какой-то уж очень сильно расстроенной чем-то, вернее даже заплаканной, чем мгновенно привлёк к себе внимание юной девушки, заставив её машинально почтительно им поклониться и, не смотря на них, измождено выдохнуть:
--Хюррем Султан совсем сдурела от ненависти к Вам, Шехзаде! Она узнала о том, что я стала вчера вашей фавориткой и приказала мне отравить Вас во время нашего с Вами нового хальвета, вручив мне склянку с ядом.—и протянуть ошалевшим матери с сыном прозрачную склянку с такой же прозрачной жидкостью, что заставило их всех ошарашено переглянуться между собой, но, если от Хюррем Султан можно ожидать любого коварства, то от её верной венецианской рабыни подобное откровение… С чего бы это девчонка решила переметнуться к ним и предать свою влиятельную покровительницу? Неужто действительно влюбилась и таким образом добивается внимания с любовью юного Шехзаде Селима?
--Вот и началась месть от Хюррем Султан!—измождённо вздыхая, заключил Шехзаде Селим и иронично рассмеялся, невольно приведя это к тому, что его новая фаворитка ошалело принялась смотреть на его Валиде Хандан Султан, которая понимающе тяжело, тоже вздохнула и распорядилась с доброжелательной, как ей казалось, улыбкой:
--Возвращайся в гарем, Нурбану, и ни о чём не беспокойся! Мы с Шехзаде, непременно что-нибудь придумаем!
Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись матери с сыном, продолжила свой путь в гарем, провожаемая их благодарственным взглядом.
Но, а, когда, погружённая в глубокую романтическую задумчивость о встрече с Шехзаде Селимом, Нурбану Хатун, наконец-то, оказалась в просторной общей гаремной комнате, она отрешённо принялась взбивать свою мягкую подушку с тёмно-зелёной наволочкой и золотой бахромой по краям для того, чтобы сесть на свой лежак, как это уже сделали другие наложницы, активно обсуждающие последние новости и искренне жалея несчастную Санавбер Хатун, случайно попавшую под «горячую руку» Хюррем Султан и восхищаясь благородным поступком Шехзаде Селима, проявившего заботу по отношению к несчастной возлюбленной тем, что забрал её из темницы и, перенеся в свои роскошные покои, вызвал дворцовых лекарш, а теперь отправился к Повелителю для того, чтобы просить его о справедливости и усмирении Главной Хасеки, так как терпение уже иссякло и лопнуло, хотя и глубоко сомневались в том, что Повелитель поставит на место свою Хюррем Султан, которая сделала из него самого, что ни на есть подкаблучника, лишённого собственного мнения, благодаря чему девушки так сильно увлеклись беседой, что даже не заметили того, как к ним подошла ункяр-калфа Нергиз и во все услышанье объявила:
--Можете выдохнуть с облегчением, девушки! Санавбер Хатун постепенно выздоравливает! Я только что была у неё в покоях Шехзаде Селима!
Девушки внезапно замолчали и, внимательно вслушавшись в слова главной гаремной калфы, единогласно выдохнули:
--Дай-то, милостивейший Аллах, Нергиз-калфа!
--Аминь, девушки!—поддержала их радушным тоном ункяр-калфа, что продлилось лишь до тех пор, пока её вниманием ни завладела, сидящая немного в стороне и отрешённо, Нурбану Хатун, к которой мудрая ункяр-калфа и подошла, незамедлительно с недоумевающими словами.—А ты, разве не рада за несчастную любимицу Шехзаде Селима, Нурбану? Почему ты так мрачна?
Венецианка внезапно спохватилась и, плавно встав с лежака, почтительно поклонилась главной калфе и, ничего не скрывая измождено выдохнула:
--Рада, конечно, Нергиз-калфа, вот только…
Нурбану не договорила по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, в общую комнату вернулся кизляр-ага Сюмбуль, который внимательно проследил за тем, как его младшие помощники с калфами установили низкие круглые столы и, накрыв их скатертями, принялись расставлять на них медные блюда с фруктами и лёгким перекусом и кубки с шербетом.
--Ну, что тут у нас, Нергиз-калфа? Чем опять наша венецианка недовольна?—с презрением поинтересовался он у коллеги сразу после того, как с его молчаливого позволения наложницы приступили к перекусу. Та понимающе тяжело вздохнула:
--Как это чем, Сюмбуль-ага?! Санавбер Хатун находится в покоях Шехзаде Селима под его заботливым присмотром, а значит Нурбану Хатун о новых хальветах с ним и мечтать нечего! Да и, Хюррем Султан выгнала её из штата своих служанок и подопечных, а Хасеки Хандан Султан смотрит на неё, как на прокажённую.—язвительно ухмыльнулась ункяр-калфа, невольно приведя это к тому, что кизляр-ага разразился громогласным ядовитым смехом, чем ввели юную венецианку в смятение, заставив её, залиться румянцем смущения.
Месяц спустя.
Дворец Топкапы.
За это время очаровательная юная возлюбленная Шехзаде Селима Санавбер Хатун полностью выздоровела и даже успела забеременеть, до чего главной Хасеки Хюррем Султан не было никакого дела, а всё из-за того, что её больше беспокоил гарем старшего сына, то есть Шехзаде Мустафы, дражайшая фаворитка которого Махфирузе Хатун так и не смогла разродиться и, промучавшись двое суток, умерла вместе с ребёнком во чреве, из-за чего молодой человек даже и не страдал вовсе, ведь он полностью сконцентрировался на подготовке к военному походу вместе с Достопочтенным отцом и братьями Шехзаде Ахметом и Баязидом, куда они уже отправятся со дня на день.
Хюррем Султан хотела приблизить к сыну такую девушку, чтобы быть полностью спокойной за его ближайшее благополучие, то есть умницу, красавицу, но самое главное, сохраняющую нейтралитет в гареме. Вот только кого бы выбрать? Ответ нашёлся сам по себе. Этой новой наложницей должна стать никто иная, как сама ункяр-калфа Нергиз, подходящая по всем необходимым параметрам. Вот только как сообщить об этом верной рабыне, Хюррем Султан не знала, в связи с чем принялась всё тщательно обдумывать и частенько вечерами обсуждать а дражайшим мужем, Султаном Сулейманом во время их душевных бесед о насущных семейных и гаремных делах, с чем Повелитель был полностью согласен и давал ей полную свободу.
Да и от Нурбану Хатун не было никаких вестей об отравлении Шехзаде Селима, к которому ей так и не пришлось больше сходить на хальвет ни разу, а всё из-за того, что юноша не обращал на венецианку никакого внимания, глубоко погрузившись в головокружительную страстную любовь со своей гречанкой, с которой проводил все ночи напролёт и всё свободное от заседаний Дивана время, благодаря чему, ни от кого уже не было секретом то, что именно Шехзаде Селим остаётся в Стамбуле регентом, что сделает его с матерью и любимой наложницей ещё сильнее. Ну, да, Бог с ними!
Но, а, что, же касается Принцессы Августины, то её уже обратили в ислам и принялись постепенно подготавливать к роли будущей Султанши Османской Династии, обучая всему необходимому, хотя она и старалась вести себя отстранённо от наложниц, проводя всё время в своих покоях, либо гуляя по дворцовому саду в приятном обществе валиде Хандан Султан с Михримах Султан, уделяющим девушке своё внимание с добросердечием и заботой, в отличии от Шехзаде Селима, который, хотя и морально готовился к свадьбе с Принцессой, вернее сказать, с уже Айше Хатун, ибо такой Августина стала сразу после перехода в мусульманство, но старался под любыми предлогами избегать её, что очень сильно не нравилось его дражайшей Валиде Хандан Султан.
Вот только Хандан Султан никак не могла найти подходящего повода для того, чтобы вразумительно поговорить с сыном о его отношениях с невестой, вернее сказать, об их отсутствии. Случай представился сам по себе, а именно в то время, когда юный Шехзаде Селим возвращался из диванных покоев, сразу по окончании собрания, решив пройти в гарем для того, чтобы встретиться с дражайшей юной возлюбленной, ещё вчера объявившей ему радостную новость о том, что ждёт от него ребёнка,
--Как вам будет угодно, Повелитель!—почтительно поклонилась, за что получила от горячо любимого мужа одобрительный кивок головы со словами:
--Так будет, действительно лучше, Хюррем!—и, не говоря больше ни единого слова, внимательно принялся смотреть в сторону входной двери, которая, вновь открылась и вовнутрь вошёл кизляр-ага. Он почтительно поклонился Венценосным супругам и доложил:
--Примите мои великодушные извинения за то, что вынужден Вас отвлечь от приятного общения друг с другом, Повелитель, только Вашей аудиенции просит Шехзаде Селим. Он стоит сейчас за дверью.
Султан Сулейман ненадолго призадумался, но, а после подал позволительный знак стражникам на то, чтобы они немедленно пропустили вовнутрь Шехзаде Селима. Те всё поняли и, почтительно поклонившись, покорно выполнили Высочайшее повеление.
И вот Шехзаде Селим уверенно вошёл в просторные главные покои и, представ перед Высочайшими очами Повелителя, почтительно ему поклонился, не обращая никакого внимания на, стоявшую немного в стороне, Хюррем Султан, настороженно на него посматривавшую.
--Желаю Вам самого доброго дня, Повелитель!—доброжелательно улыбаясь отцу, поприветствовал его юный Шехзаде, за что получил от него одобрительный кивок головы с такой же улыбкой, с которой приветливо произнёс:
--И тебе, Селим!—и, выдержав небольшую паузу, проявил огромное участие к личной жизни младшего сына тем, что поинтересовался.—Как самочувствие твоей любимой наложницы, сын?
--Она находится в моих покоях под заботливым присмотром старших калф Джанфеде с Джаннет и дворцовых лекарш, Повелитель.—ничего не скрывая от справедливого отца, честно доложил юный Шехзаде Селим, искренне благодарный ему за участие в личной жизни.
--Пусть выздоравливает и набирается сил!—радушно выдохнул Султан Сулейман, одарив сына доброжелательной улыбкой, что продлилось ровно до тех пор, пока он, случайно ни вспомнив о присутствии в покоях законной жены, внезапно, снова ни став чрезвычайно серьёзным, распорядился тоном, не терпящим никаких возражений.—Хюррем, раз уж между тобой и моим сыном произошла ссора, причиной которой стала несчастная наложница, к коевой ты проявила необъяснимую жестокость, то тебе сейчас же придётся извиниться перед ними! Давай начинай просить прощения! Мы с сыном ждём!
Только, оскорблённая таким, как Хюррем Султан, казалось, крайне несправедливым приказом мужа, она не торопилась извиняться перед этим спесивым «щенком» ненавистной Хандан Султан, о чём, вновь напомнила мужу:
--Сулейман, но, ведь это именно Шехзаде Селим нарушил твоё распоряжение тем, что вернул в гарем свою греческую девчонку, посмевшую мне дерзить, а я же ещё извиняться перед ними должна?!—чем вызвала в муже явное раздражение, с которым он повелительно повысил голос:
--Хюррем!
Из этого Хюррем Султан сделала для себя неутешительный вывод о том, что она осталась в абсолютном меньшинстве, благодаря чему, разочарованно вздохнула и, с наигранным почтением поклонившись юному Шехзаде, чуть слышно произнесла:
--Простите меня за всё то зло, что я причинила Вам с Вашей Санавбер Хатун и Хандан Султан, Шехзаде!
Шехзаде Селим, хотя и не поверил ни в одно, произнесённое ею, покаянное слово, но для того, чтобы незамедлительно избавиться от её крайне неприятного общества, с полным безразличием отмахнулся:
--Оставьте меня с Повелителем наедине, Султанша!
Хюррем Султан вопросительно взглянула на мужа и, получив от него одобрительный кивок, вновь почтительно откланялась и ушла, провожаемая благодарственными взглядами Венценосных отца с сыном.
И вот, дойдя, наконец-то, до своих покоев, разъярённая до нельзя, Хюррем Султан принялась метаться по ним, словно, растревоженная кем-то, львица по клетке, высказывая проклятия с возмущениями в адрес мужа с Шехзаде Селимом, невольным свидетелем чего стали, крайне бесшумно пришедшие к ней, старший евнух Гюль-ага с Нурбану Хатун, замершие в почтительном поклоне и не смевшие поднять на неё глаз.
--Это уже переходит все допустимые и недопустимые границы! Да, как этот хандановский щенок Шехзаде Селим унижать меня перед Повелителем?! Совсем совесть потерял! Ну, ничего! Моё терпение лопнуло! Пора поставить его на место!—бушевала Хюррем Султан и, сев на софу, попыталась было уже расслабиться под заботливыми руками одной из своих верных рабынь, делающей ей массаж спины и плеч с руками, но всё тщетно, благодаря чему, главная Хасеки Султана Сулеймана, вновь вскочила на ноги и, уже, наконец-то, заметив присутствие в покоях верных слуг, одобрительно кивнула и, подойдя к шкафчику, открыла его резную дверцу, покопалась немного в шкатулках и, найдя небольшую прозрачную, хорошо скрывающуюся в ладони, склянку, решительно подошла к венецианской подопечной и заговорила очень быстро и воинственно:
--Когда тебе, снова улыбнётся судьба, и ты окажешься в покоях Шехзаде Селима, Хатун, выльешь это в еду и в питьё ему! Не бойся. Тебя никто не казнит. Я защищу тебя и, при первой возможности, отправлю тебя обратно к родителям в Венецию с огромными деньгами.
Конечно, это было умелой ложью, ведь Хюррем Султан даже и не думала никого спасать, а всё из-за того, что, прежде всего думала о своём собственном благополучии, но, не смотря на это, наивная Нурбану Хатун поверила мудрой наставнице и, не говоря ни единого слова, взяла из её рук склянку и, надёжно спрятав её в складках лифа парчового яркого оранжевого платья с атласными лифом и рукавами, смиренно пообещала всё исполнить в лучшем виде, что, тоже было искусной ложью, ведь Нурбану Хатун, тоже не собиралась выполнять обещание, данное госпоже, а всё из-за того, что прекрасно знала о том, что за убийство Шехзаде, ей грозит лишь одно наказание—смерть от шнура безмолвного палача и захоронение в холодных водах Босфора, зашитой в холщовый мешок, чего ей бы искренне не хотелось, да и к юному Шехзаде Селиму, юная девушка успела душевно привязаться.
--Можешь возвращаться в гарем, Хатун!—с молчаливого одобрения Хюррем Султан, распорядился Гюль-ага, благодаря чему, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Нурбану Хатун почтительно откланялась им обоим и ушла, оставляя их одних.
И вот, оказавшись, наконец-то, в мраморном дворцовом коридоре, юная девушка направилась к лестнице, ведущей в общую гаремную комнату, по-прежнему глубоко погружённая во мрачную задумчивость о распоряжении Хюррем Султан об убийстве Шехзаде Селима, благодаря чему, даже не заметила того, как к ней на встречу вместе со своей Валиде Хандан Султан вышел сам Шехзаде, ведя с матерью душевный разговор о несчастной Санавбер Хатун, ставшей жертвой неоправданной жестокости главной Хасеки и о мудрости Повелителя, заставившего свою Хасеки извиниться перед ними всеми за всю жестокость с коварством, во что предусмотрительная Хасеки Хандан Султан верила с большим трудом и ещё больше насторожилась, ведь, пусть, Хюррем Султан и повинилась перед ними всеми сейчас, но потом обязательно жестоко отомстит за своё унижение.
--Нурбану Хатун! Что с тобой?—с негодованием выдохнул юноша, наконец, обратив внимание на, вышедшую к ним на встречу, наложницу, выглядевшую какой-то уж очень сильно расстроенной чем-то, вернее даже заплаканной, чем мгновенно привлёк к себе внимание юной девушки, заставив её машинально почтительно им поклониться и, не смотря на них, измождено выдохнуть:
--Хюррем Султан совсем сдурела от ненависти к Вам, Шехзаде! Она узнала о том, что я стала вчера вашей фавориткой и приказала мне отравить Вас во время нашего с Вами нового хальвета, вручив мне склянку с ядом.—и протянуть ошалевшим матери с сыном прозрачную склянку с такой же прозрачной жидкостью, что заставило их всех ошарашено переглянуться между собой, но, если от Хюррем Султан можно ожидать любого коварства, то от её верной венецианской рабыни подобное откровение… С чего бы это девчонка решила переметнуться к ним и предать свою влиятельную покровительницу? Неужто действительно влюбилась и таким образом добивается внимания с любовью юного Шехзаде Селима?
--Вот и началась месть от Хюррем Султан!—измождённо вздыхая, заключил Шехзаде Селим и иронично рассмеялся, невольно приведя это к тому, что его новая фаворитка ошалело принялась смотреть на его Валиде Хандан Султан, которая понимающе тяжело, тоже вздохнула и распорядилась с доброжелательной, как ей казалось, улыбкой:
--Возвращайся в гарем, Нурбану, и ни о чём не беспокойся! Мы с Шехзаде, непременно что-нибудь придумаем!
Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись матери с сыном, продолжила свой путь в гарем, провожаемая их благодарственным взглядом.
Но, а, когда, погружённая в глубокую романтическую задумчивость о встрече с Шехзаде Селимом, Нурбану Хатун, наконец-то, оказалась в просторной общей гаремной комнате, она отрешённо принялась взбивать свою мягкую подушку с тёмно-зелёной наволочкой и золотой бахромой по краям для того, чтобы сесть на свой лежак, как это уже сделали другие наложницы, активно обсуждающие последние новости и искренне жалея несчастную Санавбер Хатун, случайно попавшую под «горячую руку» Хюррем Султан и восхищаясь благородным поступком Шехзаде Селима, проявившего заботу по отношению к несчастной возлюбленной тем, что забрал её из темницы и, перенеся в свои роскошные покои, вызвал дворцовых лекарш, а теперь отправился к Повелителю для того, чтобы просить его о справедливости и усмирении Главной Хасеки, так как терпение уже иссякло и лопнуло, хотя и глубоко сомневались в том, что Повелитель поставит на место свою Хюррем Султан, которая сделала из него самого, что ни на есть подкаблучника, лишённого собственного мнения, благодаря чему девушки так сильно увлеклись беседой, что даже не заметили того, как к ним подошла ункяр-калфа Нергиз и во все услышанье объявила:
--Можете выдохнуть с облегчением, девушки! Санавбер Хатун постепенно выздоравливает! Я только что была у неё в покоях Шехзаде Селима!
Девушки внезапно замолчали и, внимательно вслушавшись в слова главной гаремной калфы, единогласно выдохнули:
--Дай-то, милостивейший Аллах, Нергиз-калфа!
--Аминь, девушки!—поддержала их радушным тоном ункяр-калфа, что продлилось лишь до тех пор, пока её вниманием ни завладела, сидящая немного в стороне и отрешённо, Нурбану Хатун, к которой мудрая ункяр-калфа и подошла, незамедлительно с недоумевающими словами.—А ты, разве не рада за несчастную любимицу Шехзаде Селима, Нурбану? Почему ты так мрачна?
Венецианка внезапно спохватилась и, плавно встав с лежака, почтительно поклонилась главной калфе и, ничего не скрывая измождено выдохнула:
--Рада, конечно, Нергиз-калфа, вот только…
Нурбану не договорила по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, в общую комнату вернулся кизляр-ага Сюмбуль, который внимательно проследил за тем, как его младшие помощники с калфами установили низкие круглые столы и, накрыв их скатертями, принялись расставлять на них медные блюда с фруктами и лёгким перекусом и кубки с шербетом.
--Ну, что тут у нас, Нергиз-калфа? Чем опять наша венецианка недовольна?—с презрением поинтересовался он у коллеги сразу после того, как с его молчаливого позволения наложницы приступили к перекусу. Та понимающе тяжело вздохнула:
--Как это чем, Сюмбуль-ага?! Санавбер Хатун находится в покоях Шехзаде Селима под его заботливым присмотром, а значит Нурбану Хатун о новых хальветах с ним и мечтать нечего! Да и, Хюррем Султан выгнала её из штата своих служанок и подопечных, а Хасеки Хандан Султан смотрит на неё, как на прокажённую.—язвительно ухмыльнулась ункяр-калфа, невольно приведя это к тому, что кизляр-ага разразился громогласным ядовитым смехом, чем ввели юную венецианку в смятение, заставив её, залиться румянцем смущения.
Месяц спустя.
Дворец Топкапы.
За это время очаровательная юная возлюбленная Шехзаде Селима Санавбер Хатун полностью выздоровела и даже успела забеременеть, до чего главной Хасеки Хюррем Султан не было никакого дела, а всё из-за того, что её больше беспокоил гарем старшего сына, то есть Шехзаде Мустафы, дражайшая фаворитка которого Махфирузе Хатун так и не смогла разродиться и, промучавшись двое суток, умерла вместе с ребёнком во чреве, из-за чего молодой человек даже и не страдал вовсе, ведь он полностью сконцентрировался на подготовке к военному походу вместе с Достопочтенным отцом и братьями Шехзаде Ахметом и Баязидом, куда они уже отправятся со дня на день.
Хюррем Султан хотела приблизить к сыну такую девушку, чтобы быть полностью спокойной за его ближайшее благополучие, то есть умницу, красавицу, но самое главное, сохраняющую нейтралитет в гареме. Вот только кого бы выбрать? Ответ нашёлся сам по себе. Этой новой наложницей должна стать никто иная, как сама ункяр-калфа Нергиз, подходящая по всем необходимым параметрам. Вот только как сообщить об этом верной рабыне, Хюррем Султан не знала, в связи с чем принялась всё тщательно обдумывать и частенько вечерами обсуждать а дражайшим мужем, Султаном Сулейманом во время их душевных бесед о насущных семейных и гаремных делах, с чем Повелитель был полностью согласен и давал ей полную свободу.
Да и от Нурбану Хатун не было никаких вестей об отравлении Шехзаде Селима, к которому ей так и не пришлось больше сходить на хальвет ни разу, а всё из-за того, что юноша не обращал на венецианку никакого внимания, глубоко погрузившись в головокружительную страстную любовь со своей гречанкой, с которой проводил все ночи напролёт и всё свободное от заседаний Дивана время, благодаря чему, ни от кого уже не было секретом то, что именно Шехзаде Селим остаётся в Стамбуле регентом, что сделает его с матерью и любимой наложницей ещё сильнее. Ну, да, Бог с ними!
Но, а, что, же касается Принцессы Августины, то её уже обратили в ислам и принялись постепенно подготавливать к роли будущей Султанши Османской Династии, обучая всему необходимому, хотя она и старалась вести себя отстранённо от наложниц, проводя всё время в своих покоях, либо гуляя по дворцовому саду в приятном обществе валиде Хандан Султан с Михримах Султан, уделяющим девушке своё внимание с добросердечием и заботой, в отличии от Шехзаде Селима, который, хотя и морально готовился к свадьбе с Принцессой, вернее сказать, с уже Айше Хатун, ибо такой Августина стала сразу после перехода в мусульманство, но старался под любыми предлогами избегать её, что очень сильно не нравилось его дражайшей Валиде Хандан Султан.
Вот только Хандан Султан никак не могла найти подходящего повода для того, чтобы вразумительно поговорить с сыном о его отношениях с невестой, вернее сказать, об их отсутствии. Случай представился сам по себе, а именно в то время, когда юный Шехзаде Селим возвращался из диванных покоев, сразу по окончании собрания, решив пройти в гарем для того, чтобы встретиться с дражайшей юной возлюбленной, ещё вчера объявившей ему радостную новость о том, что ждёт от него ребёнка,
