позволило представителю капитана рабовладельческого судна одобрительно кивнуть и, подав знак своим помощникам на то, что они могут забирать сундуки, внимательно проследил за тем, как его подчинённые забрали сундуки с золотом и понесли на корабль, немного выждал и лишь только после этого одобрительно заключил:
--Можете забирать этих двух венецианских рабынь, кизляр-ага! Отныне, они принадлежат нашему Падишаху, да, дарует ему Аллах скорейшего выздоровления!
--Аминь!—поддержал моряка кизляр-ага, от внимания которого ни укрылось то, как моряки грубо подтолкнули к евнухам принцессу Констанцу с её верной компаньонкой Литицией, что заставило Сюмбуля-агу справедливо возмутиться:
--Эй! Полегче с собственностью Повелителя! Зачем так грубо обращаться с женщинами!
Только в ответ он получил ядовитый громогласный смех пиратов, которые, поняв, что им здесь больше делать нечего, отправились в таверну, оставляя принцессу с компаньонкой главным султанским евнухом и дворцовыми стражниками, благодаря чему, воцарилось долгое, очень мрачное молчание, что позволило женщинам вздохнуть с облегчением, но они поторопились радоваться, ведь, в эту самую минуту, до них донёсся, вернувший их в жестокую реальность, властный голос Сюмбуля-аги, объявившего им:
--Отныне, вы обе являетесь собственностью Султана Сулеймана, а это значит лишь одно, что Вашу судьбу будут решать он и его Хасеки Хандан Султан вместе с управительницей общего гарема Шах-Хубан Султан—его сестра. Станет ли жизнь в гареме раем или преисподнией—зависит от вас!—и, не говоря больше ни слова, подал повелительный знак своим младшим помощникам о том, чтобы они немедленно сопроводили новых рабынь в карету, куда позднее сел сам, что позволило им всем, плавно тронутся с места и отправиться, прямиком во дворец Топкапы.
Дворец Топкапы.
Но, а сразу по прибытии, новых венецианских рабынь в главную султанскую резиденцию передали на попечение калф, которые отвели их в хамам, что позволило кизляру-аге с помощниками пройти в лазарет, где уже дворцовыми лекарями было подготовлено тело Шехзаде Ахмета с Элеонур Хатун к погребению, которых уложили в гроб, накрытый саваном, и, крайне бережно взявшись за ручки носилок, молодые евнухи под бдительным руководством кизляра-аги осторожно подняли гробы и, вынеся их из лазарета, направились по мраморному коридору к выходу из дворца, чтобы, потом отвезти гроб с Шехзаде Ахметом в главную стамбульскую мечеть, где пройдёт похоронный намаз, но, а впоследсвие погребение в тюрбе Султана Селима Явуза.
Только для этого всей похоронной процессии пришлось пройти через гарем, где в общей комнате которого читали заупокойные молитвы из корана старейшины гаремных служителей, а рабыни раздавали халву всем, находящимся там, женским представительницами Султанской семьи с их прислужницами и фаворитками живых Шехзаде, среди которых находилась и Санавбер Хатун, стоявшая вместе с верной Дилвин Хатун и ункряр-калфой Нигяр в почтительном поклоне возле, о чём-то тихо между собой переговаривающихся, Хандан и ШаХубан Султан, провожающие похоронную процессию скорбным взглядом всё то время, пока та ни скрылась из вида, что позволило женщинам печально вздохнуть:
--Да, упокоятся Шехзаде Ахмет с Элеонур Хатун с миром!
--Аминь!—поддержали Султанш Санавбер с Дилвин Хатун и ункяр-калфа Нигяр с взаимной скорбью, благодаря чему, между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень печальное молчание, на которое, казалось бы, потребовалась целая вечность, ведь минуты потянулись неумолимо медленно, нарушаемое, лишь горькими стенаниями, скорбными тихими речами и заупокойными молитвами, до чего юной любимице Шехзаде Селима уже не было никакого дела, а всё из-за того, что она почтительно поклонилась Хандан с Шах=Хубан Султан и, принеся им искреннее извинение, попросила о позволении пойти в покои к Шехзаде Селиму для того, чтобы утешить его.
Султанши с мрачной глубокой задумчивостью переглянулись между собой и, одобрительно кивнув, позволительно выдохнули:
--Хорошо, Хатун, можешь идти к нашему Шехзаде-регенту и подождать его возвращения с похорон брата и его наложницы, конечно, если он ещё ни вернулся с кладбища!
Юная наложница всё поняла и, вновь, почтительно им откланявшись, вместе с верной служанкой покинула общую комнату и, погружённые в глубокую мрачную задумчивость с молчанием, отправились в покои к Шехзаде Селиму, провожаемые понимающим взглядом обеих Султанш, выждавших немного времени, но, а, затем принявшихся, чуть слышно беседовать уже о венецианских новых рабынях, которыми, в данную минуту, занимались рабыни-банщицы в хаммаме и главная дворцовая акушерка с помощницами.
Шехзаде Селим уже не только вернулся с похорон брата и его дражайшей фаворитки, но и, находясь в своих роскошных покоях вместе с горячо любимой сестрой Михримах Султан, вальяжно восседая на парчовой тахте, согреваемые золотистыми яркими солнечными лучами, вёл тихий душевный разговор, во время которого они постепенно приходили в себя после пережитой утраты.
--Я до сих пор поверить не могу, что наш несчастный брат Шехзаде Ахмет со своей фавориткой Элеонур Хатун взяли весь удар беспощадного восстания на себя!—печально вздыхая, констатировала Султанша солнца и луны, чем заставила брата поддержать её взаимным скорбным вздохом:
--Вот только погибнуть от рук беспощадных мятежниц должны были Я с моей милой Санавбер Хатун, Михримах!—благодаря чему, между ними воцарилось ещё большее мрачное молчание, во время которого Михримах Султан ошалело уставилась на дражайшего младшего брата, не в силах поверить в то, что слышит, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое, рвущееся к немедленному достижению справедливости, что было хорошо понятно Шехзаде Селиму, тоже не в силах до сих пор поверить в то, что он вместе с Санавбер чудом спасся прошлой ночью.
--Хюррем Султан, организовывая этот бессмысленный и беспощадный бунт, жестоко наказала саму себя, убив своего несчастного и ни в чём неповинного сына!—вновь нарушив их, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, подытожила Михримах Султан, с чем её брат был абсолютно согласен, что подтвердил одобрительным кивком светловолосой головы и произнёс:
--Она больше не сможет испортить нам всем жизнь, ведь, отныне её власть над гаремом, навсегда закончилась, Михримах.—чем вызвал у неё вздох огромного искреннего облегчения:
--Аминь!—с которым она принялась с мрачной глубокой задумчивостью смотреть на широкую дверь, дубовые створки которой, крайне бесшумно открылись, и в просторные покои к дражайшему возлюбленному вошла Санавбер Хатун. Она почтительно поклонилась венценосным брату с сестрой и, одобрительно им улыбнувшись, скорбно произнесла:
--Шехзаде! Султанша! Примите мои искренние соболезнования! Трагическая гибель Шехзаде Ахмета с Элеонур Хатун стала для нас всех невосполнимой утратой, ибо в гареме их все любили и уважали.—что мгновенно привлекло к ней внимание венценосных брата с сестрой, мгновенно с взаимным пониманием, опять переглянувшихся и благодарственно кивнувшим, стоявшей всё это время в почтительном поклоне и не поднимая глаз, юной Санавбер Хатун.
--И ты, тоже, любовь моя, прими наши с Михримах Султан искренние соболезнования по утрате лучшей подруги!—понимающе тяжело вздыхая, душевно проговорил Шехзаде Селим, решительно встав с тахты и уверенно подойдя к дражайшей возлюбленной, заботливо заключил в крепкие объятия, что позволило юной девушке инстинктивно закрыть глаза и, вновь печально вздохнуть:
--Да, упокоятся они с миром, Шехзаде!
--Аминь, Санавбер!—поддержал возлюбленную взаимным скорбным вздохом Шехзаде Селим, совершенно забыв о горячо любимой сестре.
Зато сама Михримах Султан не забыла о дражайшем брате с его юной возлюбленной, благодаря чему, Султанша солнца и луны с царственной грацией плавно поднялась с тахты и с, полными глубокого безразличия, словами:
--Пойду проведаю Шехзаде Баязида.—подошла к широкой двери и, громко постучав в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, молчаливые стражники отворили створки, что позволило Михримах Султан, наконец-то, уйти, провожаемая благодарственным взглядом юных возлюбленных, по-прежнему стоявших в нежных объятиях друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока их ни обдало приятной лёгкой прохладой, вызванной, открывшейся и закрывшейся дверью, что позволило, державшимся за руки, возлюбленным мягко вернуться к тахте и, удобно на ней разместившись, душевно заговорить друг с другом.
--Что там новенького слышно в гареме?—пытаясь отвлечься от скорбных мыслей, поинтересовался у возлюбленной Шехзаде Селим, с огромным обожанием смотря на неё, от чего юная девушка залилась румянцем и, застенчиво улыбнувшись, поделилась последними гаремными новостями:
--Сюмбуль-ага в гарем привёз венецианскую принцессу Констанцу Баффо. На её корабль напали османские пираты под командованием Барбароссы и, захватив девушку в плен, привезли в Стамбул и продали в султанский гарем, как рабыню. Сейчас ею занимаются банщицы и акушерки в дворцовом хаммаме, хотя Шах-Хубан Султан, на правах управляющей гаремом, уже определила девушку к Повелителю, приказав кизляру-аге с ункяр-калфой готовить её для него.—чем вызвала в возлюбленном ещё больший интерес, ведь новая венецианская рабыня является близкой родственницей его фаворитки Нурбану по линии отца, о чём свидетельствовала загадочная улыбка, озарившая очаровательное лицо юного Шехзаде Селима и заставившая юную Санавбер Хатун, инстинктивно внутренне всю напрячься от, испытываемого ею, невыносимого беспокойства, что оказалось хорошо понятно её венценосному возлюбленному, который ласково погладил избранницу по румяным бархатистым щекам и бодряще произнёс:
--Если ты беспокоишься из-за того, что, став новой фавориткой, а в последствии и Хасеки Повелителя, что позволит Нурбану Хатун стать ещё большим деспотом по отношению к тебе, Санавбер, напрасно. Будем реалистами. Повелитель сейчас находится в глубокой коме, из которой, скорее всего не выберется и покинет нас, а это значит лишь одно, что Хатун суждено будет стать чьей-либо служанкой, которая, затем выйдет замуж за кого-нибудь из визирей нового Падишаха, а вот, кто им станет известно лишь одному Аллаху.
Разумеется, рассудительные слова дражайшего венценосного возлюбленного, пусть и немного успокоили юную Санавбер Хатун, но, не смотря на это, она решила оставаться предельно бдительной и спускать глаз с новой рабыни для того, чтобы ни в коем случае ни упустить момента, когда над их с Шехзаде Селимом благополучием нависнет угроза, которую она сможет вовремя предотвратить, благодаря чему, воодушевлённая столь мудрым решением, вновь понимающе вздохнула:
--Поживём—увидим, да и время покажет, Шехзаде!—не выходя из своей глубокой мрачной задумчивости, собственно, как и её дражайший возлюбленный, осторожно сжимающий в своих сильных мужественных руках её изящные руки.
Но, а, что же касается Михримах Султан, то она пришла в просторные роскошные покои к Шехзаде Баязиду в тот самый момент, когда он вместе со своей дражайшей фавориткой, облачённой в изящное парчовое нежного розового оттенка платье с прямыми рукавами и украшенное серебристым кружевом и растительной вышивкой. Парочка вальяжно восседала на мягких, разбросанных по дорогому пёстрому ковру, подушках с бархатной тёмной наволочкой за низким круглым столом с фруктами возле горящего камина, согреваемые, исходящим от него, приятным теплом и лёгким медным мерцанием, ведя душевный, едва уловимый слухом, разговор, ни на что, не обращая никакого внимания и лениво поедая фрукты из медной пиалы, запивая их ягодным шербетом.
--Что же теперь будет с Вашей достопочтенной матушкой, Шехзаде? Неужели она так и останется до конца жизни, заточённая в Девичью башню?—с невыносимым беспокойством в приятном мелодичном тихом голосе поинтересовалась наложница, погружённая в невыносимую душевную печаль, что ни укрылось от внимания юного Шехзаде Баязида, из мужественной мускулистой груди которого вырвался понимающий печальный вздох, с которым он ласково погладил фаворитку по румяным бархатистым щекам и откровенно произнёс:
--Моя Валиде Хюррем Султан сама себя наказала своим безудержным коварством и жаждой править всеми нами, Рана! Жаль только, что из-за неё погиб мой несчастный средний брат Ахмет с беременной фавориткой. Сегодня их похоронили с почестями. Остаётся только уповать на милосердие Повелителя, когда он очнётся и вернётся к нам.—чем ввёл фаворитку в глубокую мрачную задумчивость, которая продлилась ровно до тех пор, пока она ни задала тот самый вопрос, ответ на который итак знала вся Султанская семья:
--А, если Повелитель так и, не выйдя из глубокой комы, покинет нас всех навсегда, уйдя в вечность, Шехзаде? Кто тогда взойдёт на трон Великих Османов?—невольно приведя это к тому, что она мгновенно встретилась с возлюбленным пристальным, полным всё той же глубокой мрачной задумчивостью, взглядом во время чего Шехзаде Баязид уже собрался ответить, как, в эту минуту, бесшумно отворились створки широкой двери, и в просторные покои решительно вошла Михримах Султан, которая почтительно поклонилась сводному брату и, ничего не скрывая, ответила:
--На трон взойдёт Шехзаде Мустафа, как самый старший и достойный из Шехзаде, хотя, по логике, трон должен занять Шехзаде Селим, как на правах исполняющего обязанности Повелителя, да и, Селим находится здесь во дворце.—морально уже подготовившись к новой утрате, что было хорошо понятно её брату с наложницей, к которой обратилась Луноликая Султанша с распоряжением.—позже зайди ко мне в покои, Хатун! Надо поговорить. Сейчас можешь оставить меня с братом наедине.
Рана Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись венценосным брату с сестрой, и с их молчаливого одобрения ушла, оставляя Шехзаде Баязида с Михримах Султан наедине друг с другом, что позволило им продолжить душевный разговор обо всём том, что, на данный момент, их больше всего тревожит, а именно кома Повелителя и то, к чему она может привести, если он так и не выйдет из неё, сходясь в одном, что они все должны морально приготовиться к любому непредвиденному исходу.
Но, а чуть позже, когда Михримах Султан, вернувшись в гарем, прошла в свои просторные светлые, украшенные золотой лепниной и изразцами, покои с многочисленными персидскими пёстрыми коврами, она вальяжно расположилась на тахте возле окна и, не обращая никакого внимания я, окутавшие её, словно шёлковым платком, ласковые яркие золотисто-медные солнечные лучи, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, смутно надеясь на то, что ей, наконец-то, удалось остаться наедине сама с собой.
Только она горько ошиблась, ведь, в эту самую минуту, девушки-рабыни крайне бесшумно открыли створки широкой двери, пропуская во внутрь покоев дражайшую любимицу Шехзаде Селима Санавбер Хатун, которая мягко подошла к Султанше солнца и луны и в почтительном поклоне принесла искреннее извинение у неё за то, что вынуждена нарушить одиночество госпожи, чем вызвала в ней понимающий измождённый вздох с заинтересованным вопросом:
--Можете забирать этих двух венецианских рабынь, кизляр-ага! Отныне, они принадлежат нашему Падишаху, да, дарует ему Аллах скорейшего выздоровления!
--Аминь!—поддержал моряка кизляр-ага, от внимания которого ни укрылось то, как моряки грубо подтолкнули к евнухам принцессу Констанцу с её верной компаньонкой Литицией, что заставило Сюмбуля-агу справедливо возмутиться:
--Эй! Полегче с собственностью Повелителя! Зачем так грубо обращаться с женщинами!
Только в ответ он получил ядовитый громогласный смех пиратов, которые, поняв, что им здесь больше делать нечего, отправились в таверну, оставляя принцессу с компаньонкой главным султанским евнухом и дворцовыми стражниками, благодаря чему, воцарилось долгое, очень мрачное молчание, что позволило женщинам вздохнуть с облегчением, но они поторопились радоваться, ведь, в эту самую минуту, до них донёсся, вернувший их в жестокую реальность, властный голос Сюмбуля-аги, объявившего им:
--Отныне, вы обе являетесь собственностью Султана Сулеймана, а это значит лишь одно, что Вашу судьбу будут решать он и его Хасеки Хандан Султан вместе с управительницей общего гарема Шах-Хубан Султан—его сестра. Станет ли жизнь в гареме раем или преисподнией—зависит от вас!—и, не говоря больше ни слова, подал повелительный знак своим младшим помощникам о том, чтобы они немедленно сопроводили новых рабынь в карету, куда позднее сел сам, что позволило им всем, плавно тронутся с места и отправиться, прямиком во дворец Топкапы.
Дворец Топкапы.
Но, а сразу по прибытии, новых венецианских рабынь в главную султанскую резиденцию передали на попечение калф, которые отвели их в хамам, что позволило кизляру-аге с помощниками пройти в лазарет, где уже дворцовыми лекарями было подготовлено тело Шехзаде Ахмета с Элеонур Хатун к погребению, которых уложили в гроб, накрытый саваном, и, крайне бережно взявшись за ручки носилок, молодые евнухи под бдительным руководством кизляра-аги осторожно подняли гробы и, вынеся их из лазарета, направились по мраморному коридору к выходу из дворца, чтобы, потом отвезти гроб с Шехзаде Ахметом в главную стамбульскую мечеть, где пройдёт похоронный намаз, но, а впоследсвие погребение в тюрбе Султана Селима Явуза.
Только для этого всей похоронной процессии пришлось пройти через гарем, где в общей комнате которого читали заупокойные молитвы из корана старейшины гаремных служителей, а рабыни раздавали халву всем, находящимся там, женским представительницами Султанской семьи с их прислужницами и фаворитками живых Шехзаде, среди которых находилась и Санавбер Хатун, стоявшая вместе с верной Дилвин Хатун и ункряр-калфой Нигяр в почтительном поклоне возле, о чём-то тихо между собой переговаривающихся, Хандан и ШаХубан Султан, провожающие похоронную процессию скорбным взглядом всё то время, пока та ни скрылась из вида, что позволило женщинам печально вздохнуть:
--Да, упокоятся Шехзаде Ахмет с Элеонур Хатун с миром!
--Аминь!—поддержали Султанш Санавбер с Дилвин Хатун и ункяр-калфа Нигяр с взаимной скорбью, благодаря чему, между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень печальное молчание, на которое, казалось бы, потребовалась целая вечность, ведь минуты потянулись неумолимо медленно, нарушаемое, лишь горькими стенаниями, скорбными тихими речами и заупокойными молитвами, до чего юной любимице Шехзаде Селима уже не было никакого дела, а всё из-за того, что она почтительно поклонилась Хандан с Шах=Хубан Султан и, принеся им искреннее извинение, попросила о позволении пойти в покои к Шехзаде Селиму для того, чтобы утешить его.
Султанши с мрачной глубокой задумчивостью переглянулись между собой и, одобрительно кивнув, позволительно выдохнули:
--Хорошо, Хатун, можешь идти к нашему Шехзаде-регенту и подождать его возвращения с похорон брата и его наложницы, конечно, если он ещё ни вернулся с кладбища!
Юная наложница всё поняла и, вновь, почтительно им откланявшись, вместе с верной служанкой покинула общую комнату и, погружённые в глубокую мрачную задумчивость с молчанием, отправились в покои к Шехзаде Селиму, провожаемые понимающим взглядом обеих Султанш, выждавших немного времени, но, а, затем принявшихся, чуть слышно беседовать уже о венецианских новых рабынях, которыми, в данную минуту, занимались рабыни-банщицы в хаммаме и главная дворцовая акушерка с помощницами.
Шехзаде Селим уже не только вернулся с похорон брата и его дражайшей фаворитки, но и, находясь в своих роскошных покоях вместе с горячо любимой сестрой Михримах Султан, вальяжно восседая на парчовой тахте, согреваемые золотистыми яркими солнечными лучами, вёл тихий душевный разговор, во время которого они постепенно приходили в себя после пережитой утраты.
--Я до сих пор поверить не могу, что наш несчастный брат Шехзаде Ахмет со своей фавориткой Элеонур Хатун взяли весь удар беспощадного восстания на себя!—печально вздыхая, констатировала Султанша солнца и луны, чем заставила брата поддержать её взаимным скорбным вздохом:
--Вот только погибнуть от рук беспощадных мятежниц должны были Я с моей милой Санавбер Хатун, Михримах!—благодаря чему, между ними воцарилось ещё большее мрачное молчание, во время которого Михримах Султан ошалело уставилась на дражайшего младшего брата, не в силах поверить в то, что слышит, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое, рвущееся к немедленному достижению справедливости, что было хорошо понятно Шехзаде Селиму, тоже не в силах до сих пор поверить в то, что он вместе с Санавбер чудом спасся прошлой ночью.
--Хюррем Султан, организовывая этот бессмысленный и беспощадный бунт, жестоко наказала саму себя, убив своего несчастного и ни в чём неповинного сына!—вновь нарушив их, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, подытожила Михримах Султан, с чем её брат был абсолютно согласен, что подтвердил одобрительным кивком светловолосой головы и произнёс:
--Она больше не сможет испортить нам всем жизнь, ведь, отныне её власть над гаремом, навсегда закончилась, Михримах.—чем вызвал у неё вздох огромного искреннего облегчения:
--Аминь!—с которым она принялась с мрачной глубокой задумчивостью смотреть на широкую дверь, дубовые створки которой, крайне бесшумно открылись, и в просторные покои к дражайшему возлюбленному вошла Санавбер Хатун. Она почтительно поклонилась венценосным брату с сестрой и, одобрительно им улыбнувшись, скорбно произнесла:
--Шехзаде! Султанша! Примите мои искренние соболезнования! Трагическая гибель Шехзаде Ахмета с Элеонур Хатун стала для нас всех невосполнимой утратой, ибо в гареме их все любили и уважали.—что мгновенно привлекло к ней внимание венценосных брата с сестрой, мгновенно с взаимным пониманием, опять переглянувшихся и благодарственно кивнувшим, стоявшей всё это время в почтительном поклоне и не поднимая глаз, юной Санавбер Хатун.
--И ты, тоже, любовь моя, прими наши с Михримах Султан искренние соболезнования по утрате лучшей подруги!—понимающе тяжело вздыхая, душевно проговорил Шехзаде Селим, решительно встав с тахты и уверенно подойдя к дражайшей возлюбленной, заботливо заключил в крепкие объятия, что позволило юной девушке инстинктивно закрыть глаза и, вновь печально вздохнуть:
--Да, упокоятся они с миром, Шехзаде!
--Аминь, Санавбер!—поддержал возлюбленную взаимным скорбным вздохом Шехзаде Селим, совершенно забыв о горячо любимой сестре.
Зато сама Михримах Султан не забыла о дражайшем брате с его юной возлюбленной, благодаря чему, Султанша солнца и луны с царственной грацией плавно поднялась с тахты и с, полными глубокого безразличия, словами:
--Пойду проведаю Шехзаде Баязида.—подошла к широкой двери и, громко постучав в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, молчаливые стражники отворили створки, что позволило Михримах Султан, наконец-то, уйти, провожаемая благодарственным взглядом юных возлюбленных, по-прежнему стоявших в нежных объятиях друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока их ни обдало приятной лёгкой прохладой, вызванной, открывшейся и закрывшейся дверью, что позволило, державшимся за руки, возлюбленным мягко вернуться к тахте и, удобно на ней разместившись, душевно заговорить друг с другом.
--Что там новенького слышно в гареме?—пытаясь отвлечься от скорбных мыслей, поинтересовался у возлюбленной Шехзаде Селим, с огромным обожанием смотря на неё, от чего юная девушка залилась румянцем и, застенчиво улыбнувшись, поделилась последними гаремными новостями:
--Сюмбуль-ага в гарем привёз венецианскую принцессу Констанцу Баффо. На её корабль напали османские пираты под командованием Барбароссы и, захватив девушку в плен, привезли в Стамбул и продали в султанский гарем, как рабыню. Сейчас ею занимаются банщицы и акушерки в дворцовом хаммаме, хотя Шах-Хубан Султан, на правах управляющей гаремом, уже определила девушку к Повелителю, приказав кизляру-аге с ункяр-калфой готовить её для него.—чем вызвала в возлюбленном ещё больший интерес, ведь новая венецианская рабыня является близкой родственницей его фаворитки Нурбану по линии отца, о чём свидетельствовала загадочная улыбка, озарившая очаровательное лицо юного Шехзаде Селима и заставившая юную Санавбер Хатун, инстинктивно внутренне всю напрячься от, испытываемого ею, невыносимого беспокойства, что оказалось хорошо понятно её венценосному возлюбленному, который ласково погладил избранницу по румяным бархатистым щекам и бодряще произнёс:
--Если ты беспокоишься из-за того, что, став новой фавориткой, а в последствии и Хасеки Повелителя, что позволит Нурбану Хатун стать ещё большим деспотом по отношению к тебе, Санавбер, напрасно. Будем реалистами. Повелитель сейчас находится в глубокой коме, из которой, скорее всего не выберется и покинет нас, а это значит лишь одно, что Хатун суждено будет стать чьей-либо служанкой, которая, затем выйдет замуж за кого-нибудь из визирей нового Падишаха, а вот, кто им станет известно лишь одному Аллаху.
Разумеется, рассудительные слова дражайшего венценосного возлюбленного, пусть и немного успокоили юную Санавбер Хатун, но, не смотря на это, она решила оставаться предельно бдительной и спускать глаз с новой рабыни для того, чтобы ни в коем случае ни упустить момента, когда над их с Шехзаде Селимом благополучием нависнет угроза, которую она сможет вовремя предотвратить, благодаря чему, воодушевлённая столь мудрым решением, вновь понимающе вздохнула:
--Поживём—увидим, да и время покажет, Шехзаде!—не выходя из своей глубокой мрачной задумчивости, собственно, как и её дражайший возлюбленный, осторожно сжимающий в своих сильных мужественных руках её изящные руки.
Но, а, что же касается Михримах Султан, то она пришла в просторные роскошные покои к Шехзаде Баязиду в тот самый момент, когда он вместе со своей дражайшей фавориткой, облачённой в изящное парчовое нежного розового оттенка платье с прямыми рукавами и украшенное серебристым кружевом и растительной вышивкой. Парочка вальяжно восседала на мягких, разбросанных по дорогому пёстрому ковру, подушках с бархатной тёмной наволочкой за низким круглым столом с фруктами возле горящего камина, согреваемые, исходящим от него, приятным теплом и лёгким медным мерцанием, ведя душевный, едва уловимый слухом, разговор, ни на что, не обращая никакого внимания и лениво поедая фрукты из медной пиалы, запивая их ягодным шербетом.
--Что же теперь будет с Вашей достопочтенной матушкой, Шехзаде? Неужели она так и останется до конца жизни, заточённая в Девичью башню?—с невыносимым беспокойством в приятном мелодичном тихом голосе поинтересовалась наложница, погружённая в невыносимую душевную печаль, что ни укрылось от внимания юного Шехзаде Баязида, из мужественной мускулистой груди которого вырвался понимающий печальный вздох, с которым он ласково погладил фаворитку по румяным бархатистым щекам и откровенно произнёс:
--Моя Валиде Хюррем Султан сама себя наказала своим безудержным коварством и жаждой править всеми нами, Рана! Жаль только, что из-за неё погиб мой несчастный средний брат Ахмет с беременной фавориткой. Сегодня их похоронили с почестями. Остаётся только уповать на милосердие Повелителя, когда он очнётся и вернётся к нам.—чем ввёл фаворитку в глубокую мрачную задумчивость, которая продлилась ровно до тех пор, пока она ни задала тот самый вопрос, ответ на который итак знала вся Султанская семья:
--А, если Повелитель так и, не выйдя из глубокой комы, покинет нас всех навсегда, уйдя в вечность, Шехзаде? Кто тогда взойдёт на трон Великих Османов?—невольно приведя это к тому, что она мгновенно встретилась с возлюбленным пристальным, полным всё той же глубокой мрачной задумчивостью, взглядом во время чего Шехзаде Баязид уже собрался ответить, как, в эту минуту, бесшумно отворились створки широкой двери, и в просторные покои решительно вошла Михримах Султан, которая почтительно поклонилась сводному брату и, ничего не скрывая, ответила:
--На трон взойдёт Шехзаде Мустафа, как самый старший и достойный из Шехзаде, хотя, по логике, трон должен занять Шехзаде Селим, как на правах исполняющего обязанности Повелителя, да и, Селим находится здесь во дворце.—морально уже подготовившись к новой утрате, что было хорошо понятно её брату с наложницей, к которой обратилась Луноликая Султанша с распоряжением.—позже зайди ко мне в покои, Хатун! Надо поговорить. Сейчас можешь оставить меня с братом наедине.
Рана Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись венценосным брату с сестрой, и с их молчаливого одобрения ушла, оставляя Шехзаде Баязида с Михримах Султан наедине друг с другом, что позволило им продолжить душевный разговор обо всём том, что, на данный момент, их больше всего тревожит, а именно кома Повелителя и то, к чему она может привести, если он так и не выйдет из неё, сходясь в одном, что они все должны морально приготовиться к любому непредвиденному исходу.
Но, а чуть позже, когда Михримах Султан, вернувшись в гарем, прошла в свои просторные светлые, украшенные золотой лепниной и изразцами, покои с многочисленными персидскими пёстрыми коврами, она вальяжно расположилась на тахте возле окна и, не обращая никакого внимания я, окутавшие её, словно шёлковым платком, ласковые яркие золотисто-медные солнечные лучи, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, смутно надеясь на то, что ей, наконец-то, удалось остаться наедине сама с собой.
Только она горько ошиблась, ведь, в эту самую минуту, девушки-рабыни крайне бесшумно открыли створки широкой двери, пропуская во внутрь покоев дражайшую любимицу Шехзаде Селима Санавбер Хатун, которая мягко подошла к Султанше солнца и луны и в почтительном поклоне принесла искреннее извинение у неё за то, что вынуждена нарушить одиночество госпожи, чем вызвала в ней понимающий измождённый вздох с заинтересованным вопросом:
