благодаря чему, юноша был безгранично счастлив, но эта эйфория продлилась ровно до тех пор, пока он ни встретился с горячо любимой Валиде Хандан Султан, одетой сегодня в роскошное парчовое платье нежного розоватого персикового оттенка. Они встретились посреди мраморного дворцового коридора, немного не доходя до гарема, где между ними и состоялся душевный, носящий серьёзный поучительный характер, наставленческий разговор.
--Селим, я, конечно, хорошо понимаю твои трепетные чувства к Санавбер Хатун, не говоря уже о том, что тоже очень рада за то, что ты скоро станешь отцом вашего с ней малыша, но ты совсем не замечаешь свою невесту Айше Хатун, успешно обучающуюся всему тому, что должна знать будущая османская Султанша. Она приехала именно из-за тебя и даже уже успела постепенно полюбить, но она очень страдает из-за того, что ты не уделяешь ей никакого внимания.—смутно надеясь на то, что у неё получится достучаться до его благоразумия, произнесла Хандан Султан, чем вызвала в сыне измождённый вздох, напоминающий стон, с которым юноша с полным безразличием произнёс:
--Ну, в том, что Айше Хатун оказалась мне насильно навязана Повелителем, она, конечно, не виновата. Здесь я полностью с Вами согласен. Вот только как быть с тем, что у меня, абсолютно к ней душа не лежит? Насильно мил никогда не будешь! Да и…
Шехзаде Селим не договорил из-за того, что увидел то, как, в эту самую минуту, к ним, вероятно из учебного класса вышла, сопровождаемая кизляром-агой Сюмбулем, его дражайшая возлюбленная Санавбер Хатун, одетая сегодня в изящное шёлковое платье нежного голубого оттенка, обжитое гипюром. Они о чём-то между собой душевно разговаривали, выглядя очень серьёзными, вернее даже сказать обеспокоенными, что продлилось лишь до тех пор, пока они ни заметили, вышедших к ним на встречу Шехзаде Селима с Хандан Султан, благодаря чему Санавбер Хатун с Сюмбулем-агой, вовремя спохватились и замерли в почтительном поклоне.
--Зайди ко мне сразу после перекуса, Санавбер!—чуть слышно приказал возлюбленной Шехзаде Селим, решительно приблизившись к ней, сияя восторженной улыбкой и смотря на девушку с огромным обожанием, чем заставив её хорошенькое личико залиться лёгким румянцем смущения, с которым она застенчиво улыбнулась ему и чуть слышно выдохнула:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—и проводив его заворожённым взглядом, выждала немного и лишь только после этого, наконец, прошла вместе с Сюмбулем-агой в общую гаремную комнату.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, с террасы, уверенно стоя, оперевшись руками о плоское перило мраморного ограждения, за ними всеми наблюдает Хюррем Султан, от пристального внимания которой ни укрылось то, с каким усердием Нергиз-калфа проходила мимо, выстроившихся в ширенгу, наложниц, давая каждой необходимые указания, относительно завтрашнего вечера, посвящённого благополучному отбытию Повелителя вместе с тремя Шехзаде в длительный морской поход на персов, пока ни остановилась напротив Санавбер Хатун, инстинктивно замершей в почтительном поклоне и ожидании новых наставлений.
--Ты не участвуешь в музыкальном вечере, Санавбер, так как ты из гарема Шехзаде Селима, который остаётся в Топкапы исполнять обязанности Падишаха на время его отсутствия, да и к тому же, ты находишься в деликатном положении. Поберечься надо, хотя репетиции всё равно посещай.—с доброжелательной улыбкой душевно и, не говоря уже о том, что чуть слышно объявила юной воспитаннице Нергиз-калфа.
Санавбер Хатун прекрасно поняла мудрую наставницу и чуть слышно выдохнула в знак искренней благодарности за, проявленную к ней и к её здоровью, заботу ункяр-калфой:
--Вам не о чем беспокоиться, Нергиз-калфа!—за что юная девушка удостоилась одобрительного кивка золотоволосой головы от ункяр-калфы с заключением:
--Вот и очень хорошо, Хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, подошла к другим наложницам, что продлилось ровно до тех пор, пока к ункяр-калфе ни подбежал, чем-то, очень сильно перевозбуждённый кизляр-ага Сюмбуль, что ни на шутку встревожило молоденькую ункяр-калфу, заставив почтительно поклониться и обеспокоенно спросить:
--Что это с тобой, Сюмбуль-ага?—чем заставила его, мгновенно опомниться и быстро пролепетать:
--Тебя к себе требует Хюррем Султан, Нергиз! Поторопись скорее! Госпожа ждать не любит!—чем ввёл ункяр-калфу в огромное ошеломление, с которым она потрясённо уставилась на него и встревожено спросила:
--Сюмбуль-ага, ты случайно не знаешь о том, для чего я, вдруг, понадобилась нашей Достопочтенной Хюррем Султан?—но тот лишь растерянно развёл руками и небрежно отмахнулся:
--Откуда мне знать?! Может, желает обсудить с тобой завтрашний музыкальный вечер?!
Из этого мудрая калфа сделала для себя неутешительный вывод о том, что ей ничего другого не остаётся, кроме, как отправиться в покои к Достопочтенной главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан и Самой всё узнать, благодаря чему измождено вздохнула:
--Тогда оставляю девушек на твоё с Гюлем-агой попечение, Сюмбуль-ага, но будь предельно внимателен и осторожен с Санавбер Хатун, ибо ей нельзя перетруждаться! Пусть больше отдыхает.—и, лишь только после этого, убежала на верх, где и располагались великолепные покои Султанш Османской Династии, провожаемая понимающим внимательным взглядом кизляра-аги, полным глубокой мрачной задумчивости.
Это его состояние продлилось ровно до тех пор, пока его вниманием ни завладел Гюль-ага, приступивший к преподавания наложницам восточных танцев, а вернее, он показывал им некоторые танцевальные движения, завлекая девушек в занимательный процесс.
--Каждое движение вашего тела должно быть наполнено природной грации и плавностью. Ему необходимо завораживать и брать в добровольный плен того, в гарем к кому вы обязательно попадёте, девочки, но не отпугивать. Вашему Шехзаде надо видеть и чувствовать то, что вы танцуете искренне и с душой, а не переигрываете самих себя.—доходчиво объяснял он, за чем наложницы пытались активно повторять, что-то между собой беззаботно обсуждая и сопровождая весёлым звонким смехом, заполняющим просторную обстановку общей комнаты, словно ручью, чем незамедлительно привлекли к себе внимание кизляра-аги, отрезвляюще шикнувшего на них:
--Вы слишком много смеётесь и болтаете без дела, девушки! Мужчины не любят болтливых женщин! Мужчин надо очаровывать грациозными движениями и сладкими восхваляющими речами!—благодаря чему, наложницы мгновенно стихли и принялись ошарашено между собой переглядываться, залившись румянцем смущения, что ни укрылось от внимания Гюля-аги, мгновенно переставшего показывать наложницам танцевальные па и, приблизившись к коллеге по службе, рявкнул с взаимным раздражением:
--А, ну-ка не кричи на наших учениц, Сюмбуль! Видишь, они даже притихли!
--Это ты, а, ну-ка цыц! Указывать он мне ещё будет!—не пожелав смолчать, шикнул на коллегу кизляр-ага и, решительно отодвинув его в сторону, легонько приманил к себе девушек.—Не слушайте вы этого болвана, девочки! Вот как надо танцевать! Переходим к рукам. Они не должны висеть, как ветки у ствола дерева, а должны напоминать лианы, заботливо обволакивающие в объятия вашего Шехзаде так, чтобы ему ни в коем случае не хотелось вырваться из их тепла, а наоборот захотелось ещё сильнее запутаться в их ласковых сетях.
Эта забавная ссора невольно привела к тому, что наложницы совершенно запутались и не знали уже того, кого из преподавателей следует слушать, благодаря чему, вновь принялись растерянно переглядываться между собой, как и очаровательная юная Санавбер Хатун, получающая от занятия душевный отдых и удовольствие, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней ни обратился Гюль-ага, посчитавший, что ей пора уже отдыхать:
--Тебя, кажется, хотел видеть в своих покоях Шехзаде Селим, Санавбер. Иди к нему.
Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись обоим агам и старшим калфам, покинула общую комнату, слегка приподнимая подол небесного голубого платья, провожаемая одобрительным взглядом обоих аг, выждавших немного времени и продолживших обучать наложниц танцам.
Но, а, что же касается очаровательной юной Санавбер Хатун, то не успела она покинуть пределы общей комнаты и пройти немного по дворцовому мраморному коридору, как ей внезапно от жестокого приступа дурноты так сильно скрутило живот, что девушка еле добежав до подсобного закутка и, укрывшись за углом, принялась изрыгать из себя всё то, что мешало ей спокойно жить, хорошо ощущая то, как бешено колотится в упругой соблазнительной груди доброе сердце, готовое в любую минуту вырваться наружу, не говоря уже о том, что в темноволосой голове, казалось, стучат тысячи невидимых молоточков, истинной причиной чего, является новая беременность, благодаря чему, молоденькая Хатун измождено вздохнула:
--К такому состоянию невозможно привыкнуть!—что ни укрылось от внимания, вышедшей из прачечной, Нурбану Хатун, которая, абсолютно была убеждена в том, что соперница, непременно таит в себе от всех какую-то тайну, которой знают только старшие евнухи с калфами, Шехзаде Селим с Хасеки Хандан Султан, но, вот, что это была за загадка такая, венецианка даже и подумать не могла, хотя ответ находился на самой поверхности, а именно дурное состояние Санавбер Хатун оправдывалось лишь одним. Она была беременна, а значит, уже постепенно теряла своё влияние на сердце Шехзаде, что очень сильно радовало коварную Нурбану Хатун, освобождая ей путь на ложе к нему и непреодолимо подмывало на то, чтобы незамедлительно позлорадствовать.
Чутьё не подвело внимательную Нурбану Хатун, ведь Санавбер, действительно выглядела на столько болезненно бледной и измождённой, что, казалось ещё немного и упадёт в обморок, вернее, она уже начала терять сознание и даже соскальзывать по мраморной стене на холодный каменный пол, но, вовремя подошедшая к ней, Нурбану Хатун не позволила ей этого тем, что заботливо поддержала за изящные плечи и, с наигранной доброжелательностью улыбаясь, победно произнесла:
--Вот и закончилось твоё время, Санавбер Хатун. Отныне, ты впадёшь в забвение у Шехзаде Селима, ведь, как известно, наложница, родившая Шехзаде, либо Султану сына, отдаляется от него, уступая дорогу другой наложнице и…
Нурбану Хатун не договорила, так как, в эту самую минуту, к ним стремительно подошла, вернувшаяся из покоев Хюррем Султан, ункяр-калфа Нергиз, мгновенно вступившаяся за потрясённую любимицу Шехзаде Селима:
--Верно, Нурбану! Только ты забыла сказать о том, что у наложницы, родившей Шехзаде, либо Падишаху дочь, может посещать его ложе до тех пор, пока ни родит в итоге сына, а значит Санавбер Хатун не о чем беспокоиться.—и, не, говоря больше ни единого слова, подала, отчаянно попытавшейся возразить, венецианке повелительный знак о том, что та свободна и может возвращаться в гарем. Та разочарованно надула соблазнительные чувственные пухлые губки и чуть слышно вздохнув:
--Как прикажете, Достопочтенная Нергиз-калфа!—потерянно побрела прочь, провожаемая равнодушным взглядом главной гаремной калфы, отправившейся, провожать Санавбер Хатун в покои к Шехзаде Селиму, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о распоряжении главной Хасеки Повелителя Хюррем Султан о том, чтобы передать все полномочия главной калфы Джаннет-калфе, а самой готовиться к сегодняшнему хальвету с Шехзаде Мустафой, главной наложницей которого становилась отныне, которого до сих пор воспринимала, как своего господина и Престолонаследника.
И вот, наконец-то, юная Санавбер Хатун уже сидела вместе с Шехзаде Селимом на тёмном бархатном покрывале широкого ложа, надёжно укрывшись под золотым газовым и бархатным балдахином, с огромной нежностью держась за руки.
--Что с тобой, любовь моя? Кто из наложниц посмел расстроить тебя?—обеспокоенно и крайне осторожно попытался выяснить у дражайшей возлюбленной Шехзаде Селим, от внимания которого ни укрылось то, насколько сильно юная девушка погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, что продлилось ровно до тех пор, пока она, внезапно ни, подняв на него отрешённый взгляд печальных бирюзовых глаз, с чрезвычайной серьёзностью попыталась вывести любимого мужчину на душевную откровенность:
--Шехзаде, прошу Вас! Скажите мне, только откровенно. Это правда, что сразу после того, как наложница родит своему возлюбленному Шехзаде, либо Султану сына, её сразу разлучают с ним и приближают к нему другую девушку?—что несчастной очаровательной юной наложнице удалось успешно, ведь её дражайший возлюбленный с искренним взаимопониманием тяжело вздохнул и, ничего от неё не скрывая, честно признался:
--Да, Санавбер! Есть такое правило, как: «Одна наложница—один Шехзаде!», что, в итоге получилось по отношению Повелителя к моей Валиде Хандан Султан. Только в каждом правиле есть исключение. Пример—Хюррем Султан. Повелитель настолько пламенно любит её, что, ради душевного благополучия их обоих, нарушил это правило и беспрекословно прощает ей всё.—смутно надеясь на то, чтобы, хоть немного взбодрить возлюбленную, чем вызвал в ней новый печальный вздох:
--Я не нравлюсь главной Хасеки нашего Повелителя, Шехзаде, благодаря чему, она ни перед чем не побрезгует и не остановится до тех пор, пока ни изгонит меня из Вашего сердца с жизнью, приблизив к Вам свою, более удобную и покладистую лишь ей одной наложницу.—чем вызвала у возлюбленного новый понимающий вздох с воинственными словами:
--Ну, это мы ещё посмотрим! Пусть, даже не мечтает об этом, любовь моя!—и для большей убедительности, ласково принялся гладить возлюбленную по бледным бархатистым щекам, что вызвало в девушке новый измождённый вздох:
--Я, конечно, очень сильно хочу Вам поверить, Шехзаде, но мне всё равно страшно!
Шехзаде Селим ничего не стал больше говорить, благодаря чему, плавно дотянулся до трепетных губ дражайшей возлюбленной и, осторожно завладев ими, принялся самозабвенно и с огромной нежностью целовать её, хорошо ощущая искреннюю податливость юной девушки, добровольно утопающей в ласковом омуте их взаимной головокружительной любви, не обращая никакого внимания на то, что за окнами великолепного дворца Топкапы, солнце постепенно начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в яркие золотисто-медные тона.
Только юная Санавбер Хатун не зря тревожилась за их с Шехзаде Селимом безграничное счастье, ведь, в эту самую минуту, мстительная венецианка Нурбану Хатун пришла в роскошные покои к Хасеки Хандан Султан для того, чтобы заручиться её поддержкой с покровительством в тот самый момент, когда Султанша вместе с, одетой в изящное шёлковое белоснежное платье с парчовым светло-салатного оттенка безрукавным кафтаном, Айше Хатун сидели на бархатной тахте возле окна и, утопая в ярких золотисто-медных солнечных лучах, вели душевную беседу о том, как проходит у неё обучение, что продлилось ровно до тех пор, пока они, наконец-то, ни заметив, стоявшую перед ними в почтительном поклоне, венецианскую наложницу, единогласно выдохнули с бескрайним недовольством:
--Что тебе нужно, Хатун?
Нурбану доброжелательно им обеим улыбнулась и с наигранной застенчивостью заговорила, кокетливо тупя изумрудные глаза:
--Селим, я, конечно, хорошо понимаю твои трепетные чувства к Санавбер Хатун, не говоря уже о том, что тоже очень рада за то, что ты скоро станешь отцом вашего с ней малыша, но ты совсем не замечаешь свою невесту Айше Хатун, успешно обучающуюся всему тому, что должна знать будущая османская Султанша. Она приехала именно из-за тебя и даже уже успела постепенно полюбить, но она очень страдает из-за того, что ты не уделяешь ей никакого внимания.—смутно надеясь на то, что у неё получится достучаться до его благоразумия, произнесла Хандан Султан, чем вызвала в сыне измождённый вздох, напоминающий стон, с которым юноша с полным безразличием произнёс:
--Ну, в том, что Айше Хатун оказалась мне насильно навязана Повелителем, она, конечно, не виновата. Здесь я полностью с Вами согласен. Вот только как быть с тем, что у меня, абсолютно к ней душа не лежит? Насильно мил никогда не будешь! Да и…
Шехзаде Селим не договорил из-за того, что увидел то, как, в эту самую минуту, к ним, вероятно из учебного класса вышла, сопровождаемая кизляром-агой Сюмбулем, его дражайшая возлюбленная Санавбер Хатун, одетая сегодня в изящное шёлковое платье нежного голубого оттенка, обжитое гипюром. Они о чём-то между собой душевно разговаривали, выглядя очень серьёзными, вернее даже сказать обеспокоенными, что продлилось лишь до тех пор, пока они ни заметили, вышедших к ним на встречу Шехзаде Селима с Хандан Султан, благодаря чему Санавбер Хатун с Сюмбулем-агой, вовремя спохватились и замерли в почтительном поклоне.
--Зайди ко мне сразу после перекуса, Санавбер!—чуть слышно приказал возлюбленной Шехзаде Селим, решительно приблизившись к ней, сияя восторженной улыбкой и смотря на девушку с огромным обожанием, чем заставив её хорошенькое личико залиться лёгким румянцем смущения, с которым она застенчиво улыбнулась ему и чуть слышно выдохнула:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—и проводив его заворожённым взглядом, выждала немного и лишь только после этого, наконец, прошла вместе с Сюмбулем-агой в общую гаремную комнату.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, с террасы, уверенно стоя, оперевшись руками о плоское перило мраморного ограждения, за ними всеми наблюдает Хюррем Султан, от пристального внимания которой ни укрылось то, с каким усердием Нергиз-калфа проходила мимо, выстроившихся в ширенгу, наложниц, давая каждой необходимые указания, относительно завтрашнего вечера, посвящённого благополучному отбытию Повелителя вместе с тремя Шехзаде в длительный морской поход на персов, пока ни остановилась напротив Санавбер Хатун, инстинктивно замершей в почтительном поклоне и ожидании новых наставлений.
--Ты не участвуешь в музыкальном вечере, Санавбер, так как ты из гарема Шехзаде Селима, который остаётся в Топкапы исполнять обязанности Падишаха на время его отсутствия, да и к тому же, ты находишься в деликатном положении. Поберечься надо, хотя репетиции всё равно посещай.—с доброжелательной улыбкой душевно и, не говоря уже о том, что чуть слышно объявила юной воспитаннице Нергиз-калфа.
Санавбер Хатун прекрасно поняла мудрую наставницу и чуть слышно выдохнула в знак искренней благодарности за, проявленную к ней и к её здоровью, заботу ункяр-калфой:
--Вам не о чем беспокоиться, Нергиз-калфа!—за что юная девушка удостоилась одобрительного кивка золотоволосой головы от ункяр-калфы с заключением:
--Вот и очень хорошо, Хатун!—и, не говоря больше ни единого слова, подошла к другим наложницам, что продлилось ровно до тех пор, пока к ункяр-калфе ни подбежал, чем-то, очень сильно перевозбуждённый кизляр-ага Сюмбуль, что ни на шутку встревожило молоденькую ункяр-калфу, заставив почтительно поклониться и обеспокоенно спросить:
--Что это с тобой, Сюмбуль-ага?—чем заставила его, мгновенно опомниться и быстро пролепетать:
--Тебя к себе требует Хюррем Султан, Нергиз! Поторопись скорее! Госпожа ждать не любит!—чем ввёл ункяр-калфу в огромное ошеломление, с которым она потрясённо уставилась на него и встревожено спросила:
--Сюмбуль-ага, ты случайно не знаешь о том, для чего я, вдруг, понадобилась нашей Достопочтенной Хюррем Султан?—но тот лишь растерянно развёл руками и небрежно отмахнулся:
--Откуда мне знать?! Может, желает обсудить с тобой завтрашний музыкальный вечер?!
Из этого мудрая калфа сделала для себя неутешительный вывод о том, что ей ничего другого не остаётся, кроме, как отправиться в покои к Достопочтенной главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан и Самой всё узнать, благодаря чему измождено вздохнула:
--Тогда оставляю девушек на твоё с Гюлем-агой попечение, Сюмбуль-ага, но будь предельно внимателен и осторожен с Санавбер Хатун, ибо ей нельзя перетруждаться! Пусть больше отдыхает.—и, лишь только после этого, убежала на верх, где и располагались великолепные покои Султанш Османской Династии, провожаемая понимающим внимательным взглядом кизляра-аги, полным глубокой мрачной задумчивости.
Это его состояние продлилось ровно до тех пор, пока его вниманием ни завладел Гюль-ага, приступивший к преподавания наложницам восточных танцев, а вернее, он показывал им некоторые танцевальные движения, завлекая девушек в занимательный процесс.
--Каждое движение вашего тела должно быть наполнено природной грации и плавностью. Ему необходимо завораживать и брать в добровольный плен того, в гарем к кому вы обязательно попадёте, девочки, но не отпугивать. Вашему Шехзаде надо видеть и чувствовать то, что вы танцуете искренне и с душой, а не переигрываете самих себя.—доходчиво объяснял он, за чем наложницы пытались активно повторять, что-то между собой беззаботно обсуждая и сопровождая весёлым звонким смехом, заполняющим просторную обстановку общей комнаты, словно ручью, чем незамедлительно привлекли к себе внимание кизляра-аги, отрезвляюще шикнувшего на них:
--Вы слишком много смеётесь и болтаете без дела, девушки! Мужчины не любят болтливых женщин! Мужчин надо очаровывать грациозными движениями и сладкими восхваляющими речами!—благодаря чему, наложницы мгновенно стихли и принялись ошарашено между собой переглядываться, залившись румянцем смущения, что ни укрылось от внимания Гюля-аги, мгновенно переставшего показывать наложницам танцевальные па и, приблизившись к коллеге по службе, рявкнул с взаимным раздражением:
--А, ну-ка не кричи на наших учениц, Сюмбуль! Видишь, они даже притихли!
--Это ты, а, ну-ка цыц! Указывать он мне ещё будет!—не пожелав смолчать, шикнул на коллегу кизляр-ага и, решительно отодвинув его в сторону, легонько приманил к себе девушек.—Не слушайте вы этого болвана, девочки! Вот как надо танцевать! Переходим к рукам. Они не должны висеть, как ветки у ствола дерева, а должны напоминать лианы, заботливо обволакивающие в объятия вашего Шехзаде так, чтобы ему ни в коем случае не хотелось вырваться из их тепла, а наоборот захотелось ещё сильнее запутаться в их ласковых сетях.
Эта забавная ссора невольно привела к тому, что наложницы совершенно запутались и не знали уже того, кого из преподавателей следует слушать, благодаря чему, вновь принялись растерянно переглядываться между собой, как и очаровательная юная Санавбер Хатун, получающая от занятия душевный отдых и удовольствие, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней ни обратился Гюль-ага, посчитавший, что ей пора уже отдыхать:
--Тебя, кажется, хотел видеть в своих покоях Шехзаде Селим, Санавбер. Иди к нему.
Наложница всё поняла и, почтительно откланявшись обоим агам и старшим калфам, покинула общую комнату, слегка приподнимая подол небесного голубого платья, провожаемая одобрительным взглядом обоих аг, выждавших немного времени и продолживших обучать наложниц танцам.
Но, а, что же касается очаровательной юной Санавбер Хатун, то не успела она покинуть пределы общей комнаты и пройти немного по дворцовому мраморному коридору, как ей внезапно от жестокого приступа дурноты так сильно скрутило живот, что девушка еле добежав до подсобного закутка и, укрывшись за углом, принялась изрыгать из себя всё то, что мешало ей спокойно жить, хорошо ощущая то, как бешено колотится в упругой соблазнительной груди доброе сердце, готовое в любую минуту вырваться наружу, не говоря уже о том, что в темноволосой голове, казалось, стучат тысячи невидимых молоточков, истинной причиной чего, является новая беременность, благодаря чему, молоденькая Хатун измождено вздохнула:
--К такому состоянию невозможно привыкнуть!—что ни укрылось от внимания, вышедшей из прачечной, Нурбану Хатун, которая, абсолютно была убеждена в том, что соперница, непременно таит в себе от всех какую-то тайну, которой знают только старшие евнухи с калфами, Шехзаде Селим с Хасеки Хандан Султан, но, вот, что это была за загадка такая, венецианка даже и подумать не могла, хотя ответ находился на самой поверхности, а именно дурное состояние Санавбер Хатун оправдывалось лишь одним. Она была беременна, а значит, уже постепенно теряла своё влияние на сердце Шехзаде, что очень сильно радовало коварную Нурбану Хатун, освобождая ей путь на ложе к нему и непреодолимо подмывало на то, чтобы незамедлительно позлорадствовать.
Чутьё не подвело внимательную Нурбану Хатун, ведь Санавбер, действительно выглядела на столько болезненно бледной и измождённой, что, казалось ещё немного и упадёт в обморок, вернее, она уже начала терять сознание и даже соскальзывать по мраморной стене на холодный каменный пол, но, вовремя подошедшая к ней, Нурбану Хатун не позволила ей этого тем, что заботливо поддержала за изящные плечи и, с наигранной доброжелательностью улыбаясь, победно произнесла:
--Вот и закончилось твоё время, Санавбер Хатун. Отныне, ты впадёшь в забвение у Шехзаде Селима, ведь, как известно, наложница, родившая Шехзаде, либо Султану сына, отдаляется от него, уступая дорогу другой наложнице и…
Нурбану Хатун не договорила, так как, в эту самую минуту, к ним стремительно подошла, вернувшаяся из покоев Хюррем Султан, ункяр-калфа Нергиз, мгновенно вступившаяся за потрясённую любимицу Шехзаде Селима:
--Верно, Нурбану! Только ты забыла сказать о том, что у наложницы, родившей Шехзаде, либо Падишаху дочь, может посещать его ложе до тех пор, пока ни родит в итоге сына, а значит Санавбер Хатун не о чем беспокоиться.—и, не, говоря больше ни единого слова, подала, отчаянно попытавшейся возразить, венецианке повелительный знак о том, что та свободна и может возвращаться в гарем. Та разочарованно надула соблазнительные чувственные пухлые губки и чуть слышно вздохнув:
--Как прикажете, Достопочтенная Нергиз-калфа!—потерянно побрела прочь, провожаемая равнодушным взглядом главной гаремной калфы, отправившейся, провожать Санавбер Хатун в покои к Шехзаде Селиму, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о распоряжении главной Хасеки Повелителя Хюррем Султан о том, чтобы передать все полномочия главной калфы Джаннет-калфе, а самой готовиться к сегодняшнему хальвету с Шехзаде Мустафой, главной наложницей которого становилась отныне, которого до сих пор воспринимала, как своего господина и Престолонаследника.
И вот, наконец-то, юная Санавбер Хатун уже сидела вместе с Шехзаде Селимом на тёмном бархатном покрывале широкого ложа, надёжно укрывшись под золотым газовым и бархатным балдахином, с огромной нежностью держась за руки.
--Что с тобой, любовь моя? Кто из наложниц посмел расстроить тебя?—обеспокоенно и крайне осторожно попытался выяснить у дражайшей возлюбленной Шехзаде Селим, от внимания которого ни укрылось то, насколько сильно юная девушка погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, что продлилось ровно до тех пор, пока она, внезапно ни, подняв на него отрешённый взгляд печальных бирюзовых глаз, с чрезвычайной серьёзностью попыталась вывести любимого мужчину на душевную откровенность:
--Шехзаде, прошу Вас! Скажите мне, только откровенно. Это правда, что сразу после того, как наложница родит своему возлюбленному Шехзаде, либо Султану сына, её сразу разлучают с ним и приближают к нему другую девушку?—что несчастной очаровательной юной наложнице удалось успешно, ведь её дражайший возлюбленный с искренним взаимопониманием тяжело вздохнул и, ничего от неё не скрывая, честно признался:
--Да, Санавбер! Есть такое правило, как: «Одна наложница—один Шехзаде!», что, в итоге получилось по отношению Повелителя к моей Валиде Хандан Султан. Только в каждом правиле есть исключение. Пример—Хюррем Султан. Повелитель настолько пламенно любит её, что, ради душевного благополучия их обоих, нарушил это правило и беспрекословно прощает ей всё.—смутно надеясь на то, чтобы, хоть немного взбодрить возлюбленную, чем вызвал в ней новый печальный вздох:
--Я не нравлюсь главной Хасеки нашего Повелителя, Шехзаде, благодаря чему, она ни перед чем не побрезгует и не остановится до тех пор, пока ни изгонит меня из Вашего сердца с жизнью, приблизив к Вам свою, более удобную и покладистую лишь ей одной наложницу.—чем вызвала у возлюбленного новый понимающий вздох с воинственными словами:
--Ну, это мы ещё посмотрим! Пусть, даже не мечтает об этом, любовь моя!—и для большей убедительности, ласково принялся гладить возлюбленную по бледным бархатистым щекам, что вызвало в девушке новый измождённый вздох:
--Я, конечно, очень сильно хочу Вам поверить, Шехзаде, но мне всё равно страшно!
Шехзаде Селим ничего не стал больше говорить, благодаря чему, плавно дотянулся до трепетных губ дражайшей возлюбленной и, осторожно завладев ими, принялся самозабвенно и с огромной нежностью целовать её, хорошо ощущая искреннюю податливость юной девушки, добровольно утопающей в ласковом омуте их взаимной головокружительной любви, не обращая никакого внимания на то, что за окнами великолепного дворца Топкапы, солнце постепенно начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в яркие золотисто-медные тона.
Только юная Санавбер Хатун не зря тревожилась за их с Шехзаде Селимом безграничное счастье, ведь, в эту самую минуту, мстительная венецианка Нурбану Хатун пришла в роскошные покои к Хасеки Хандан Султан для того, чтобы заручиться её поддержкой с покровительством в тот самый момент, когда Султанша вместе с, одетой в изящное шёлковое белоснежное платье с парчовым светло-салатного оттенка безрукавным кафтаном, Айше Хатун сидели на бархатной тахте возле окна и, утопая в ярких золотисто-медных солнечных лучах, вели душевную беседу о том, как проходит у неё обучение, что продлилось ровно до тех пор, пока они, наконец-то, ни заметив, стоявшую перед ними в почтительном поклоне, венецианскую наложницу, единогласно выдохнули с бескрайним недовольством:
--Что тебе нужно, Хатун?
Нурбану доброжелательно им обеим улыбнулась и с наигранной застенчивостью заговорила, кокетливо тупя изумрудные глаза:
