спровоцировать такое состояние любимицы юного Шехзаде Селима, хотя в темноволосую головы приходило лишь одно имя—Нурбану Хатун, благодаря чему, в справедливой душе Михрибишах вспыхнула такая ярость, которую могло погасить только праведное возмездие, благодаря чему, юная калфа так сильно ушла в свои размышления, что даже не заметила того, как к ней на встречу из общей комнаты гарема поднялись, о чём-то между собой чуть слышно беседуя, кизляр-ага Сюмбуль с Шахы-Хубан Султан, выглядя, очень серьёзными, что продлилось ровно до тех пор, пока им почтительно ни поклонилась Михрибишах-калфа, чуть слышно выдохнув в знак искреннего приветствия:
--Желаю Вам самого доброго вечера, Султанша, как и вам, Сюмбуль-ага!—от внимания которых ни укрылось то, что хорошенькое личико калфы было омрачено какой-то невыносимой тревогой, благодаря чему, они с нескрываемым удивлением переглянулись между собой.
--Что случилось, Михрибишах? На тебе, просто лица нет от невыносимой тревоги. Неужели Хюррем Султан что-то сотворила с моим любимым племянником и с его дражайшей фавориткой Санавбер Хатун? Она, ведь, кажется, носит под сердцем их ребёнка.—проявляя неподдельное внимание, обеспокоенно осведомилась у молоденькой калфы, одетая в яркое розовое атласное платье с парчовыми вставками, Шах Султан, чем вывела темноволосую собеседницу из глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему, та постепенно собралась с мыслями и, ничего не скрывая, ответила, словно на выдохе:
--С Шехзаде Селимом всё, слава Аллаху, хорошо, но вот с Санавбер Хатун… Она утром сильно поссорилась с Нурбану Хатун, которая нелицеприятно отозвалась о ней, разумеется по научению своей наставницы Хюррем Султан, из-за чего Санавбер Хатун внезапно стало плохо и открылось кровотечение! Я сейчас бегу в лазарет за главной дворцовой акушеркой с помощницами. Дай, Аллах, с ребёночком всё будет хорошо!—невольно приведя это, снова к тому, что кизляр-ага вместе с Султаншей потрясённо переглянулись между собой и, машинально одобрительно кивнув, стремительно отправились в покои к несчастной икбаль Шехзаде Селима, вернее это сделала Шахы-Хубан Султан, а Сюмбуль-ага вместе с Михрибишах-калфой отправился обратно в гарем для того, чтобы вместе со своими помощниками отправить проклятущую венецианку в темницу.
Только спасти ребёнка Санавбер Хатун акушеркам не удалось, что нельзя было сказать об остановке у несчастной кровотечения, но независимо от этого, юная девушка, теперь лежала вся бледная и сильно измождённая в своей постели, уже переодетая в чистую одежду и дремала под действием, восстанавливающих силы, лекарств, а рядом с ней на самом краю широкого ложа сидела Шах Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, с чего ей начинать бороться с ненавистной главной Хасеки дражайшего правящего брата Хюррем Султан, окутавшая его своими колдовскими чарами так сильно, что Сулейман, хотя и сопротивляется её воле, но уже очень слабо.
--Не тревожься, Санавбер, Хюррем Султан вместе с Нурбану Хатун ещё обязательно ответят за твои страдания! Я об этом позабочусь.—с воинственной решительностью заверила юную подопечную Шах Султан в тот самый момент, когда в покои к дражайшей возлюбленной единственного сына с царственной грацией вошла Хандан Султан, предварительно дождавшись момента, когда девушки-рабыни бесшумно распахнут перед ней створки широкой двери.
--Что здесь произошло, Султанша?—с негодованием поспешила она узнать, встревожено посматривая: то на, вовремя спохватившуюся и вставшую с постели в почтительной поклоне, Санавбер Хатун и золовку, ошалело переглядывающихся между собой, но, постепенно собравшись с мыслями, юная Санавбер измождено вздохнула и, ничего не скрывая, доложила:
--У меня случился выкидыш, и виновата в этом Нурбану Хатун, которую натравила на меня Хюррем Султан, Валиде!
Этому Хандан Султан, совсем не была удивлена, благодаря чему, понимающе печально вздохнула и, доброжелательно улыбнувшись юной подопечной, добросердечно пожелала:
--Выздоравливай, Санавбер, и ни о чём не тревожься. Виновные будут справедливо наказаны.—во что верилось с большим трудом, иначе бы Санавбер Хатун с Шах Султан, вновь бы ни переглянулись между собой, но уже с большим сомнением на очаровательных, полных невыносимой душевной печалью.
--Благодарю Вас за добросердечное пожелание, Валиде!—измождённо выдохнула Санавбер Хатун и с заботливой помощью Шах Султан, вновь легла в постель, что позволило обеим Султаншам душевно заговорить друг с другом, периодически с искренним сочувствием посматривая на, постепенно забывшуюся крепким сном Санавбер Хатун.
--Конечно, Нурбану Хатун, непременно должна быть казнена за свои злодеяния, но, с другой стороны—проклятущая Хюррем Султан выкупит на невольничьем рынке и выдрессирует под себя новую «Нурбану», возможно даже коварнее и злее, чем первая. Поэтому, венецианская девчонка должна остаться в гареме, но мы должны переманить её на свою сторону, Хандан, и натравить на саму Хюррем Султан.—мудро рассудила Шах Султан, с чем Хандан была полностью согласна, но продолжала не произносить ни единого слова из-за того, что тщательно продумывала слова Шах Султан, не догадываясь даже о том, что, в эту самую минуту, узнавший о, случившемся с его дражайшей возлюбленной, несчастье, Шехзаде Селим решил по- своему справедливо разобраться с, навязанной ему проклятой главной Хасеки Повелителя Хюррем Султан, венецианской наложницей по имени Нурбану Хатун.
Юный Шехзаде Селим пришёл в тесную камеру, напоминающую собой, самый, что ни на есть склеп в тот самый момент, когда, ничего не понимающая Нурбану Хатун расхаживала по ней вздад-вперёд, силясь понять то, за что её Сюмбуль-ага вместе с младшими помощниками сюда бросили, но в темноволосую голову ничего не приходило, благодаря чему она впала в самое, что ни на есть, отчаяние, из-за чего даже не заметила того, как внезапно с оглушительным противным, режущим слух, скрипом распахнулась арочная деревянная дверь, и в камеру решительно вошёл Шехзаде Селим, который без всяких объяснений грубо схватил потрясённую девушку за тонкую шею и, что есть силы прижав её к каменной холодной стене так, что у Нурбану Хатун, словно искры из глаз посыпались, и грозно взревел, подобно, разбуженному зимой, медведю-шатуну:
--Да, как ты посмела покуситься на жизнь моего ещё не родившегося ребёнка, Хатун?! Что за дерзость такая?! Совсем тебя Хюррем Султан разбаловала!—не обратив даже внимания на то, что из изумрудных глаз юной наложницы брызнули горькие слёзы, с которыми она, мгновенно прорыдала:
--Шехзаде, умоляю! Пощадите меня! Я ни в чём не виновата!
Только, разъярённый до предела, юноша даже и не собирался внимать её отчаянным мольбам, благодаря чему, презрительно усмехнулся и продолжил свою справедливую, как ему казалось, экзекуцию:
--Не виновата она?! О пощаде ещё смеет просить?! Только почему-то ты не пощадила моего ребёнка, доведя своими гнусными речами мою возлюбленную фаворитку до выкидыша! За это ты вместе с твоей проклятой наставницей Хюррем Султан ещё сурово поплатитесь!
Только теперь несчастной наложнице стало понятно, что из-за её ссоры с Санавбер Хатун, у той случился выкидыш, от понимания о чём, Нурбану Хатун почувствовала себя так скверно, словно ей, сейчас дали звонкую и очень болезненную отрезвляющую пощёчину, благодаря чему, вновь взмолилась с ещё большим отчаянием с мелодичном приятном голосе:
--Шехзаде, прошу вас, не берите грех на душу, ибо я, правда, не виновата в несчастье Вашей возлюбленной! Поверьте, мне, тоже очень жаль о том, что вы с ней потеряли своего малыша! Я искренне сочувствую Вам обоим! Если уж кого и надо наказать, так это Хюррем Султан!—что потрясло юного Шехзаде до глубины души, благодаря чему, он, не говоря больше ни единого слова, решительно вышел из камеры и обратился с хладнокровным распоряжением к своему, стоявшему в мрачном молчании верному слуге—венецианцу по имени Газанфер:
--Отправь эту девицу, куда сам сочтёшь нужным, Газанфер, но видеть её в моём гареме, я больше не желаю!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно покинул подвальные помещения дворца, провожаемый понимающим взглядом верного слуги, из мужественной груди которого вырвался понимающий печальный вздох:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—после чего, он выполнил распоряжение Шехзаде Селима.
Но, а, когда, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, Шехзаде Селим вернулся из подвальных помещений и, пройдя немного по, тускло освещённому настенными факелами, мраморному коридору, он стал невольным свидетелем того, как главная дворцовая акушерка в чём-то чуть слышно наставляла, стоявшую напротив неё, Санавбер Хатун, одетую в изящное яркое голубое бархатное платье с золотым орнаментом, парчовыми вставками и золотыми атласными рукавами. Юная девушка чувствовала себя, значительно лучше, чем несколько часов тому назад, о чём свидетельствовал её здоровый румянец, озаряющий хорошенькое лицо юной золотоволосой девушки, которая понимающе кивала и заверяла собеседницу в том, что она выполнит все рекомендации.
--Вот и замечательно, Санавбер Хатун!—со вздохом искреннего одобрения доброжелательно заключила главная акушерка в тот самый момент, когда к ним мягкой уверенной походкой приблизился Шехзаде Селим, бросивший на дражайшую возлюбленную взгляд глубокого искреннего обожания и с нескрываемой надеждой в голосе и в светлых голубых глазах, незамедлительно поспешил узнать у акушерки, предварительно отойдя вместе с ней в сторонку:
--Как самочувствие моей дражайшей фаворитки, Хатун? Надеюсь, с ней всё будет хорошо?
Главная дворцовая акушерка прекрасно поняла юного Шехзаде и, не поднимая на него глаз, честно ответила:
--Вам не о чем беспокоиться, Шехзаде. Санавбер Хатун скоро полностью оправится после, перенесённого ею, выкидыша и сможет родить Вам ещё много здоровых ребятишек. У ней крепкий организм.
--Отлично!—довольный таким ответом, радушно заключил Шехзаде Селим, вручая акушерке кожаный мешок с золотыми монетами, что та молчаливо приняла и, спрятав в складках форменного платья, почтительно откланялась и с молчаливого позволения юного Шехзале ушла, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, за что они были искренне благодарны ей за понимание, ведь, теперь им никто не мог помешать поговорить друг с другом по душам.
--Как ты себя чувствуешь, Санавбер?—обеспокоенно спросил у возлюбленной Шехзаде Селим, вдумчиво всматриваясь в её бездонные, полные глубокой мрачной задумчивости, бирюзовые глаза, благодаря чему, очаровательная юная девушка почтительно поклонилась и откровенно призналась:
--Вам не о чем беспокоиться, Шехзаде. Мне действительно уже стало, значительно лучше.
И это было истинной правдой. Санавбер Хатун не солгала возлюбленному Шехзаде, вызвав в нём понимающий печальный вздох, с которым он, сам того не заметил, как, плавно и медленно дотянувшись до её чувственных губ, очень нежно поцеловал возлюбленную.
Только вскоре, паре пришлось нехотя отстраниться друг от друга, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, они услышали, доносящиеся откуда-то со стороны гарема, беззаботные весёлые голоса и звонкий смех, принадлежащий Михримах с Эсмахан Султан, что-то друг с другом обсуждающие. Они направлялись в сторону мужской половины и обсуждали Шехзаде Баязида, которому Хюррем Султан так до сих пор и не собрала гарем, а всё из-за постоянных склок с Хандан Султан, смутно надеясь на то, что юным девушкам удастся застать Шехзаде Баязида в его покоях, что продлилось ровно до тех пор, пока они все ни поравнялись с Шехзаде Селимом и Санавбер Хатун, почтительно поклонившейся обеим Султаншам.
--Добро пожаловать во дворец Топкапы, Эсмахан Султан!—гостеприимно произнесла Санавбер Хатун с доброжелательной, очень искренней улыбкой, чем, мгновенно привлекла к себе внимание обеих Султанш, заставив их, незамедлительно перестать беззаботно улыбаться.
--Ты напрасно встала с постели, Санавбер. Лучше возвращайся к себе в покои и набирайся сил.—проявляя к подопечной искреннюю заботу и не терпя никаких возражений, распорядилась Михримах Султан, благодаря чему, Санавбер Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись всем представителям султанской семьи, пожелала им доброй ночи, и лишь только после этого вернулась к себе в покои и, выпив необходимое для восстановления лекарство, легла спать.
Но, а, что же касается, оставшихся втроём, Шехзаде Селима с Михримах и с Эсмахан Султан, то они выждали немного времени и лишь только тогда продолжили свой душевный разговор.
--Сейчас в гарем доставили новых рабынь, думаю, что многие из них попадут в гаремы к нашим Шехзаде. Среди них есть и знатного происхождения.—беззаботно проговорила Эсмахан Султан, одетая сегодня в яркое зелёное парчовое платье, что заставило её дражайшего младшего кузена Шехзаде Селима иронично хмыкнуть:
--Какими бы красавицами умницами новые наложницы бы ни были, никто из них ни сможет обуздать неукротимый буйный нрав нашего дражайшего брата Шехзаде Баязида, который жестоко морально и духовно погасит любую отважную воительницу! Уж поверьте мне.—невольно приведя это к тому, что его обе кузина и сестра не удержались и звонко рассмеялись, полностью согласившись с его мудрым суждением.
А между тем, в общую комнату султанского гарема молоденькие аги с калфами, возглавляемые кизляром-агой, ввели небольшую партию новых рабынь, среди которых находилась хорошенькая испанская аристократка по имени Гортензия Мендес, обладательница шикарной копной вьющихся волос тёмного шоколадного оттенка и светлой, почти белоснежной нежной, словно атлас, кожей, надёжно скрытой под слоями роскошного синего шёлкового платья с пышной юбкой. Её выразительные карие глаза с интересом посматривали на, окружающих её с другими новоприбывшими в главный дворец рабынями, шикарно одетых наложниц, которые настороженно посматривали на новеньких и о чём-то между собой шептались, вероятно обсуждая жалкий облик рабынь, от чего те чувствовали себя, крайне скованно, благодаря чему, всё сильнее зажимались в себе, что продлилось до тех пор, пока Сюмбюль-ага для того, чтобы привлечь к себе внимание новеньких, ни ударил посохом о каменный пол и громко ни произнёс:
--Вы находитесь во дворце Топкапы и, отныне являетесь рабынями Султана Сулейман Хана! Вашу судьбу теперь он решает вместе с его горячо любимой главной Хасеки Хюррем Султан—матерью Шехзаде Мустафы, Ахмета и Баязида, но, а то чем окажется ваша жизнь адом или раем, зависит, непосредственно от того, как вы станете вести себя с окружающими вас всех, людьми и то, каковыми станут ваши успехи в учёбе!—после чего обратился к калфам с распоряжением о том, чтобы они незамедлительно вели новых девушек в хамам, для того, чтобы они там хорошенько помылись и были внимательно осмотрены дворцовыми акушерками на наличие или отсутствие патологий по женской части, что оказалось хорошо понято калфами, которые, не говоря ни единого слова, повели глубоко потрясённых и местами ещё выражающих невыносимый страх перед неизвестностью, девушек в хамам, что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно спустившейся в общую комнату, самой Хюррем Султан, обратившейся к, стоявшей неподалёку от неё в смиренном ожидании новых приказаний, старшей калфе по имени Нигяр со словами:
--Желаю Вам самого доброго вечера, Султанша, как и вам, Сюмбуль-ага!—от внимания которых ни укрылось то, что хорошенькое личико калфы было омрачено какой-то невыносимой тревогой, благодаря чему, они с нескрываемым удивлением переглянулись между собой.
--Что случилось, Михрибишах? На тебе, просто лица нет от невыносимой тревоги. Неужели Хюррем Султан что-то сотворила с моим любимым племянником и с его дражайшей фавориткой Санавбер Хатун? Она, ведь, кажется, носит под сердцем их ребёнка.—проявляя неподдельное внимание, обеспокоенно осведомилась у молоденькой калфы, одетая в яркое розовое атласное платье с парчовыми вставками, Шах Султан, чем вывела темноволосую собеседницу из глубокой мрачной задумчивости, благодаря чему, та постепенно собралась с мыслями и, ничего не скрывая, ответила, словно на выдохе:
--С Шехзаде Селимом всё, слава Аллаху, хорошо, но вот с Санавбер Хатун… Она утром сильно поссорилась с Нурбану Хатун, которая нелицеприятно отозвалась о ней, разумеется по научению своей наставницы Хюррем Султан, из-за чего Санавбер Хатун внезапно стало плохо и открылось кровотечение! Я сейчас бегу в лазарет за главной дворцовой акушеркой с помощницами. Дай, Аллах, с ребёночком всё будет хорошо!—невольно приведя это, снова к тому, что кизляр-ага вместе с Султаншей потрясённо переглянулись между собой и, машинально одобрительно кивнув, стремительно отправились в покои к несчастной икбаль Шехзаде Селима, вернее это сделала Шахы-Хубан Султан, а Сюмбуль-ага вместе с Михрибишах-калфой отправился обратно в гарем для того, чтобы вместе со своими помощниками отправить проклятущую венецианку в темницу.
Только спасти ребёнка Санавбер Хатун акушеркам не удалось, что нельзя было сказать об остановке у несчастной кровотечения, но независимо от этого, юная девушка, теперь лежала вся бледная и сильно измождённая в своей постели, уже переодетая в чистую одежду и дремала под действием, восстанавливающих силы, лекарств, а рядом с ней на самом краю широкого ложа сидела Шах Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, с чего ей начинать бороться с ненавистной главной Хасеки дражайшего правящего брата Хюррем Султан, окутавшая его своими колдовскими чарами так сильно, что Сулейман, хотя и сопротивляется её воле, но уже очень слабо.
--Не тревожься, Санавбер, Хюррем Султан вместе с Нурбану Хатун ещё обязательно ответят за твои страдания! Я об этом позабочусь.—с воинственной решительностью заверила юную подопечную Шах Султан в тот самый момент, когда в покои к дражайшей возлюбленной единственного сына с царственной грацией вошла Хандан Султан, предварительно дождавшись момента, когда девушки-рабыни бесшумно распахнут перед ней створки широкой двери.
--Что здесь произошло, Султанша?—с негодованием поспешила она узнать, встревожено посматривая: то на, вовремя спохватившуюся и вставшую с постели в почтительной поклоне, Санавбер Хатун и золовку, ошалело переглядывающихся между собой, но, постепенно собравшись с мыслями, юная Санавбер измождено вздохнула и, ничего не скрывая, доложила:
--У меня случился выкидыш, и виновата в этом Нурбану Хатун, которую натравила на меня Хюррем Султан, Валиде!
Этому Хандан Султан, совсем не была удивлена, благодаря чему, понимающе печально вздохнула и, доброжелательно улыбнувшись юной подопечной, добросердечно пожелала:
--Выздоравливай, Санавбер, и ни о чём не тревожься. Виновные будут справедливо наказаны.—во что верилось с большим трудом, иначе бы Санавбер Хатун с Шах Султан, вновь бы ни переглянулись между собой, но уже с большим сомнением на очаровательных, полных невыносимой душевной печалью.
--Благодарю Вас за добросердечное пожелание, Валиде!—измождённо выдохнула Санавбер Хатун и с заботливой помощью Шах Султан, вновь легла в постель, что позволило обеим Султаншам душевно заговорить друг с другом, периодически с искренним сочувствием посматривая на, постепенно забывшуюся крепким сном Санавбер Хатун.
--Конечно, Нурбану Хатун, непременно должна быть казнена за свои злодеяния, но, с другой стороны—проклятущая Хюррем Султан выкупит на невольничьем рынке и выдрессирует под себя новую «Нурбану», возможно даже коварнее и злее, чем первая. Поэтому, венецианская девчонка должна остаться в гареме, но мы должны переманить её на свою сторону, Хандан, и натравить на саму Хюррем Султан.—мудро рассудила Шах Султан, с чем Хандан была полностью согласна, но продолжала не произносить ни единого слова из-за того, что тщательно продумывала слова Шах Султан, не догадываясь даже о том, что, в эту самую минуту, узнавший о, случившемся с его дражайшей возлюбленной, несчастье, Шехзаде Селим решил по- своему справедливо разобраться с, навязанной ему проклятой главной Хасеки Повелителя Хюррем Султан, венецианской наложницей по имени Нурбану Хатун.
Юный Шехзаде Селим пришёл в тесную камеру, напоминающую собой, самый, что ни на есть склеп в тот самый момент, когда, ничего не понимающая Нурбану Хатун расхаживала по ней вздад-вперёд, силясь понять то, за что её Сюмбуль-ага вместе с младшими помощниками сюда бросили, но в темноволосую голову ничего не приходило, благодаря чему она впала в самое, что ни на есть, отчаяние, из-за чего даже не заметила того, как внезапно с оглушительным противным, режущим слух, скрипом распахнулась арочная деревянная дверь, и в камеру решительно вошёл Шехзаде Селим, который без всяких объяснений грубо схватил потрясённую девушку за тонкую шею и, что есть силы прижав её к каменной холодной стене так, что у Нурбану Хатун, словно искры из глаз посыпались, и грозно взревел, подобно, разбуженному зимой, медведю-шатуну:
--Да, как ты посмела покуситься на жизнь моего ещё не родившегося ребёнка, Хатун?! Что за дерзость такая?! Совсем тебя Хюррем Султан разбаловала!—не обратив даже внимания на то, что из изумрудных глаз юной наложницы брызнули горькие слёзы, с которыми она, мгновенно прорыдала:
--Шехзаде, умоляю! Пощадите меня! Я ни в чём не виновата!
Только, разъярённый до предела, юноша даже и не собирался внимать её отчаянным мольбам, благодаря чему, презрительно усмехнулся и продолжил свою справедливую, как ему казалось, экзекуцию:
--Не виновата она?! О пощаде ещё смеет просить?! Только почему-то ты не пощадила моего ребёнка, доведя своими гнусными речами мою возлюбленную фаворитку до выкидыша! За это ты вместе с твоей проклятой наставницей Хюррем Султан ещё сурово поплатитесь!
Только теперь несчастной наложнице стало понятно, что из-за её ссоры с Санавбер Хатун, у той случился выкидыш, от понимания о чём, Нурбану Хатун почувствовала себя так скверно, словно ей, сейчас дали звонкую и очень болезненную отрезвляющую пощёчину, благодаря чему, вновь взмолилась с ещё большим отчаянием с мелодичном приятном голосе:
--Шехзаде, прошу вас, не берите грех на душу, ибо я, правда, не виновата в несчастье Вашей возлюбленной! Поверьте, мне, тоже очень жаль о том, что вы с ней потеряли своего малыша! Я искренне сочувствую Вам обоим! Если уж кого и надо наказать, так это Хюррем Султан!—что потрясло юного Шехзаде до глубины души, благодаря чему, он, не говоря больше ни единого слова, решительно вышел из камеры и обратился с хладнокровным распоряжением к своему, стоявшему в мрачном молчании верному слуге—венецианцу по имени Газанфер:
--Отправь эту девицу, куда сам сочтёшь нужным, Газанфер, но видеть её в моём гареме, я больше не желаю!—и, не говоря больше ни единого слова, стремительно покинул подвальные помещения дворца, провожаемый понимающим взглядом верного слуги, из мужественной груди которого вырвался понимающий печальный вздох:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—после чего, он выполнил распоряжение Шехзаде Селима.
Но, а, когда, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, Шехзаде Селим вернулся из подвальных помещений и, пройдя немного по, тускло освещённому настенными факелами, мраморному коридору, он стал невольным свидетелем того, как главная дворцовая акушерка в чём-то чуть слышно наставляла, стоявшую напротив неё, Санавбер Хатун, одетую в изящное яркое голубое бархатное платье с золотым орнаментом, парчовыми вставками и золотыми атласными рукавами. Юная девушка чувствовала себя, значительно лучше, чем несколько часов тому назад, о чём свидетельствовал её здоровый румянец, озаряющий хорошенькое лицо юной золотоволосой девушки, которая понимающе кивала и заверяла собеседницу в том, что она выполнит все рекомендации.
--Вот и замечательно, Санавбер Хатун!—со вздохом искреннего одобрения доброжелательно заключила главная акушерка в тот самый момент, когда к ним мягкой уверенной походкой приблизился Шехзаде Селим, бросивший на дражайшую возлюбленную взгляд глубокого искреннего обожания и с нескрываемой надеждой в голосе и в светлых голубых глазах, незамедлительно поспешил узнать у акушерки, предварительно отойдя вместе с ней в сторонку:
--Как самочувствие моей дражайшей фаворитки, Хатун? Надеюсь, с ней всё будет хорошо?
Главная дворцовая акушерка прекрасно поняла юного Шехзаде и, не поднимая на него глаз, честно ответила:
--Вам не о чем беспокоиться, Шехзаде. Санавбер Хатун скоро полностью оправится после, перенесённого ею, выкидыша и сможет родить Вам ещё много здоровых ребятишек. У ней крепкий организм.
--Отлично!—довольный таким ответом, радушно заключил Шехзаде Селим, вручая акушерке кожаный мешок с золотыми монетами, что та молчаливо приняла и, спрятав в складках форменного платья, почтительно откланялась и с молчаливого позволения юного Шехзале ушла, оставляя юную возлюбленную пару наедине друг с другом, за что они были искренне благодарны ей за понимание, ведь, теперь им никто не мог помешать поговорить друг с другом по душам.
--Как ты себя чувствуешь, Санавбер?—обеспокоенно спросил у возлюбленной Шехзаде Селим, вдумчиво всматриваясь в её бездонные, полные глубокой мрачной задумчивости, бирюзовые глаза, благодаря чему, очаровательная юная девушка почтительно поклонилась и откровенно призналась:
--Вам не о чем беспокоиться, Шехзаде. Мне действительно уже стало, значительно лучше.
И это было истинной правдой. Санавбер Хатун не солгала возлюбленному Шехзаде, вызвав в нём понимающий печальный вздох, с которым он, сам того не заметил, как, плавно и медленно дотянувшись до её чувственных губ, очень нежно поцеловал возлюбленную.
Только вскоре, паре пришлось нехотя отстраниться друг от друга, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, они услышали, доносящиеся откуда-то со стороны гарема, беззаботные весёлые голоса и звонкий смех, принадлежащий Михримах с Эсмахан Султан, что-то друг с другом обсуждающие. Они направлялись в сторону мужской половины и обсуждали Шехзаде Баязида, которому Хюррем Султан так до сих пор и не собрала гарем, а всё из-за постоянных склок с Хандан Султан, смутно надеясь на то, что юным девушкам удастся застать Шехзаде Баязида в его покоях, что продлилось ровно до тех пор, пока они все ни поравнялись с Шехзаде Селимом и Санавбер Хатун, почтительно поклонившейся обеим Султаншам.
--Добро пожаловать во дворец Топкапы, Эсмахан Султан!—гостеприимно произнесла Санавбер Хатун с доброжелательной, очень искренней улыбкой, чем, мгновенно привлекла к себе внимание обеих Султанш, заставив их, незамедлительно перестать беззаботно улыбаться.
--Ты напрасно встала с постели, Санавбер. Лучше возвращайся к себе в покои и набирайся сил.—проявляя к подопечной искреннюю заботу и не терпя никаких возражений, распорядилась Михримах Султан, благодаря чему, Санавбер Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись всем представителям султанской семьи, пожелала им доброй ночи, и лишь только после этого вернулась к себе в покои и, выпив необходимое для восстановления лекарство, легла спать.
Но, а, что же касается, оставшихся втроём, Шехзаде Селима с Михримах и с Эсмахан Султан, то они выждали немного времени и лишь только тогда продолжили свой душевный разговор.
--Сейчас в гарем доставили новых рабынь, думаю, что многие из них попадут в гаремы к нашим Шехзаде. Среди них есть и знатного происхождения.—беззаботно проговорила Эсмахан Султан, одетая сегодня в яркое зелёное парчовое платье, что заставило её дражайшего младшего кузена Шехзаде Селима иронично хмыкнуть:
--Какими бы красавицами умницами новые наложницы бы ни были, никто из них ни сможет обуздать неукротимый буйный нрав нашего дражайшего брата Шехзаде Баязида, который жестоко морально и духовно погасит любую отважную воительницу! Уж поверьте мне.—невольно приведя это к тому, что его обе кузина и сестра не удержались и звонко рассмеялись, полностью согласившись с его мудрым суждением.
А между тем, в общую комнату султанского гарема молоденькие аги с калфами, возглавляемые кизляром-агой, ввели небольшую партию новых рабынь, среди которых находилась хорошенькая испанская аристократка по имени Гортензия Мендес, обладательница шикарной копной вьющихся волос тёмного шоколадного оттенка и светлой, почти белоснежной нежной, словно атлас, кожей, надёжно скрытой под слоями роскошного синего шёлкового платья с пышной юбкой. Её выразительные карие глаза с интересом посматривали на, окружающих её с другими новоприбывшими в главный дворец рабынями, шикарно одетых наложниц, которые настороженно посматривали на новеньких и о чём-то между собой шептались, вероятно обсуждая жалкий облик рабынь, от чего те чувствовали себя, крайне скованно, благодаря чему, всё сильнее зажимались в себе, что продлилось до тех пор, пока Сюмбюль-ага для того, чтобы привлечь к себе внимание новеньких, ни ударил посохом о каменный пол и громко ни произнёс:
--Вы находитесь во дворце Топкапы и, отныне являетесь рабынями Султана Сулейман Хана! Вашу судьбу теперь он решает вместе с его горячо любимой главной Хасеки Хюррем Султан—матерью Шехзаде Мустафы, Ахмета и Баязида, но, а то чем окажется ваша жизнь адом или раем, зависит, непосредственно от того, как вы станете вести себя с окружающими вас всех, людьми и то, каковыми станут ваши успехи в учёбе!—после чего обратился к калфам с распоряжением о том, чтобы они незамедлительно вели новых девушек в хамам, для того, чтобы они там хорошенько помылись и были внимательно осмотрены дворцовыми акушерками на наличие или отсутствие патологий по женской части, что оказалось хорошо понято калфами, которые, не говоря ни единого слова, повели глубоко потрясённых и местами ещё выражающих невыносимый страх перед неизвестностью, девушек в хамам, что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно спустившейся в общую комнату, самой Хюррем Султан, обратившейся к, стоявшей неподалёку от неё в смиренном ожидании новых приказаний, старшей калфе по имени Нигяр со словами:
