Морфея, забывшись крепким, восстанавливающим силы, сном, который продлился не долго, ведь, в эту самую минуту, словно почувствовав, что она находится в покоях уже не одна, Рана Хатун проснулась и, заметив, рядом лежащего с ней, Шехзаде Баязида, всполошилась. Испугавшись, что за этот ужасный проступок её, непременно прикажут высечь, горько запричитала:
--Ах, Шехзаде! Простите меня! Я заслуживаю самой страшной кары!—невольно приведя это к тому, что Шехзаде Баязид нехотя открыл светлые серые глаза и, измождено вздыхая:
--Да, успокойся ты! Никто тебя не станет наказывать, Хатун!—слегка приподнялся на локте, ласково погладил её по бархатистой румяной щеке и, добровольно утопая в её бездонных карих глазах, инстинктивно и плавно дотянувшись до её чувственных губ, осторожно завладел ими и принялся целовать их, поначалу осторожно и нежно, но, почувствовав, что наложница совсем не возражает, усилил свой сладостный натиск, невольно приведя это к тому, что между ними вспыхнула неистовая головокружительная страсть, накрывшая их ласковой тёплой волной, которой пара не смогла противостоять и покорно отдалась на её бурное течение, постепенно заполняя пространство покоев сладострастными единогласными стонами обоюдного взаимного удовольствия, что продлилось ровно до тех пор, пока любовники, наконец, ни забылись крепким сном в жарких объятиях друг друга.
Возлюбленные даже не заметили того, как над османской Империей, постепенно взошло солнце, окрашивая всё вокруг золотисто-медными яркими лучами, пробуждающими от крепкого ночного сна всё и всех вокруг. Так и в главной султанской резиденции и в, заметно поредевшем после ночных казней, гареме, где, до сих пор ещё не отошедшие от вчерашнего кошмара, обитатели, постепенно приводили себя в благопристойный вид и прибирали свои постели, сворачивая их в рулет для того, чтобы можно было на нём сидеть во время завтрака, но, пока же чуть слышно обсуждали вчерашний бунт, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, в просторных светлых и дорого обставленных покоях Шехзаде Баязида он вместе с Раной Хатун, наверное, ещё крепко спали после головокружительных ночных любовных утех.
Только рабыни ошиблись. Парочка уже проснулась, но, продолжая с огромной нежностью обнимать друг друга, вели тихую душевную беседу.
--Моя Валиде превратилась в самого настоящего кровожадного монстра, Рана. Я даже частенько побаиваюсь её, ведь после того, что она вчера устроила, пытаясь убить моего несчастного брата Шехзаде Селима с его фаворитками, у меня, просто начинает стынуть кровь в жилах.—делился с наложницей душевными переживаниями юный Шехзаде Баязид, мысленно признаваясь себе в том, что ему хочется, хоть с кем-то поделиться душевными откровениями.
Рана внимательно выслушивала Шехзаде, хорошо понимая то, как ему тяжело осознавать то, что его мать Достопочтенная Валиде Хюррем Султан стала беспощадной коварной интриганкой, из-за чего понимающе тяжело вздохнула:
--Гарем лишает человечности каждого, кто в него попадает, Шехзаде! Здесь уже не до сентиментальности. Главное выжить и взойти на самую вершину. Ангелоподобных быстро уничтожают более сильные и амбициозные. Такова жестокая правда жизни. Конечно, есть исключения, например, любимица Шехзаде Селима—Санавбер Хатун, являющаяся очень справедливой, добросердечной, понимающей, заботливой и любящей. Вот только долго ли она протянет, когда ей «на пятки» наступает амбициозная венецианка Нурбану Хатун—это лишь одному Господу Богу известно.
Между парой воцарилось долгое молчание, во время которого они погрузились в глубокую мрачную задумчивость и совершенно не заметили того, как, вновь сблизились и поцеловались, благодаря чему, головокружительная страсть, опять накрыла их ласковой волной, в которой возлюбленные добровольно тонули, не желая никак выплывать из её бурного течения.
Только вырваться из любовной неги им всё равно пришлось, ведь Шехзаде Баязиду хотелось, хоть как-то попытаться образумить, зарвавшуюся до предела из-за, лишившей её разума с состраданием, мать, жизнь которой, отныне висела на очень тоненьком волоске, готовом в любой момент порваться, в связи с чем, юноша, вновь ласково погладил наложницу по бархатистым румяным щекам и с доброжелательной улыбкой распорядился:
--Прикажи страже принести нам завтрак, Рана!
Девушка всё поняла и, обмотавшись шёлковой простынёй, выбралась из постели и, пятясь задом, словно рак, подошла к широкой двери и постучала о створку, которую ей открыл один из, стоявших по ту сторону, стражников, которому она незамедлительно приказала:
--Принесите нам с Шехзаде Баязидом завтрак!—после чего, вновь вернулась в постель и в жаркие объятия к Шехзаде Баязиду, с которым, вновь предалась головокружительной страсти.
Но, а чуть позже, когда возлюбленная пара привела себя в благопристойный вид и оделась, они удобно устроились на мягких подушках с парчовыми яркими наволочками за низким круглым столом, уже накрытым слугами различными, ароматно пахнувшими яствами, которыми Шехзаде Баязид с Раной Хатун кормили друг друга с рук, о чём-то беззаботно беседуя друг с другом, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, благодаря чему, они забыли обо всём на свете.
--Ах, милая Рана, знала бы ты о том, как сильно мне хочется сорваться с места и отправиться в Эдирне на охоту и пробыть там, хотя бы пару-тройку дней!—мечтательно вздыхая, поделился с девушкой юноша, что было хорошо понятно ею, в связи с чем она понимающе тяжело вздохнула и спросила:
--И что же вам мешает это сделать, Шехзаде?
Юноша понимающе тяжело, вновь вздохнул и откровенно признался:
--Моя валиде.—благодаря чему, между молодыми людьми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они думали каждый о своём, но сходились в одном, что; либо сегодня, либо завтра Шехзаде Селим, как на правах Регента Османской Империи, что возложил на него Султан Сулейман, буквально перед тем, как впасть в глубокую кому, может приказать гаремной страже с дворцовой отправить Хюррем Султан в Девичью башню, либо того хуже, казнить, что будет, вполне себе справедливо, если учитывать всё то зло, что она успела натворить за эти годы, а может быть даже случиться и то, что её уже выслали туда, как очень опасную преступницу, невольно приведя это к тому, что парочка, вновь измождено вздохнула:
--Чему быть—того не миновать! Будь, что будет!—продолжив завтракать, но уже молча.
Вот только Шехзаде Баязид вместе с Раной Хатун заблуждались в своих догадках с предположениями по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно распахнулись створки широкой двери, и в просторные роскошные покои к среднему сыну решительно вошла Хюррем Султан, облачённая в шикарное бархатное платье рубинового оттенка с золотой вышивкой и парчовыми вставками, выглядевшая чрезмерно перевозбуждённой, чем и привлекла к себе внимание молодых людей, заставив их потрясённо переглянуться между собой и, мгновенно прервав свой завтрак, стремительно подняться с подушек и почтительно ей поклониться.
--Нам надо срочно поговорить, Баязид!—небрежно рявкнула Главная Хасеки Повелителя Хюррем Султан, не обращая никакого внимания на, новоиспечённую фаворитку Шехзаде Баязида, сдержанно чуть слышно вздохнувшую:
--Интересно, что же такого произошло, раз этот разговор не может подождать до того момента, пока Шехзаде ни освободится?!—благо, ни Шехзаде, ни сама Главная Хасеки не услышали ни единого её слова из-за того, что Хюррем Султан, не говоря больше ни единого слова, решительно прошла на балкон, громко хлопнув дверью.
Шехзаде Баязид, простояв немного в глубокой растерянности и собираясь с мыслями, наконец, вновь тяжело вздохнул:
--Дождись меня, Рана! Я скоро вернусь.—и лишь только после этого покорно проследовал на балкон, где сына уже пару минут как терпеливо ждала Хюррем Султан, провожаемый задумчивым взглядом Раны Хатун, которая, терпеливо дождавшись момента, когда Шехзаде Баязид закрыл за собой створку двери, выждала немного времени и лишь только после этого, слегка приподнимая подол шёлкового нежного голубого оттенка платья, обшитого блестящим гипюром на тон темнее, подобно маленькой мышке, крайне бесшумно подошла к двери и, осторожно взявшись рукой за золотую ручку, слегка приоткрыла створку и принялась внимательно вслушиваться в чрезвычайно серьёзный разговор венценосных матери и сына, совершенно не сомневаясь в том, что данная информация станет очень полезной для Шехзаде-Регента с его Валиде Хандан Султан.
Чутьё не подвело юную девушку, ведь, в эту самую минуту, между матерью с сыном произошёл вот какой эмоционально откровенный разговор.
--Валиде, Вы, хотя бы понимаете, что из-за вашего маниакального стремления стать Валиде, Вы неумолимо и очень стремительно толкаете себя под шёлковый шнур безмолвного палача?!—со справедливой яростью бушевал Шехзаде Баязид, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую его, словно парчовым покрывалом, приятную прохладу, доносящуюся до них с берегов Босфора, разбавленную теплом ярких золотисто-медных солнечных лучей, смутно надеясь на благоразумие горячо любимой матери, продолжающей настаивать на своём, подобно упрямой ослице:
--Это ты не понимаешь, Баязид! Шехзаде Селим с его фаворитками, одна из которых, наверняка уже беременна, твои самые опасные конкуренты, пользующиеся безграничной любовью и поддержкой Повелителя! От них необходимо как можно скорее избавиться! Они должны умереть до того, как Повелитель вернётся к нам! Поэтому, лучше бы ты вчера ни спас Селима, а добил бы его с Санавбер Хатун!—от чего юный Шехзаде Баязид пришёл в ещё больший ужас, благодаря чему, немедленно отшатнулся от, обезумевшей до крайности, матери, словно ошпарившись крутым кипятком, и лихорадочно заговорил:
--Валиде, опомнитесь уже, наконец! Мне просто уже становится страшно возле Вас находиться! Шехзаде Селим, как и Ахмет и Мустафа—мои братья! Я их горячо и трепетно люблю и ценю, не говоря уже о том, что готов убить любого их обидчика, кто посягнёт на их жизнь, счастье и честь! Побойтесь Бога! Да и, что я скажу Повелителю, когда он очнётся и не обнаружит рядом с нами Селима, в случае, когда вы его убьёте путём коварных жестоких интриг?! Вы, хотя бы об этом подумали?! Нет?!
--Скажем, что в гареме вспыхнул бунт, в ходе которого и погибли Селим со своими фаворитками, Хандан и Михримах султан!—небрежно отмахнувшись, легкомысленно объяснила сыну Главная Хасеки Хюррем Султан, словно уже ожидая от него такого вопроса, с чем юный Шехзаде Баязид был абсолютно не согласен, о чём и незамедлительно заявил матери:
--Нет, Валиде! Никто не посмеет тронуть семью моег7о несчастного брата Шехзаде Селима, собственно, как и его самого! Я вам этого не позволю! Даже, если потребуется, то ради их спокойствия с благополучием, я самолично казню вас!—что прозвучало для Хюррем Султан, подобно, очень оглушительной болезненной пощёчине, чего она совершенно не ожидала и была очень сильно уязвлена, благодаря чему впала в состояние лёгкого ступора, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, стоявшая по ту сторону двери, внимательно вслушиваясь в их разговор, Рана Хатун пришла в ужас от жестоких слов Валиде Хюррем Султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди справедливое доброе сердце ещё и из-за того, что Шехзаде Баязид предстал перед ней самым, что ни на есть благородным рыцарем, отважно защищающим свою семью от всех возможных врагов, что искренне радовало юную наложницу.
Вот только юной наложнице пришлось выйти из глубокой задумчивости, а всё из-за того, что, как она поняла, Шехзаде Баязид вместе с матерью приготовились вернуться с балкона обратно в просторные покои, благодаря чему, юная Рана Хатун вовремя опомнилась и, незамедлительно отойдя от двери, ведущей на балкон, заняла место возле круглого стола и встала в почтительном поклоне, пытаясь привести мысли в порядок и немного успокоиться от услышанного откровения Валиде Хюррем Султан, которая вместе с сыном, наконец, вернулась в покои, продолжая поучать сына.
--И всё-таки, Баязид, ты напрасно отказываешься от организации убийства своего брата Шехзаде Селима! Всего-то, тебе надо пригласить его на охоту и там убить, выставив всё, как несчастный случай!—воинственно произнесла Хюррем Султан, но, так и не дождавшись от него согласия, измождено вздохнула и, слегка приподнимая полы роскошного платья, решительно покинула младшего сына, провожаемая его вздохом огромного облегчения:
--Ох, Валиде! Вы даже сами не понимаете, что этими откровениями подписали себе смертный приговор!—с которым он внимательно проследил за тем, как Главная Хасеки подошла к широкой двери и, громко постучавшись в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, стражники открыли створки, что позволило Хюррем Султан покинуть роскошные покои сына и отправиться обратно в свои покои, что позволило юноше немного выждать и лишь только после этого мягко подойти к фаворитке и, доброжелательно ей улыбаясь, приветливо произнести.—Не тревожься, Рана! Матушка сама создала себе огромные проблемы, ослеплённая жаждой власти над всеми нами, потеряв разум! Пусть теперь сама расплачивается по счетам и за свои грехи.
Девушка внимательно выслушала Шехзаде и, почтительно ему поклонившись, чуть слышно выдохнула:
--Как вам будет угодно, Шехзаде!—и, не говоря больше ни слова, вернулась вместе с ним к их, внезапно прерванному завтраку, которым занялись уже молча, не произнося ни единого слова, а всё из-за того, что были погружены в глубокую мрачную задумчивость, даже не подозревая о том, что, в эту самую минуту, Главная Хасеки Хюррем Султан по распоряжению Великого визиря Лютфи-паши, исполняющего, данный ещё ночью Шехзаде Селимом, была схвачена и отправлена тайно в Девичью башню на лодке, о чём уже гудел весь гарем.
Но, а, когда их совместный завтрак, наконец-то, закончился и они расстались, Рана Хатун вернулась в гарем, где её мгновенно окружили, только что проснувшиеся, другие наложницы наперебой, принявшиеся расспрашивать девушку о том, как прошло приятное общение с Шехзаде Баязидом. Среди таких заинтересованных девушек являлась и Нурмелек Хатун—бывшая Гортензия, насильно обращённая в ислам ункяр-калфой по распоряжению Хюррем Султан.
--Ну и какой он Шехзаде Баязид? Сильно грозный?—пугливо спросила Нурмелек у Раны Хатун, сидящей, в данную минуту, на мраморной ступеньке возвышения со спальными местами для рабынь, чем мгновенно вывела девушку из глубокой мрачной задумчивости о том, как ей рассказать Гюлю-аге, либо Хандан Султан об, услышанном, весьма эмоциональном разговоре Шехзаде Баязида с Хюррем Султан, в ходе которого она, сама того не ведая, призналась во всех своих многолетних преступлениях, из которой юную наложницу вывел, крайне бесшумно вошедший в общую комнату, сам Гюль-ага, громогласно выражая бескрайнее недовольство их всеобщей бездельностью:
--Ну, вот чего вы все тут расшумелись?! Вам, что заняться больше нечем?!—и, бросив беглый взгляд на Рану Хатун, смиренно ожидающую его внимания, благодаря чему, он незаметно для всех других рабынь подал ей позволительный знак о том, чтобы она подошла к нему. Девушка поняла старшего агу и, вздохнув с огромным облегчением:
--Ах, Шехзаде! Простите меня! Я заслуживаю самой страшной кары!—невольно приведя это к тому, что Шехзаде Баязид нехотя открыл светлые серые глаза и, измождено вздыхая:
--Да, успокойся ты! Никто тебя не станет наказывать, Хатун!—слегка приподнялся на локте, ласково погладил её по бархатистой румяной щеке и, добровольно утопая в её бездонных карих глазах, инстинктивно и плавно дотянувшись до её чувственных губ, осторожно завладел ими и принялся целовать их, поначалу осторожно и нежно, но, почувствовав, что наложница совсем не возражает, усилил свой сладостный натиск, невольно приведя это к тому, что между ними вспыхнула неистовая головокружительная страсть, накрывшая их ласковой тёплой волной, которой пара не смогла противостоять и покорно отдалась на её бурное течение, постепенно заполняя пространство покоев сладострастными единогласными стонами обоюдного взаимного удовольствия, что продлилось ровно до тех пор, пока любовники, наконец, ни забылись крепким сном в жарких объятиях друг друга.
Возлюбленные даже не заметили того, как над османской Империей, постепенно взошло солнце, окрашивая всё вокруг золотисто-медными яркими лучами, пробуждающими от крепкого ночного сна всё и всех вокруг. Так и в главной султанской резиденции и в, заметно поредевшем после ночных казней, гареме, где, до сих пор ещё не отошедшие от вчерашнего кошмара, обитатели, постепенно приводили себя в благопристойный вид и прибирали свои постели, сворачивая их в рулет для того, чтобы можно было на нём сидеть во время завтрака, но, пока же чуть слышно обсуждали вчерашний бунт, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, в просторных светлых и дорого обставленных покоях Шехзаде Баязида он вместе с Раной Хатун, наверное, ещё крепко спали после головокружительных ночных любовных утех.
Только рабыни ошиблись. Парочка уже проснулась, но, продолжая с огромной нежностью обнимать друг друга, вели тихую душевную беседу.
--Моя Валиде превратилась в самого настоящего кровожадного монстра, Рана. Я даже частенько побаиваюсь её, ведь после того, что она вчера устроила, пытаясь убить моего несчастного брата Шехзаде Селима с его фаворитками, у меня, просто начинает стынуть кровь в жилах.—делился с наложницей душевными переживаниями юный Шехзаде Баязид, мысленно признаваясь себе в том, что ему хочется, хоть с кем-то поделиться душевными откровениями.
Рана внимательно выслушивала Шехзаде, хорошо понимая то, как ему тяжело осознавать то, что его мать Достопочтенная Валиде Хюррем Султан стала беспощадной коварной интриганкой, из-за чего понимающе тяжело вздохнула:
--Гарем лишает человечности каждого, кто в него попадает, Шехзаде! Здесь уже не до сентиментальности. Главное выжить и взойти на самую вершину. Ангелоподобных быстро уничтожают более сильные и амбициозные. Такова жестокая правда жизни. Конечно, есть исключения, например, любимица Шехзаде Селима—Санавбер Хатун, являющаяся очень справедливой, добросердечной, понимающей, заботливой и любящей. Вот только долго ли она протянет, когда ей «на пятки» наступает амбициозная венецианка Нурбану Хатун—это лишь одному Господу Богу известно.
Между парой воцарилось долгое молчание, во время которого они погрузились в глубокую мрачную задумчивость и совершенно не заметили того, как, вновь сблизились и поцеловались, благодаря чему, головокружительная страсть, опять накрыла их ласковой волной, в которой возлюбленные добровольно тонули, не желая никак выплывать из её бурного течения.
Только вырваться из любовной неги им всё равно пришлось, ведь Шехзаде Баязиду хотелось, хоть как-то попытаться образумить, зарвавшуюся до предела из-за, лишившей её разума с состраданием, мать, жизнь которой, отныне висела на очень тоненьком волоске, готовом в любой момент порваться, в связи с чем, юноша, вновь ласково погладил наложницу по бархатистым румяным щекам и с доброжелательной улыбкой распорядился:
--Прикажи страже принести нам завтрак, Рана!
Девушка всё поняла и, обмотавшись шёлковой простынёй, выбралась из постели и, пятясь задом, словно рак, подошла к широкой двери и постучала о створку, которую ей открыл один из, стоявших по ту сторону, стражников, которому она незамедлительно приказала:
--Принесите нам с Шехзаде Баязидом завтрак!—после чего, вновь вернулась в постель и в жаркие объятия к Шехзаде Баязиду, с которым, вновь предалась головокружительной страсти.
Но, а чуть позже, когда возлюбленная пара привела себя в благопристойный вид и оделась, они удобно устроились на мягких подушках с парчовыми яркими наволочками за низким круглым столом, уже накрытым слугами различными, ароматно пахнувшими яствами, которыми Шехзаде Баязид с Раной Хатун кормили друг друга с рук, о чём-то беззаботно беседуя друг с другом, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, благодаря чему, они забыли обо всём на свете.
--Ах, милая Рана, знала бы ты о том, как сильно мне хочется сорваться с места и отправиться в Эдирне на охоту и пробыть там, хотя бы пару-тройку дней!—мечтательно вздыхая, поделился с девушкой юноша, что было хорошо понятно ею, в связи с чем она понимающе тяжело вздохнула и спросила:
--И что же вам мешает это сделать, Шехзаде?
Юноша понимающе тяжело, вновь вздохнул и откровенно признался:
--Моя валиде.—благодаря чему, между молодыми людьми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они думали каждый о своём, но сходились в одном, что; либо сегодня, либо завтра Шехзаде Селим, как на правах Регента Османской Империи, что возложил на него Султан Сулейман, буквально перед тем, как впасть в глубокую кому, может приказать гаремной страже с дворцовой отправить Хюррем Султан в Девичью башню, либо того хуже, казнить, что будет, вполне себе справедливо, если учитывать всё то зло, что она успела натворить за эти годы, а может быть даже случиться и то, что её уже выслали туда, как очень опасную преступницу, невольно приведя это к тому, что парочка, вновь измождено вздохнула:
--Чему быть—того не миновать! Будь, что будет!—продолжив завтракать, но уже молча.
Вот только Шехзаде Баязид вместе с Раной Хатун заблуждались в своих догадках с предположениями по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно распахнулись створки широкой двери, и в просторные роскошные покои к среднему сыну решительно вошла Хюррем Султан, облачённая в шикарное бархатное платье рубинового оттенка с золотой вышивкой и парчовыми вставками, выглядевшая чрезмерно перевозбуждённой, чем и привлекла к себе внимание молодых людей, заставив их потрясённо переглянуться между собой и, мгновенно прервав свой завтрак, стремительно подняться с подушек и почтительно ей поклониться.
--Нам надо срочно поговорить, Баязид!—небрежно рявкнула Главная Хасеки Повелителя Хюррем Султан, не обращая никакого внимания на, новоиспечённую фаворитку Шехзаде Баязида, сдержанно чуть слышно вздохнувшую:
--Интересно, что же такого произошло, раз этот разговор не может подождать до того момента, пока Шехзаде ни освободится?!—благо, ни Шехзаде, ни сама Главная Хасеки не услышали ни единого её слова из-за того, что Хюррем Султан, не говоря больше ни единого слова, решительно прошла на балкон, громко хлопнув дверью.
Шехзаде Баязид, простояв немного в глубокой растерянности и собираясь с мыслями, наконец, вновь тяжело вздохнул:
--Дождись меня, Рана! Я скоро вернусь.—и лишь только после этого покорно проследовал на балкон, где сына уже пару минут как терпеливо ждала Хюррем Султан, провожаемый задумчивым взглядом Раны Хатун, которая, терпеливо дождавшись момента, когда Шехзаде Баязид закрыл за собой створку двери, выждала немного времени и лишь только после этого, слегка приподнимая подол шёлкового нежного голубого оттенка платья, обшитого блестящим гипюром на тон темнее, подобно маленькой мышке, крайне бесшумно подошла к двери и, осторожно взявшись рукой за золотую ручку, слегка приоткрыла створку и принялась внимательно вслушиваться в чрезвычайно серьёзный разговор венценосных матери и сына, совершенно не сомневаясь в том, что данная информация станет очень полезной для Шехзаде-Регента с его Валиде Хандан Султан.
Чутьё не подвело юную девушку, ведь, в эту самую минуту, между матерью с сыном произошёл вот какой эмоционально откровенный разговор.
--Валиде, Вы, хотя бы понимаете, что из-за вашего маниакального стремления стать Валиде, Вы неумолимо и очень стремительно толкаете себя под шёлковый шнур безмолвного палача?!—со справедливой яростью бушевал Шехзаде Баязид, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую его, словно парчовым покрывалом, приятную прохладу, доносящуюся до них с берегов Босфора, разбавленную теплом ярких золотисто-медных солнечных лучей, смутно надеясь на благоразумие горячо любимой матери, продолжающей настаивать на своём, подобно упрямой ослице:
--Это ты не понимаешь, Баязид! Шехзаде Селим с его фаворитками, одна из которых, наверняка уже беременна, твои самые опасные конкуренты, пользующиеся безграничной любовью и поддержкой Повелителя! От них необходимо как можно скорее избавиться! Они должны умереть до того, как Повелитель вернётся к нам! Поэтому, лучше бы ты вчера ни спас Селима, а добил бы его с Санавбер Хатун!—от чего юный Шехзаде Баязид пришёл в ещё больший ужас, благодаря чему, немедленно отшатнулся от, обезумевшей до крайности, матери, словно ошпарившись крутым кипятком, и лихорадочно заговорил:
--Валиде, опомнитесь уже, наконец! Мне просто уже становится страшно возле Вас находиться! Шехзаде Селим, как и Ахмет и Мустафа—мои братья! Я их горячо и трепетно люблю и ценю, не говоря уже о том, что готов убить любого их обидчика, кто посягнёт на их жизнь, счастье и честь! Побойтесь Бога! Да и, что я скажу Повелителю, когда он очнётся и не обнаружит рядом с нами Селима, в случае, когда вы его убьёте путём коварных жестоких интриг?! Вы, хотя бы об этом подумали?! Нет?!
--Скажем, что в гареме вспыхнул бунт, в ходе которого и погибли Селим со своими фаворитками, Хандан и Михримах султан!—небрежно отмахнувшись, легкомысленно объяснила сыну Главная Хасеки Хюррем Султан, словно уже ожидая от него такого вопроса, с чем юный Шехзаде Баязид был абсолютно не согласен, о чём и незамедлительно заявил матери:
--Нет, Валиде! Никто не посмеет тронуть семью моег7о несчастного брата Шехзаде Селима, собственно, как и его самого! Я вам этого не позволю! Даже, если потребуется, то ради их спокойствия с благополучием, я самолично казню вас!—что прозвучало для Хюррем Султан, подобно, очень оглушительной болезненной пощёчине, чего она совершенно не ожидала и была очень сильно уязвлена, благодаря чему впала в состояние лёгкого ступора, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, стоявшая по ту сторону двери, внимательно вслушиваясь в их разговор, Рана Хатун пришла в ужас от жестоких слов Валиде Хюррем Султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди справедливое доброе сердце ещё и из-за того, что Шехзаде Баязид предстал перед ней самым, что ни на есть благородным рыцарем, отважно защищающим свою семью от всех возможных врагов, что искренне радовало юную наложницу.
Вот только юной наложнице пришлось выйти из глубокой задумчивости, а всё из-за того, что, как она поняла, Шехзаде Баязид вместе с матерью приготовились вернуться с балкона обратно в просторные покои, благодаря чему, юная Рана Хатун вовремя опомнилась и, незамедлительно отойдя от двери, ведущей на балкон, заняла место возле круглого стола и встала в почтительном поклоне, пытаясь привести мысли в порядок и немного успокоиться от услышанного откровения Валиде Хюррем Султан, которая вместе с сыном, наконец, вернулась в покои, продолжая поучать сына.
--И всё-таки, Баязид, ты напрасно отказываешься от организации убийства своего брата Шехзаде Селима! Всего-то, тебе надо пригласить его на охоту и там убить, выставив всё, как несчастный случай!—воинственно произнесла Хюррем Султан, но, так и не дождавшись от него согласия, измождено вздохнула и, слегка приподнимая полы роскошного платья, решительно покинула младшего сына, провожаемая его вздохом огромного облегчения:
--Ох, Валиде! Вы даже сами не понимаете, что этими откровениями подписали себе смертный приговор!—с которым он внимательно проследил за тем, как Главная Хасеки подошла к широкой двери и, громко постучавшись в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, стражники открыли створки, что позволило Хюррем Султан покинуть роскошные покои сына и отправиться обратно в свои покои, что позволило юноше немного выждать и лишь только после этого мягко подойти к фаворитке и, доброжелательно ей улыбаясь, приветливо произнести.—Не тревожься, Рана! Матушка сама создала себе огромные проблемы, ослеплённая жаждой власти над всеми нами, потеряв разум! Пусть теперь сама расплачивается по счетам и за свои грехи.
Девушка внимательно выслушала Шехзаде и, почтительно ему поклонившись, чуть слышно выдохнула:
--Как вам будет угодно, Шехзаде!—и, не говоря больше ни слова, вернулась вместе с ним к их, внезапно прерванному завтраку, которым занялись уже молча, не произнося ни единого слова, а всё из-за того, что были погружены в глубокую мрачную задумчивость, даже не подозревая о том, что, в эту самую минуту, Главная Хасеки Хюррем Султан по распоряжению Великого визиря Лютфи-паши, исполняющего, данный ещё ночью Шехзаде Селимом, была схвачена и отправлена тайно в Девичью башню на лодке, о чём уже гудел весь гарем.
Но, а, когда их совместный завтрак, наконец-то, закончился и они расстались, Рана Хатун вернулась в гарем, где её мгновенно окружили, только что проснувшиеся, другие наложницы наперебой, принявшиеся расспрашивать девушку о том, как прошло приятное общение с Шехзаде Баязидом. Среди таких заинтересованных девушек являлась и Нурмелек Хатун—бывшая Гортензия, насильно обращённая в ислам ункяр-калфой по распоряжению Хюррем Султан.
--Ну и какой он Шехзаде Баязид? Сильно грозный?—пугливо спросила Нурмелек у Раны Хатун, сидящей, в данную минуту, на мраморной ступеньке возвышения со спальными местами для рабынь, чем мгновенно вывела девушку из глубокой мрачной задумчивости о том, как ей рассказать Гюлю-аге, либо Хандан Султан об, услышанном, весьма эмоциональном разговоре Шехзаде Баязида с Хюррем Султан, в ходе которого она, сама того не ведая, призналась во всех своих многолетних преступлениях, из которой юную наложницу вывел, крайне бесшумно вошедший в общую комнату, сам Гюль-ага, громогласно выражая бескрайнее недовольство их всеобщей бездельностью:
--Ну, вот чего вы все тут расшумелись?! Вам, что заняться больше нечем?!—и, бросив беглый взгляд на Рану Хатун, смиренно ожидающую его внимания, благодаря чему, он незаметно для всех других рабынь подал ей позволительный знак о том, чтобы она подошла к нему. Девушка поняла старшего агу и, вздохнув с огромным облегчением:
