Нергиз Хатун.—с выражением чрезвычайной серьёзности в изумрудных глазах наставленчески произнесла Хюррем Султан и, одарив молоденькую подопечную доброжелательной улыбкой, внимательно принялась смотреть в сторону широкой двери, дубовые створки которой внезапно и крайне бесшумно отворили две девушки-рабыни, замершие перед, уверенно вошедшим в роскошные покои к матери, Шехзаде Мустафой в почтительном поклоне, до которых молодому человеку не было никакого дела по той лишь простой причине, что все его мысли занимал предстоящий отъезд в свой санджак, благословение на что он уже получил от Повелителя, теперь же он пришёл за материнским благословением.
--Валиде, благословите на благополучный дальний путь Вашего самого верного сына!—радушно выдохнул молодой человек, мягко подойдя к возвышению, где уже стояла Хюррем Султан, доброжелательно улыбаясь старшему сыну, что позволило ему подойти ещё ближе и в знак искреннего приветствия с неистовым жаром расцеловать ей руки, за что получил от неё желаемое, незамедлительно.
--А мы тут душевно беседуем с твоей новой фавориткой Нергиз Хатун, Мустафа. Она уже получила от меня все необходимые указания, относительно вашей совместной жизни во дворце Амасии.—с той же доброжелательностью отчиталась перед сыном Хюррем Султан, с искренней взаимной доброжелательностью переглянувшись с Нергиз Хатун, которая мгновенно залилась румянцем лёгкого смущения, что мгновенно привело молоденькую наложницу в чувства, заставив мгновенно, вновь почтительно поклониться и любезно произнести:
--Позвольте Вас оставить, великодушная Валиде, для того, чтобы лично проследить за последними сборами гарема нашего Шехзаде!
Хюррем Султан одобрительно кивнула в знак позволения, благодаря чему, Нергиз Хатун, пятясь задом, словно рак, покинула покои, оставляя мать с сыном одних, что позволило им перейти к душевно-наставленческому разговору друг с другом, во время которого Султанша настоятельно внушала старшему сыну о том, что он должен разорвать все дружеские отношения с Шехзаде Селимом, являющимся опаснейшим соперником всем своим братьям.
Но, а сразу после благополучного отбытия Шехзаде Мустафы со всей свитой и надёжной охраной из Стамбула, о чём ничего не знали юные возлюбленные Шехзаде Селим с Санавбер Хатун по той лишь простой причине, что они вышли немного прогуляться по, залитому яркими солнечными лучами, дворцовому саду, увлечённые душевной беседой друг с другом, в чём юную греческую рабыню сопровождали верные служанки Дилвин и Элеонур Хатун, собственно, как и Шехзаде Селима сопровождал верный Газанфер-ага с молодыми чернокожими помощниками.
И вот, проходя по пальмовой и папоротниковой аллее, юные возлюбленные, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую их, приятную прохладу, доносящуюся до них с берегов Босфора, внезапно перешли к тому чрезвычайно серьёзному разговору, который терзал их нежные трепетные души на протяжении всего этого последнего месяца.
--Сегодня уезжает мой старший брат Шехзаде Мустафа, Санавбер, только меня это совсем не успокаивает, а наоборот ещё сильнее тревожит, ведь во дворце ещё остаётся мой самый злейший враг—Шехзаде Баязид с его коварной мамашей.—с невыносимым душевным опасением проговорил Шехзаде Селим, хорошо ощущая то, как нервно дрожит его тихий приятный бархатистый голос, а сердце в мужественной груди учащённо бьётся, предчувствуя очередные ссоры, что было хорошо понятно очаровательной юной Санавбер Хатун, измождено вздохнувшей в знак искренней поддержки дражайшему возлюбленному:
--Чувствую, что до отбытия Повелителя в военный поход, у нас будут очень «весёлые» денёчки!—невольно приведя к тому, что между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого к ним решительно подошла, прогуливающаяся неподалёку, Хандан Султан, которая бегло взглянула на дражайшую возлюбленную единственного сына и с доброжелательной улыбкой попросила:
--Вернись в гарем, Санавбер! Мне необходимо поговорить с моим сыном наедине!
Санавбер Хатун прекрасно поняла их Валиде и, одарив её взаимной доброжелательной улыбкой, почтительно откланялась ей с Шехзаде и, подойдя к верным спутницам, обмолвилась с ними парой фраз и лишь только после этого отправилась обратно во дворец, провожаемые благодарственным взглядом Хасеки Хандан Султан с её горячо любимым сыном Шехзаде Селимом, который собрался постепенно с мыслями и с огромным негодованием спросил у матери:
--Валиде, для чего вы прогнали мою Санавбер? Что такого случилось важного, чего не должна знать моя возлюбленная с её рабынями? Если речь идёт о Шехзаде Баязиде, то нам уже известно о том, что мы с ним остаёмся наедине ещё на несколько дней.—чем вызвал у Хандан Султан понимающий сдержанный вздох, с которым она поспешила незамедлительно предостеречь сына:
--В том-то и дело, что тебя теперь некому защищать перед этим спесивым и не умеющим сдерживать свою жестокость Шехзаде Баязидом, Селим, так как Шехзаде Баязид полчаса тому назад, как отбыл с многочисленной свитой в Амасию. Пусть, Повелитель и заберёт вместе с собой Шехзаде Ахмета с Баязидом, но до этого дня ещё надо как-то дожить.—невольно приведя это к тому, что между матерью с сыном воцарилось новое, не менее мрачное молчание, во время которого они погрузились в глубокую задумчивость.
А между тем, юная любимица Шехзаде Селима Санавбер Хатун уже проходила по дворцовому мраморному коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что же такого важного сообщает, в данную минуту, своему горячо любимому сыну Валиде Хандан Султан, о чём не должна знать она—Санавбер Хатун, что продлилось ровно до тех пор, пока она случайно, едва ни налетела на, стоявшего на окраине входа в гарем, Лютфи-пашу, который, как и она сама ничего и никого не замечал из-за глубокой мрачной задумчивости, в связи с чем инстинктивно слегка поддержал икбаль Шехзаде Селима, невольно приведя к тому, что оба мгновенно опомнились.
--Будь осторожна в следующий раз, Хатун, хотя как быть предельно осмотрительным в такие, то тяжёлые для Османской Империи времена!—печально вздыхая, предостерёг он юную девушку, заставив её с негодованием уставиться на него и участливо спросить:
--О чём это вы таком говорите, Паша? Какие ещё тяжёлые времена настали для многострадальной Османской Империи? Я вас не совсем понимаю.
Они мгновенно встретились пристальными взглядами, благодаря чему, Лютфи-паша мгновенно опомнился и, встречно спросив:
--Как!? Ты, разве ещё не знаешь о том, что нашему многострадальному достопочтенному Повелителю стало очень плохо? Он внезапно впал в глубокую кому, из которой главный дворцовый медик с помощниками никак не могут его вывести. Мы с моим подопечными визирями и с духовенством подозреваем то, что это, скорее всего дело рук коварной Главной Хасеки Хюррем Султан, сделавшей какое-то воздействие для того, чтобы освободить путь к трону одному из своих сыновей.—что потрясло юную фаворитку Шехзаде Селима на столько сильно, что она даже ошарашено переглянулась со, стоявшей всё это время в мрачном молчании, Дилвин Хатун, которая даже не нашлась, что и ответить госпоже на это, хотя и, почему-то, совсем не сомневалась в том, что от коварной Хюррем Султан можно ждать любой подлости, благодаря чему, юная Санавбер Хатун перед тем, как уйти в глубокую мрачную задумчивость обеспокоенно произнесла:
--Лютфи-паша, вы, хотя бы понимаете, что сейчас выдвинули очень серьёзное обвинение в адрес нашей Главной Хасеки Хюррем Султан?! Конечно, она, далеко не подарок, а скорее наоборот—наказание. Только это не даёт вам повода обвинять кого-либо без доказательств! Не забывайте о том, какое наказание выпадает клеветнику.—с чем Великий визирь был полностью согласен с Санавбер Хатун, благодаря чему, вновь понимающе тяжело вздохнул и заключил, подавая надежду, пусть и очень слабую:
--Не беспокойтесь, Санавбер Хатун! Доказательства о колдовстве ведьмы Хюррем, обязательно найдутся, после предъявления которых она никак не сможет отвертеться и будет казнена на дворцовой площади, как ведьма и государственная преступница. Жаль только, что у нас в Османской Империи колдуны с ведьмами не сжигаются на кострах инквизиции.
--А я и не знала о том, что вы являетесь агрессивным религиозным фанатиком, не терпящим людей с экстроссенсорными способностями?!—шутливо поддела великого визиря Санавбер Хатун, благодаря чему, они впервые за все эти пару тяжёлых эмоционально минут, беззаботно рассмеялись.
И вот, вернувшись в свои личные покои, юная Санавбер Хатун принялась с глубокой мрачной задумчивостью смотреть на своё отражение в зеркале, массируя виски и пытаясь, тем-самым немного успокоиться, хотя известие о том, что Повелитель впал в глубокую кому, из которой, вполне себе возможно не выкарабкается, а значит, теперь проклятущая Хюррем Султан начнёт действовать с ещё большей активностью, ведь она автоматически становится Валиде Султан, превратив жизнь Шехзаде Селима и всего его гарема в ад, что, очень сильно тревожило юную наложницу, участь которой, как и всех фавориток, Хандан и Михримах Султан окажется незавидной, так как они все отправятся во дворец слёз.
Пусть даже Шехзаде Селим и совсем не желает власти, о чём уже замучился постоянно говорить всем домашним, а хочет спокойно жить в каком-нибудь самом дальнем санджаке так, чтобы его никто не тревожил из большой семьи. Только, разве Главная Хасеки Султана Сулеймана им этого позволит? Конечно, же нет, от мрачных мыслей о чём из соблазнительной груди очаровательной Санавбер Хатун вырвался измождённый вздох, напоминающий стон:
--Как же я не хочу ввязываться в дворцовую борьбу за выживание, но, видимо всё равно придётся, иначе нам с Шехзаде Селимом никак не выжить!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшего к ней в покои старшего евнуха по имени Гюль-ага, хорошо разделяющего опасения дражайшей фаворитки Шехзаде-регента, которому искренне сопереживал и симпотизировал, в связи с чем, мягко приблизился к юной икбал и, почтительно ей поклонившись, поддержал утешительными словами:
--Конечно, говорить и затевать борьбу за османский трон при, пока ещё живом Правителе, преступно и грешно, но мы должны подготовиться ко всему, Санавбер Хатун, даже к неизбежному печальному исходу, из-за чего должны принять все необходимые защитные меры для того, чтобы сохранить наше общее благополучие и жизнь тех Шехзаде, кому мы симпотизируем.—которые, мгновенно вывели её из глубокой мрачной задумчивости, заставив незамедлительно грациозно обернуться к нему и заинтересованно спросить:
--А разве, после смерти, ныне правящего Султана, его трон ни должен автоматически Шехзаде, исполняющий его обязанности, Гюль-ага? Разве Шехзаде Селим уже ни является его официальным приемником?—благодаря чему, евнух понимающе с одобрением кивнул и с нескрываемым сомнением, мрачно вздыхая, проговорил:
--Так, то оно, конечно верно, Санавбер Хатун, только Вы же прекрасно знаете о том, что Хюррем Султан ни за что не позволит Шехзаде Селиму этого сделать!
Только у Санавбер Хатун уже появился план того, как помешать коварной жестокой интриганке осуществить беззаконие против Шехзаде Селима, прекрасно помня о том, что, раз пост Великого визиря занимает Лютфи-паша, который, как и Шах-и-Хубан Султан полностью поддерживают кандидатуру Шехзаде Селима, взяв под своё управление рычаги власти и гарем, значит у них не заставит никакого труда для того, чтобы устранить коварную злодейку вместе с её любимчиком, а именно Шехзаде Баязидом, о чём и поспешила, вновь заговорить с внимательным собеседником:
--Раз гарем и власть находится в руках самыз верных Шехзаде Селиму людей, значит, нам пора отправить Хюррем Султан с Шехзаде Баязидом в Девичью башню, Гюль-ага. Надо будет обсудить этот, весьма щекотливый вопрос с Шах Султан и с Лютфи-пашой, который, как я понимаю, тоже подумывает об этом. Пусть, даже Повелитель ещё жив, да дарует ему Аллах скорейшего выздоровления с восстановлением, но, пока он находится на предсмертном адре, лучше устранить главную преступницу, хотя бы на время.—что пришлось, очень сильно по душе старшему евнуху, который, словно о чём-то, внезапно вспомнив, почтительно откланялся и с молчаливого позволения Санавбер Хатун оставил её наедине с мрачными, носящими воинственный характер, мыслями и вернулся в гарем, провожаемый её отрешённым благодарственным взглядом.
Чутьё не подвело Гюля-агу, ведь, крайне бесшумно войдя в дворцовую прачечную, где, в данную минуту, находились Дилвин Хатун, занимающаяся подбором постельного белья для ложа своей благочестивой справедливой госпожи Санавбер Хатун, в чём её отвлекла одна из рабынь Хюррем Султан, которая пришла в прачечную по своей собственной инициативе, но, застав в ней верную помощницу дражайшей икбаль Шехзаде Селима, принялась проводить агитационную работу.
--Зря ты присягнула на верность Шехзаде Селиму с Санавбер Хатун, Дилвин, ведь их судьбы уже предрешены! Со дня на день Санавбер с Нурбану Хатун и с Хандан и с Михримах Султан отбудут в старый дворец на вечное поселение, как ненужный хлам. На трон взойдёт Шехзаде Баязид, либо Шехзаде Мустафа, а Шехзаде Ахмет с Селимом будут, либо казнены по Закону Фатиха, либо заперты в кафес! Пренебрежительно фыркнула рабыня, чем мгновенно обратила на себя внимание Дилвин Хатун, заставив юную девушку, немедленно обернуться и, обличительно взглянув на крайне неприятную собеседницу, вразумительно произнести:
--Побойся Бога, Хатун! В вас с Хюррем Султан нет ничего святого! Наш Достопочтенный Повелитель ещё жив и, дай то, милостивейший Аллах, скоро очнётся! Лучше молитесь о скорейшем его выздоровлении, вместо того, чтобы свершать государственные измены! Неужели вы не понимаете, что, свершая святотатство, подталкиваете себя и наших Шехзаде под удавку молчаливых палачей!—что прозвучало, подобно оглушительной отрезвляющей пощёчине, которая никак не подействовала на упрямую рабыню, продолжающую убеждать Дилвин Хатун в том, что та не права и совершает огромную ошибку, продолжая преданно слушить Шехзаде Селиму с Санавбер Хатун, совершенно не замечая того, что Дилвин Хатун уже нет никакого дела до неё, так как она продолжает заниматься подбором постельного белья для своей госпожи.
Зато до наглой рабыни было дело у Гюля-аги, уже несколько минут, как, находящего в прачечной и прекрасно слушавшего весь этот разговор, благодаря чему, вразумительно рявкнул на мерзавку:
--Да, кто ты такая для того, чтобы сбивать с истинного пути наложниц и обслугу, Хатун?! Совсем стыд потеряла, как и твоя Хюррем Султан! В вас нет ничего святого! Побойтесь Бога!—чем мгновенно привёл наглую рабыню в чувства, заставив презрительно фыркнуть:
--Ну и, дураки! Хюррем Султан жестоко покарает вас всех за это!—и, не говоря больше ни единого слова, развернулась и, решительно подойдя к двери, открыла её дубовую створку и ушла прочь в известном, лишь ей одной направлении, провожаемая мрачным взглядом Гюля-аги с Дилвин Хатун, оставшимися совершенно одни, благодаря чему, они вздохнули с огромным облегчением, единогласно заключив:
--Повелитель ещё жив, а эти стервятники уже кружат
--Валиде, благословите на благополучный дальний путь Вашего самого верного сына!—радушно выдохнул молодой человек, мягко подойдя к возвышению, где уже стояла Хюррем Султан, доброжелательно улыбаясь старшему сыну, что позволило ему подойти ещё ближе и в знак искреннего приветствия с неистовым жаром расцеловать ей руки, за что получил от неё желаемое, незамедлительно.
--А мы тут душевно беседуем с твоей новой фавориткой Нергиз Хатун, Мустафа. Она уже получила от меня все необходимые указания, относительно вашей совместной жизни во дворце Амасии.—с той же доброжелательностью отчиталась перед сыном Хюррем Султан, с искренней взаимной доброжелательностью переглянувшись с Нергиз Хатун, которая мгновенно залилась румянцем лёгкого смущения, что мгновенно привело молоденькую наложницу в чувства, заставив мгновенно, вновь почтительно поклониться и любезно произнести:
--Позвольте Вас оставить, великодушная Валиде, для того, чтобы лично проследить за последними сборами гарема нашего Шехзаде!
Хюррем Султан одобрительно кивнула в знак позволения, благодаря чему, Нергиз Хатун, пятясь задом, словно рак, покинула покои, оставляя мать с сыном одних, что позволило им перейти к душевно-наставленческому разговору друг с другом, во время которого Султанша настоятельно внушала старшему сыну о том, что он должен разорвать все дружеские отношения с Шехзаде Селимом, являющимся опаснейшим соперником всем своим братьям.
Но, а сразу после благополучного отбытия Шехзаде Мустафы со всей свитой и надёжной охраной из Стамбула, о чём ничего не знали юные возлюбленные Шехзаде Селим с Санавбер Хатун по той лишь простой причине, что они вышли немного прогуляться по, залитому яркими солнечными лучами, дворцовому саду, увлечённые душевной беседой друг с другом, в чём юную греческую рабыню сопровождали верные служанки Дилвин и Элеонур Хатун, собственно, как и Шехзаде Селима сопровождал верный Газанфер-ага с молодыми чернокожими помощниками.
И вот, проходя по пальмовой и папоротниковой аллее, юные возлюбленные, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую их, приятную прохладу, доносящуюся до них с берегов Босфора, внезапно перешли к тому чрезвычайно серьёзному разговору, который терзал их нежные трепетные души на протяжении всего этого последнего месяца.
--Сегодня уезжает мой старший брат Шехзаде Мустафа, Санавбер, только меня это совсем не успокаивает, а наоборот ещё сильнее тревожит, ведь во дворце ещё остаётся мой самый злейший враг—Шехзаде Баязид с его коварной мамашей.—с невыносимым душевным опасением проговорил Шехзаде Селим, хорошо ощущая то, как нервно дрожит его тихий приятный бархатистый голос, а сердце в мужественной груди учащённо бьётся, предчувствуя очередные ссоры, что было хорошо понятно очаровательной юной Санавбер Хатун, измождено вздохнувшей в знак искренней поддержки дражайшему возлюбленному:
--Чувствую, что до отбытия Повелителя в военный поход, у нас будут очень «весёлые» денёчки!—невольно приведя к тому, что между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого к ним решительно подошла, прогуливающаяся неподалёку, Хандан Султан, которая бегло взглянула на дражайшую возлюбленную единственного сына и с доброжелательной улыбкой попросила:
--Вернись в гарем, Санавбер! Мне необходимо поговорить с моим сыном наедине!
Санавбер Хатун прекрасно поняла их Валиде и, одарив её взаимной доброжелательной улыбкой, почтительно откланялась ей с Шехзаде и, подойдя к верным спутницам, обмолвилась с ними парой фраз и лишь только после этого отправилась обратно во дворец, провожаемые благодарственным взглядом Хасеки Хандан Султан с её горячо любимым сыном Шехзаде Селимом, который собрался постепенно с мыслями и с огромным негодованием спросил у матери:
--Валиде, для чего вы прогнали мою Санавбер? Что такого случилось важного, чего не должна знать моя возлюбленная с её рабынями? Если речь идёт о Шехзаде Баязиде, то нам уже известно о том, что мы с ним остаёмся наедине ещё на несколько дней.—чем вызвал у Хандан Султан понимающий сдержанный вздох, с которым она поспешила незамедлительно предостеречь сына:
--В том-то и дело, что тебя теперь некому защищать перед этим спесивым и не умеющим сдерживать свою жестокость Шехзаде Баязидом, Селим, так как Шехзаде Баязид полчаса тому назад, как отбыл с многочисленной свитой в Амасию. Пусть, Повелитель и заберёт вместе с собой Шехзаде Ахмета с Баязидом, но до этого дня ещё надо как-то дожить.—невольно приведя это к тому, что между матерью с сыном воцарилось новое, не менее мрачное молчание, во время которого они погрузились в глубокую задумчивость.
А между тем, юная любимица Шехзаде Селима Санавбер Хатун уже проходила по дворцовому мраморному коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что же такого важного сообщает, в данную минуту, своему горячо любимому сыну Валиде Хандан Султан, о чём не должна знать она—Санавбер Хатун, что продлилось ровно до тех пор, пока она случайно, едва ни налетела на, стоявшего на окраине входа в гарем, Лютфи-пашу, который, как и она сама ничего и никого не замечал из-за глубокой мрачной задумчивости, в связи с чем инстинктивно слегка поддержал икбаль Шехзаде Селима, невольно приведя к тому, что оба мгновенно опомнились.
--Будь осторожна в следующий раз, Хатун, хотя как быть предельно осмотрительным в такие, то тяжёлые для Османской Империи времена!—печально вздыхая, предостерёг он юную девушку, заставив её с негодованием уставиться на него и участливо спросить:
--О чём это вы таком говорите, Паша? Какие ещё тяжёлые времена настали для многострадальной Османской Империи? Я вас не совсем понимаю.
Они мгновенно встретились пристальными взглядами, благодаря чему, Лютфи-паша мгновенно опомнился и, встречно спросив:
--Как!? Ты, разве ещё не знаешь о том, что нашему многострадальному достопочтенному Повелителю стало очень плохо? Он внезапно впал в глубокую кому, из которой главный дворцовый медик с помощниками никак не могут его вывести. Мы с моим подопечными визирями и с духовенством подозреваем то, что это, скорее всего дело рук коварной Главной Хасеки Хюррем Султан, сделавшей какое-то воздействие для того, чтобы освободить путь к трону одному из своих сыновей.—что потрясло юную фаворитку Шехзаде Селима на столько сильно, что она даже ошарашено переглянулась со, стоявшей всё это время в мрачном молчании, Дилвин Хатун, которая даже не нашлась, что и ответить госпоже на это, хотя и, почему-то, совсем не сомневалась в том, что от коварной Хюррем Султан можно ждать любой подлости, благодаря чему, юная Санавбер Хатун перед тем, как уйти в глубокую мрачную задумчивость обеспокоенно произнесла:
--Лютфи-паша, вы, хотя бы понимаете, что сейчас выдвинули очень серьёзное обвинение в адрес нашей Главной Хасеки Хюррем Султан?! Конечно, она, далеко не подарок, а скорее наоборот—наказание. Только это не даёт вам повода обвинять кого-либо без доказательств! Не забывайте о том, какое наказание выпадает клеветнику.—с чем Великий визирь был полностью согласен с Санавбер Хатун, благодаря чему, вновь понимающе тяжело вздохнул и заключил, подавая надежду, пусть и очень слабую:
--Не беспокойтесь, Санавбер Хатун! Доказательства о колдовстве ведьмы Хюррем, обязательно найдутся, после предъявления которых она никак не сможет отвертеться и будет казнена на дворцовой площади, как ведьма и государственная преступница. Жаль только, что у нас в Османской Империи колдуны с ведьмами не сжигаются на кострах инквизиции.
--А я и не знала о том, что вы являетесь агрессивным религиозным фанатиком, не терпящим людей с экстроссенсорными способностями?!—шутливо поддела великого визиря Санавбер Хатун, благодаря чему, они впервые за все эти пару тяжёлых эмоционально минут, беззаботно рассмеялись.
И вот, вернувшись в свои личные покои, юная Санавбер Хатун принялась с глубокой мрачной задумчивостью смотреть на своё отражение в зеркале, массируя виски и пытаясь, тем-самым немного успокоиться, хотя известие о том, что Повелитель впал в глубокую кому, из которой, вполне себе возможно не выкарабкается, а значит, теперь проклятущая Хюррем Султан начнёт действовать с ещё большей активностью, ведь она автоматически становится Валиде Султан, превратив жизнь Шехзаде Селима и всего его гарема в ад, что, очень сильно тревожило юную наложницу, участь которой, как и всех фавориток, Хандан и Михримах Султан окажется незавидной, так как они все отправятся во дворец слёз.
Пусть даже Шехзаде Селим и совсем не желает власти, о чём уже замучился постоянно говорить всем домашним, а хочет спокойно жить в каком-нибудь самом дальнем санджаке так, чтобы его никто не тревожил из большой семьи. Только, разве Главная Хасеки Султана Сулеймана им этого позволит? Конечно, же нет, от мрачных мыслей о чём из соблазнительной груди очаровательной Санавбер Хатун вырвался измождённый вздох, напоминающий стон:
--Как же я не хочу ввязываться в дворцовую борьбу за выживание, но, видимо всё равно придётся, иначе нам с Шехзаде Селимом никак не выжить!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшего к ней в покои старшего евнуха по имени Гюль-ага, хорошо разделяющего опасения дражайшей фаворитки Шехзаде-регента, которому искренне сопереживал и симпотизировал, в связи с чем, мягко приблизился к юной икбал и, почтительно ей поклонившись, поддержал утешительными словами:
--Конечно, говорить и затевать борьбу за османский трон при, пока ещё живом Правителе, преступно и грешно, но мы должны подготовиться ко всему, Санавбер Хатун, даже к неизбежному печальному исходу, из-за чего должны принять все необходимые защитные меры для того, чтобы сохранить наше общее благополучие и жизнь тех Шехзаде, кому мы симпотизируем.—которые, мгновенно вывели её из глубокой мрачной задумчивости, заставив незамедлительно грациозно обернуться к нему и заинтересованно спросить:
--А разве, после смерти, ныне правящего Султана, его трон ни должен автоматически Шехзаде, исполняющий его обязанности, Гюль-ага? Разве Шехзаде Селим уже ни является его официальным приемником?—благодаря чему, евнух понимающе с одобрением кивнул и с нескрываемым сомнением, мрачно вздыхая, проговорил:
--Так, то оно, конечно верно, Санавбер Хатун, только Вы же прекрасно знаете о том, что Хюррем Султан ни за что не позволит Шехзаде Селиму этого сделать!
Только у Санавбер Хатун уже появился план того, как помешать коварной жестокой интриганке осуществить беззаконие против Шехзаде Селима, прекрасно помня о том, что, раз пост Великого визиря занимает Лютфи-паша, который, как и Шах-и-Хубан Султан полностью поддерживают кандидатуру Шехзаде Селима, взяв под своё управление рычаги власти и гарем, значит у них не заставит никакого труда для того, чтобы устранить коварную злодейку вместе с её любимчиком, а именно Шехзаде Баязидом, о чём и поспешила, вновь заговорить с внимательным собеседником:
--Раз гарем и власть находится в руках самыз верных Шехзаде Селиму людей, значит, нам пора отправить Хюррем Султан с Шехзаде Баязидом в Девичью башню, Гюль-ага. Надо будет обсудить этот, весьма щекотливый вопрос с Шах Султан и с Лютфи-пашой, который, как я понимаю, тоже подумывает об этом. Пусть, даже Повелитель ещё жив, да дарует ему Аллах скорейшего выздоровления с восстановлением, но, пока он находится на предсмертном адре, лучше устранить главную преступницу, хотя бы на время.—что пришлось, очень сильно по душе старшему евнуху, который, словно о чём-то, внезапно вспомнив, почтительно откланялся и с молчаливого позволения Санавбер Хатун оставил её наедине с мрачными, носящими воинственный характер, мыслями и вернулся в гарем, провожаемый её отрешённым благодарственным взглядом.
Чутьё не подвело Гюля-агу, ведь, крайне бесшумно войдя в дворцовую прачечную, где, в данную минуту, находились Дилвин Хатун, занимающаяся подбором постельного белья для ложа своей благочестивой справедливой госпожи Санавбер Хатун, в чём её отвлекла одна из рабынь Хюррем Султан, которая пришла в прачечную по своей собственной инициативе, но, застав в ней верную помощницу дражайшей икбаль Шехзаде Селима, принялась проводить агитационную работу.
--Зря ты присягнула на верность Шехзаде Селиму с Санавбер Хатун, Дилвин, ведь их судьбы уже предрешены! Со дня на день Санавбер с Нурбану Хатун и с Хандан и с Михримах Султан отбудут в старый дворец на вечное поселение, как ненужный хлам. На трон взойдёт Шехзаде Баязид, либо Шехзаде Мустафа, а Шехзаде Ахмет с Селимом будут, либо казнены по Закону Фатиха, либо заперты в кафес! Пренебрежительно фыркнула рабыня, чем мгновенно обратила на себя внимание Дилвин Хатун, заставив юную девушку, немедленно обернуться и, обличительно взглянув на крайне неприятную собеседницу, вразумительно произнести:
--Побойся Бога, Хатун! В вас с Хюррем Султан нет ничего святого! Наш Достопочтенный Повелитель ещё жив и, дай то, милостивейший Аллах, скоро очнётся! Лучше молитесь о скорейшем его выздоровлении, вместо того, чтобы свершать государственные измены! Неужели вы не понимаете, что, свершая святотатство, подталкиваете себя и наших Шехзаде под удавку молчаливых палачей!—что прозвучало, подобно оглушительной отрезвляющей пощёчине, которая никак не подействовала на упрямую рабыню, продолжающую убеждать Дилвин Хатун в том, что та не права и совершает огромную ошибку, продолжая преданно слушить Шехзаде Селиму с Санавбер Хатун, совершенно не замечая того, что Дилвин Хатун уже нет никакого дела до неё, так как она продолжает заниматься подбором постельного белья для своей госпожи.
Зато до наглой рабыни было дело у Гюля-аги, уже несколько минут, как, находящего в прачечной и прекрасно слушавшего весь этот разговор, благодаря чему, вразумительно рявкнул на мерзавку:
--Да, кто ты такая для того, чтобы сбивать с истинного пути наложниц и обслугу, Хатун?! Совсем стыд потеряла, как и твоя Хюррем Султан! В вас нет ничего святого! Побойтесь Бога!—чем мгновенно привёл наглую рабыню в чувства, заставив презрительно фыркнуть:
--Ну и, дураки! Хюррем Султан жестоко покарает вас всех за это!—и, не говоря больше ни единого слова, развернулась и, решительно подойдя к двери, открыла её дубовую створку и ушла прочь в известном, лишь ей одной направлении, провожаемая мрачным взглядом Гюля-аги с Дилвин Хатун, оставшимися совершенно одни, благодаря чему, они вздохнули с огромным облегчением, единогласно заключив:
--Повелитель ещё жив, а эти стервятники уже кружат
