1.
Природа, она так умиротворяет, не правда ли?
В городе у меня просто крыша ехала от всех этих безумных новостей: там наводнения, там пожары, здесь талибы, тут куар-коды поганые вводятся, без которых и шагу теперь не ступить... Чипировать опять же норовят народ простой: со всеми этот фокус им, конечно, не удастся провернуть: кто поумнее (наподобие меня) на укол этой дряни (прививки так называемой) не соглашаются. Хотя уворачиваться от недремлющей руки Билла Гейтса становится всё труднее, мы пока держимся...
Впрочем, это всё там, далеко, не на даче! Здесь всей это гадости не существует. Здесь есть только озеро, зелёные просторы вокруг, пышная листва покрывающих берега деревьев, издали крякающие утки и я с удочкой. Всё натуральное, русское. Всё без прививок. Свободное. Наше. Своё. Настоящее.
За последние восемьдесят лет здесь, наверное, ничего и не изменилось. При Сталине смотрелось точно так же. Ну вода была, конечно, чище, жиже, да трава позеленее немножко – тогда её всякой отравой пока что не посыпали... Но в целом пейзаж был такой же.
Можно даже представить, как будто бы в СССР я и нахожусь. Скажем, год сейчас... Ну... Тридцать первый, положим. Пятилетка выполняется досрочно. Днепрогэс строится ударными темпами. Вредителей повсюду изничтожают. В Америке депрессия и голод, а у нас рекорды бьют и перелёты беспосадочные. И спорт. И ОСОАВИХАИМ. И парады физкультурников. И прививками дурацкими здоровье не калечат советским людям!
Я подумал, что для большего погружения в эпоху и сладких мечтаний хорошо было бы включить какую-нибудь советскую песню на телефоне. Уже потянулся за ним, но увидел: клюёт! Задёргался, засуетился и вскоре почувствовал: эх, сорвалась...
Ладно, в конце концов, я здесь не ради рыбы, а ради отдыха. Всё равно готовить рыбу так, как мать умела, больше некому. А мать умерла от ковида минувшей зимой. Проклятые пендосы, по сути дела, извели её при помощи своей засланной заразы, хотя лука и чеснока за весь прошлый год мы с ней съели раза в три больше обычного. Ух... Как подумаю, в горле першить начинает.
Ну ладно.
Я опять закинул удочку. Расслабился. Вдохнул полной грудью чистый деревенский воздух и стал думать о том, что могло бы быть, если бы Сталин своевременно расстрелял Хрущёва и его шайку. Внутри разливались приятный покой, отрешённость от суеты и чувство неминуемой победы над Пендостаном. Мне стало так хорошо и я так расслабился, что даже чуть было не и заснул прямо там. К счастью, рыба не дала спать: снова клюнула!
Я с удовлетворением проследил, как поплавок скрылся под воду, дёрнул в сторону, с восторгом ощутил сопротивление и принялся вытаскивать...
И тут случилось нечто.
В момент, когда рыба, как мне казалось, должна была перейти из озёрной стихии в воздушную, раздался странный звук, напоминающий звон какого-то колокола, а я чуть не ослеп от непонятного сияния. Золотистый свет бил во все стороны с такой силой, что я не мог смотреть на воду. Казалось, будто из озера вынырнуло ко мне ещё одно солнце. Пришлось отвернуться. Но удочку всё ж из руки я не выпустил.
— Не губи меня, Иван! — вдруг прозвучало у меня из-за спины. — Отпусти по добру, по здорову!
— Ты кто? — опешил я.
— Я Рыбка Золотая, — прозвучал чудесный голос. — Отпусти, а я желание исполню!
— Что, любое? — я от удивление аж закашлялся.
— Любое. Хочешь, кашель вылечу?
— Я не болею, — сказал я и снова закашлялся. — Это просто так, от неожиданности. Что, ты правда можешь исполнить моё желание? Даже если я попрошу что-то нереальное?
— Могу, — сказала Рыбка. — Ты только отпусти меня, Ванюша, поскорее.
Я не стал тянуть резину, спрашивать, откуда она знает, как меня звать, и тратить время на другую ерунду. Просто сразу сказал:
— Сделай так, чтобы я попал в прошлое, к Сталину!
— Точно этого хочешь? — спросила рыбёшка. Её голос был немного удивлённым.
— Точно, точно!
— Я могу сделать так, чтобы кончилась пандемия.
— Не надо. Пандемий не существует. Давай к Сталину.
— Я могу воскресить твою мать.
— С этим я сам разберусь, если буду у Сталина, — ответил я.
— Могу мир во всём мире...
— Ерунды не предлагай! — Я начал злиться. — Я тебя изжарю, если будешь умничать.
— Ну, к Сталину, так к Сталину, — ответила владычица морская. — Куда тебя? В Кремль? В сорок первый?
— Нет, там меня пожалуй что мгновенно арестуют... Слушать точно не будут. В то время товарищу Сталину не до меня будет.
— Хочешь в Смольный, в семнадцать год, в октябре? Нарком по делам национальностей это не такая уж важная шишка, послушать может, — предложила Рыбка, демонстрируя обширные познания в истории.
— Нет, — сказал я. — Суета там. Бардак. Не послушают. И вообще я ненавижу революции, особенно устроенные на деньги всяких Парвусов и им подобных.
— Решай, Иван, скорей! Я задыхаюсь!
— Хорошо. Отнеси меня, рыбка в село Курейка Туруханского края в тысяча девятьсот шестнадцатый год...
— Ты чокнутый, — послышалось мне.
— Что?
— Ничего. Два часа у тебя там на всё про всё будет. Так что время не теряй.
— А что потом?
— Сюда вернёшься. Ясно?
— Да. Понятно.
— Отпускай уже!
Я, щурясь, повернулся, смотал леску. На ощупь, зажмурив глаза, снял с крючка Золотую и бросил обратно.
В тот же миг, как я услышал плеск, сияние смеркло и неведомая сила подняла меня над полем, на деревней, над страной, над всей планетой, закружила...
Я выронил удочку и отключился.
2.
Курейка оказалась типичной унылой деревней, состоящей едва ли ни из одной-единственной улицы. Я поёжился: то ли из-за того, какую тоску наводил ряд однотипных почерневших изб, то ли из-за холода, мгновенно забравшегося ко мне под одежду. По ощущениям было около плюс пятнадцати. Судя по виду деревьев, Рыбка отправила меня в лето или весну — и на том спасибо!
За два часа мы с товарищем Сталиным, конечно, успели бы обговорить все способы спасения СССР, да вот беда — где мне его искать? Возникло опасение, как бы не потратить всё время на его поиски. Да в самом ли деле он здесь? Тот ли год? Тот ли посёлок? Не ошибся ли я, не ошиблась ли Рыбка, не обманула ли?..
Впрочем, выбора не было. Я двинулся вдоль по улице в поисках каких-нибудь подсказок и довольно вскоре встретился взглядами с мужиком, сидевшим на заваленке у одного из домов. Судя по красно-морщинистому лицу, лет ему было примерно от тридцати до шестидесяти. Стрижка под горшок, клочковатая борода, заношенная поддёвка, порты в заплатках и лапти на грязных онучах наводили на мысль, что я то ли в этнографическом парке, то ли в России-Которую-Мы-Потеряли. Мужик жевал какой-то чёрный хлеб. Судя по всему, французские булки в Туруханском крае предпочитали делать из ржаной муки.
— Вы чей будете, барин? — поинтересовался представитель глубинного народа. — Что-то я вас разньше тут не видел.
— Я журналист. Из Америки, — ляпнул я сам не особенно зная, зачем.
— Уу! — сказал мужик. — Вы птица важная. А позвольте спросить, барин: в вашей Америки все эти самые... жоралисты... Али это вы такой один?
— Только я, — ответил я, сообразив, что слова «журналист» он не понимает. — А теперь вы мне за это ответьте: есть у вас тут грузин ссыльный?
— Да у нас тут ссыльных как собак, — охотно поделился мой собеседник. — Есть и грузин, да.
— А где мне его отыскать?
— Ну если ты про Осипа, то вон, у Перепрыгиных в прирубе, — и мужик ленинским жестом указал на домик в конце улицы. К нему был вроде как приклеен ещё домик, но поменьше.
— Спасибо, милчеловек. Америка тебя не забудет, — сказал я и двинулся в указанном направлении.
Осип... Неужели он и правда здесь? Неужели всё не вымысел, не бред, я его увижу?! Ох, лишь бы оправдался расчёт на то, что в ссылке Сталину так скучно, что он будет готов от нечего делать выслушивать любые бредни любых попаданцев из любого будущего! Поверить не могу: с утра пошёл на рыбалку, а днём я уже спасаю СССР!
Но, блин, холодно тут до чего! Мало того, что я одет не по нынешней моде (хе-хе), но ещё и не по сезону. Вроде, летом в Сибири должна быть жара? Или нет? Наверно, ещё апрель месяц... Ещё не хватало мне простудиться в процессе подвига... Прямо чувствую, как продувает! И горло вот-вот заболит. Сейчас кашлять начну, ё-моё...
Ладно, мы, герои, перед мелкими простудами не дрейфим!
Вот он, домик Перепрыгиных.
Эх! Страшно. И волнительно. И радостно! И нервно, чёрт возьми!
Я постучался.
Открыла какая-то женщина.
— Я к Осипу. Можно его?
3.
Час спустя Сталин, словно прилежный ученик, сидел за столом в своей части избы и вёл список под мою диктовку:
— Значит... Хрущёв. Горбачёв. Ельцин. Кто ещё... Яковлев всякий...
— Яковлевых много, — сказал Сталин со своим неподражаемым акцентом. — Всех расстреливать?
— Ну... — Я замялся. — Вообще, он ещё не родился... И Ельцин с Горбачёвым ещё тоже... Но можно расстрелять и их отцов, не родились чтоб! У Горбачёва — Сергей, у Ельцина — Николай, а у Яковлева... Чёрт, не помню отчество! Ну ладно. Он не важен. Солженицына ещё вот запишите. Это будет ярый антисоветчик, опасный очень.
Совсем недавно, сидя на рыбалке, я был уверен, что знаю, что скажу Вождю народов. Но теперь, когда он сидел передо мной — молодой, чернявый, с пышными усами, с хитрым прищуром и обаянием незнаемого ещё им самим исторического величия, план готовой речи просто испарился из головы моей. Я судорожно дёргался от мысли к мысли, от фамилии к фамилии, досадуя на то, что смотрюсь ещё неубедительнее, чем мог бы. Хотелось просто отрыть рот и тихо обалдевать от того, что я в самом деле в Российской империи, что в этот момент судьба мира ещё решается где-то на Сомме и под Верденом, что передо мной величайшая личность и мы с ней на равных... Но я не сдавался. Стараясь не замечать того, как колотится моё сердце, дрожит от волнения голос, краснеют щёки, я упорно продолжал и продолжал спасать Союз:
— Индустриализацию когда будете проводить, стройте на востоке. На западе особенно не стройте, всё равно в войну там немцы всё разрушат.
— Ты ври, да не завирайся! — Сталин усмехнулся. — В то, что большевики возьмут власть я, положим, верю. Может, даже допускаю, что я главным буду после смерти Ленина. Но уж с немцем воевать! Ну нет, шалишь! Мы и этой-то войне всегда противились. Это цари меж собою дерутся, а русскому и германскому пролетариату делить ведь нечего! Если к власти придём, сразу мир заключим. И уж заново не будем воевать. Всё равно ведь скоро будет мировая революция, границы сотрутся, будет одна всепланетная социалистическая республика. Низы не хотят, верхи не могут, соображаешь?!
— Вы, конечно, извините, Иосиф Виссарионович, но это вам сейчас только так кажется. А на самом деле в Германии после революции фашисты к власти придут.
— Кто такие «фашисты»? — спросил Джугашвили.
И в самом деле, как он может знать! Фашизма ж нет ещё! Пока что не придумали! Блин, как же объяснить-то? Те, кто евреев не любит? Да ну, а кто их любит-то... Те, кто считает себя лучше других? Ну, так очень сложно отличить фашистов от тех, кто действительно лучше других (ну вот вроде меня или Сталина). Те, кто готовы убивать невинных людей по приказу своего безумного вождя ради каких-то химерических мечтаний? Не убедительно. Какое-то несерьёзное определение. Боюсь, моему собеседнику не зайдёт.
— Фашисты это плохие люди, которые против большевиков, против революции и против свободы, — сказал я, через мгновение поймав себя на мысли, что большевики это немецкие шпионы, распродавшие империю, революцию устроили масоны, а свобода — буржуйский конструкт для прикрытия педерастии. — Во главе фашистов будет Гитлер. Вы когда с ним договор о дружбе и границе подписывать будете, то...
— С чего это мне подписывать договоры о дружбе с врагами большевиков? — удивился Сталин.
— Ну... — Я замялся. — На самом деле, там сначала будет просто пакт о ненападении...
— Большевики не подписывают пактов о ненападении со своими врагами! — торжественно провозгласил мой собеседник. — Ни с царской властью, ни с кем! Мы открыто бросаемся в бой.
— Это будет нужно, потому что Англия вступит в сговор с Гитлером и будет подталкивать его в войне с Советским Союзом...
— А чего его подталкивать, если он, как ты сказал, и так наш враг?
— Ну, тут всё сложно. Всё неоднозначно... В общем, с Гитлером вынужденнно придётся заключить союз из-за провокаций...
— И с Англией тоже выходит? — спросил Джугашвили. — Ну если они в сговоре.
— С ней нет. Вернее... С ней потом. С ней будет союз, когда против Гитлера будете воевать.
Сталин посмотрел на меня пристальным, пронизываеющим взглядом.
— Слушай, парень. Скажу честно: я с тобой общаюсь только потому что мне тут осточертело и до зарезу нужны новые знакомстсва. Но если Охранка считает, что ей будет какая-то польза с того, чтобы подсылать ко мне в качестве провокаторов всяческих идиотов, то передай им, что они там совсем разучились работать!
— Я не провокатор!
— Да. Ты просто сумасшедший и несёшь мне околесицу от души.
— Это не околесица, Иосиф Виссарионович, это реал политик! — Сказал я. — Понимаю, из вашего времени сложно... запутанно выглядит... А знаете, забудьте это всё! Только помните главное: если в сорок первом году разведка доложит вам о готовящемся нападении Гитлера, то вы не считайте, что это английская провокация... Вы разведке верьте и готовьтесь...
Я осёкся, встретившись с презительно-насмешливым взглядом собеседника, но потом усилием воли приказал себе не сдаваться и продолжал:
— Это будет примерно в июне...
Тут дверь открылась, и в избу зашёл Свердлов. Я сразу его опознал по пенсне, бородёнке, стоящим стоймя волосам и противному взгляду. Даже русская косоворотка, в которую он был сейчас одет, не скрывала сущности этого типа!
— Привет, Коба! — бросил Свердлов. — Что за гость у тебя тут? Представишь?
— Я бы сам хотел знать, что это за гость, — ответил Сталин. — Не пойми откуда заявился. Представился Иваном. Ты, Яшка, не представляешь: он уже битый час или больше не прекращая рассказывает мне всякие сказки!
— Интересные?
— Да просто не то слово! Говорит, мы скоро власть возьмём, всё в стране поменяем, я стану второй после Ленина. Он якобы из будущего прибыл, рассказать, что надо делать. Учит строить коммунизм! Ты представляешь?
— Не учу я вовсе строить коммунизм, — заметил я. — Я вас учу, как великую державу не профукать, вот чему я учу вас!
— Великую державу! А? Слыхал? — Развеселился Джугашвили.
— Да это агент Охранки. Черносотенец какой-то, сразу видно. Гони его в шею, — ответил Свердлов. — Небось, ещё чаю захочет! А чаю-то у нас осьмушка фунта. Хлеба нет...
«Вот жадоба», — решил я, лишний раз убедившись, что правильно ненавидел всегда эту физиономию. А вслух сказал:
— Кормить меня не нужно. У меня есть знания про будущее, и я хочу вас вооружить ими, чтобы советскую власть сохранить. Я патриот, я за родину переживаю.
— Ну точно черносотенец какой-то, — сказал Яков. — Для чего ты его терпишь?
— Он забавный, — сказал Сталин. — Как ты думаешь, может, возьмём его на рыбалку?
Я воспрял духом.
— Я понимаю, что тебе надоело видеть изо дня в день одну и ту же мою физиономую, — отозвался Свердлов. — Но это же не повод привечать здесь всякий сброд. Мало тебе было Малиновского?
— Резонно, — отозвался Джугашвили. — Признаться, мне и самому он всё менее кажется занимательным. Так что, сударь, — И он повернулся ко мне. — Я не смею вас больше задерживать.
Природа, она так умиротворяет, не правда ли?
В городе у меня просто крыша ехала от всех этих безумных новостей: там наводнения, там пожары, здесь талибы, тут куар-коды поганые вводятся, без которых и шагу теперь не ступить... Чипировать опять же норовят народ простой: со всеми этот фокус им, конечно, не удастся провернуть: кто поумнее (наподобие меня) на укол этой дряни (прививки так называемой) не соглашаются. Хотя уворачиваться от недремлющей руки Билла Гейтса становится всё труднее, мы пока держимся...
Впрочем, это всё там, далеко, не на даче! Здесь всей это гадости не существует. Здесь есть только озеро, зелёные просторы вокруг, пышная листва покрывающих берега деревьев, издали крякающие утки и я с удочкой. Всё натуральное, русское. Всё без прививок. Свободное. Наше. Своё. Настоящее.
За последние восемьдесят лет здесь, наверное, ничего и не изменилось. При Сталине смотрелось точно так же. Ну вода была, конечно, чище, жиже, да трава позеленее немножко – тогда её всякой отравой пока что не посыпали... Но в целом пейзаж был такой же.
Можно даже представить, как будто бы в СССР я и нахожусь. Скажем, год сейчас... Ну... Тридцать первый, положим. Пятилетка выполняется досрочно. Днепрогэс строится ударными темпами. Вредителей повсюду изничтожают. В Америке депрессия и голод, а у нас рекорды бьют и перелёты беспосадочные. И спорт. И ОСОАВИХАИМ. И парады физкультурников. И прививками дурацкими здоровье не калечат советским людям!
Я подумал, что для большего погружения в эпоху и сладких мечтаний хорошо было бы включить какую-нибудь советскую песню на телефоне. Уже потянулся за ним, но увидел: клюёт! Задёргался, засуетился и вскоре почувствовал: эх, сорвалась...
Ладно, в конце концов, я здесь не ради рыбы, а ради отдыха. Всё равно готовить рыбу так, как мать умела, больше некому. А мать умерла от ковида минувшей зимой. Проклятые пендосы, по сути дела, извели её при помощи своей засланной заразы, хотя лука и чеснока за весь прошлый год мы с ней съели раза в три больше обычного. Ух... Как подумаю, в горле першить начинает.
Ну ладно.
Я опять закинул удочку. Расслабился. Вдохнул полной грудью чистый деревенский воздух и стал думать о том, что могло бы быть, если бы Сталин своевременно расстрелял Хрущёва и его шайку. Внутри разливались приятный покой, отрешённость от суеты и чувство неминуемой победы над Пендостаном. Мне стало так хорошо и я так расслабился, что даже чуть было не и заснул прямо там. К счастью, рыба не дала спать: снова клюнула!
Я с удовлетворением проследил, как поплавок скрылся под воду, дёрнул в сторону, с восторгом ощутил сопротивление и принялся вытаскивать...
И тут случилось нечто.
В момент, когда рыба, как мне казалось, должна была перейти из озёрной стихии в воздушную, раздался странный звук, напоминающий звон какого-то колокола, а я чуть не ослеп от непонятного сияния. Золотистый свет бил во все стороны с такой силой, что я не мог смотреть на воду. Казалось, будто из озера вынырнуло ко мне ещё одно солнце. Пришлось отвернуться. Но удочку всё ж из руки я не выпустил.
— Не губи меня, Иван! — вдруг прозвучало у меня из-за спины. — Отпусти по добру, по здорову!
— Ты кто? — опешил я.
— Я Рыбка Золотая, — прозвучал чудесный голос. — Отпусти, а я желание исполню!
— Что, любое? — я от удивление аж закашлялся.
— Любое. Хочешь, кашель вылечу?
— Я не болею, — сказал я и снова закашлялся. — Это просто так, от неожиданности. Что, ты правда можешь исполнить моё желание? Даже если я попрошу что-то нереальное?
— Могу, — сказала Рыбка. — Ты только отпусти меня, Ванюша, поскорее.
Я не стал тянуть резину, спрашивать, откуда она знает, как меня звать, и тратить время на другую ерунду. Просто сразу сказал:
— Сделай так, чтобы я попал в прошлое, к Сталину!
— Точно этого хочешь? — спросила рыбёшка. Её голос был немного удивлённым.
— Точно, точно!
— Я могу сделать так, чтобы кончилась пандемия.
— Не надо. Пандемий не существует. Давай к Сталину.
— Я могу воскресить твою мать.
— С этим я сам разберусь, если буду у Сталина, — ответил я.
— Могу мир во всём мире...
— Ерунды не предлагай! — Я начал злиться. — Я тебя изжарю, если будешь умничать.
— Ну, к Сталину, так к Сталину, — ответила владычица морская. — Куда тебя? В Кремль? В сорок первый?
— Нет, там меня пожалуй что мгновенно арестуют... Слушать точно не будут. В то время товарищу Сталину не до меня будет.
— Хочешь в Смольный, в семнадцать год, в октябре? Нарком по делам национальностей это не такая уж важная шишка, послушать может, — предложила Рыбка, демонстрируя обширные познания в истории.
— Нет, — сказал я. — Суета там. Бардак. Не послушают. И вообще я ненавижу революции, особенно устроенные на деньги всяких Парвусов и им подобных.
— Решай, Иван, скорей! Я задыхаюсь!
— Хорошо. Отнеси меня, рыбка в село Курейка Туруханского края в тысяча девятьсот шестнадцатый год...
— Ты чокнутый, — послышалось мне.
— Что?
— Ничего. Два часа у тебя там на всё про всё будет. Так что время не теряй.
— А что потом?
— Сюда вернёшься. Ясно?
— Да. Понятно.
— Отпускай уже!
Я, щурясь, повернулся, смотал леску. На ощупь, зажмурив глаза, снял с крючка Золотую и бросил обратно.
В тот же миг, как я услышал плеск, сияние смеркло и неведомая сила подняла меня над полем, на деревней, над страной, над всей планетой, закружила...
Я выронил удочку и отключился.
2.
Курейка оказалась типичной унылой деревней, состоящей едва ли ни из одной-единственной улицы. Я поёжился: то ли из-за того, какую тоску наводил ряд однотипных почерневших изб, то ли из-за холода, мгновенно забравшегося ко мне под одежду. По ощущениям было около плюс пятнадцати. Судя по виду деревьев, Рыбка отправила меня в лето или весну — и на том спасибо!
За два часа мы с товарищем Сталиным, конечно, успели бы обговорить все способы спасения СССР, да вот беда — где мне его искать? Возникло опасение, как бы не потратить всё время на его поиски. Да в самом ли деле он здесь? Тот ли год? Тот ли посёлок? Не ошибся ли я, не ошиблась ли Рыбка, не обманула ли?..
Впрочем, выбора не было. Я двинулся вдоль по улице в поисках каких-нибудь подсказок и довольно вскоре встретился взглядами с мужиком, сидевшим на заваленке у одного из домов. Судя по красно-морщинистому лицу, лет ему было примерно от тридцати до шестидесяти. Стрижка под горшок, клочковатая борода, заношенная поддёвка, порты в заплатках и лапти на грязных онучах наводили на мысль, что я то ли в этнографическом парке, то ли в России-Которую-Мы-Потеряли. Мужик жевал какой-то чёрный хлеб. Судя по всему, французские булки в Туруханском крае предпочитали делать из ржаной муки.
— Вы чей будете, барин? — поинтересовался представитель глубинного народа. — Что-то я вас разньше тут не видел.
— Я журналист. Из Америки, — ляпнул я сам не особенно зная, зачем.
— Уу! — сказал мужик. — Вы птица важная. А позвольте спросить, барин: в вашей Америки все эти самые... жоралисты... Али это вы такой один?
— Только я, — ответил я, сообразив, что слова «журналист» он не понимает. — А теперь вы мне за это ответьте: есть у вас тут грузин ссыльный?
— Да у нас тут ссыльных как собак, — охотно поделился мой собеседник. — Есть и грузин, да.
— А где мне его отыскать?
— Ну если ты про Осипа, то вон, у Перепрыгиных в прирубе, — и мужик ленинским жестом указал на домик в конце улицы. К нему был вроде как приклеен ещё домик, но поменьше.
— Спасибо, милчеловек. Америка тебя не забудет, — сказал я и двинулся в указанном направлении.
Осип... Неужели он и правда здесь? Неужели всё не вымысел, не бред, я его увижу?! Ох, лишь бы оправдался расчёт на то, что в ссылке Сталину так скучно, что он будет готов от нечего делать выслушивать любые бредни любых попаданцев из любого будущего! Поверить не могу: с утра пошёл на рыбалку, а днём я уже спасаю СССР!
Но, блин, холодно тут до чего! Мало того, что я одет не по нынешней моде (хе-хе), но ещё и не по сезону. Вроде, летом в Сибири должна быть жара? Или нет? Наверно, ещё апрель месяц... Ещё не хватало мне простудиться в процессе подвига... Прямо чувствую, как продувает! И горло вот-вот заболит. Сейчас кашлять начну, ё-моё...
Ладно, мы, герои, перед мелкими простудами не дрейфим!
Вот он, домик Перепрыгиных.
Эх! Страшно. И волнительно. И радостно! И нервно, чёрт возьми!
Я постучался.
Открыла какая-то женщина.
— Я к Осипу. Можно его?
3.
Час спустя Сталин, словно прилежный ученик, сидел за столом в своей части избы и вёл список под мою диктовку:
— Значит... Хрущёв. Горбачёв. Ельцин. Кто ещё... Яковлев всякий...
— Яковлевых много, — сказал Сталин со своим неподражаемым акцентом. — Всех расстреливать?
— Ну... — Я замялся. — Вообще, он ещё не родился... И Ельцин с Горбачёвым ещё тоже... Но можно расстрелять и их отцов, не родились чтоб! У Горбачёва — Сергей, у Ельцина — Николай, а у Яковлева... Чёрт, не помню отчество! Ну ладно. Он не важен. Солженицына ещё вот запишите. Это будет ярый антисоветчик, опасный очень.
Совсем недавно, сидя на рыбалке, я был уверен, что знаю, что скажу Вождю народов. Но теперь, когда он сидел передо мной — молодой, чернявый, с пышными усами, с хитрым прищуром и обаянием незнаемого ещё им самим исторического величия, план готовой речи просто испарился из головы моей. Я судорожно дёргался от мысли к мысли, от фамилии к фамилии, досадуя на то, что смотрюсь ещё неубедительнее, чем мог бы. Хотелось просто отрыть рот и тихо обалдевать от того, что я в самом деле в Российской империи, что в этот момент судьба мира ещё решается где-то на Сомме и под Верденом, что передо мной величайшая личность и мы с ней на равных... Но я не сдавался. Стараясь не замечать того, как колотится моё сердце, дрожит от волнения голос, краснеют щёки, я упорно продолжал и продолжал спасать Союз:
— Индустриализацию когда будете проводить, стройте на востоке. На западе особенно не стройте, всё равно в войну там немцы всё разрушат.
— Ты ври, да не завирайся! — Сталин усмехнулся. — В то, что большевики возьмут власть я, положим, верю. Может, даже допускаю, что я главным буду после смерти Ленина. Но уж с немцем воевать! Ну нет, шалишь! Мы и этой-то войне всегда противились. Это цари меж собою дерутся, а русскому и германскому пролетариату делить ведь нечего! Если к власти придём, сразу мир заключим. И уж заново не будем воевать. Всё равно ведь скоро будет мировая революция, границы сотрутся, будет одна всепланетная социалистическая республика. Низы не хотят, верхи не могут, соображаешь?!
— Вы, конечно, извините, Иосиф Виссарионович, но это вам сейчас только так кажется. А на самом деле в Германии после революции фашисты к власти придут.
— Кто такие «фашисты»? — спросил Джугашвили.
И в самом деле, как он может знать! Фашизма ж нет ещё! Пока что не придумали! Блин, как же объяснить-то? Те, кто евреев не любит? Да ну, а кто их любит-то... Те, кто считает себя лучше других? Ну, так очень сложно отличить фашистов от тех, кто действительно лучше других (ну вот вроде меня или Сталина). Те, кто готовы убивать невинных людей по приказу своего безумного вождя ради каких-то химерических мечтаний? Не убедительно. Какое-то несерьёзное определение. Боюсь, моему собеседнику не зайдёт.
— Фашисты это плохие люди, которые против большевиков, против революции и против свободы, — сказал я, через мгновение поймав себя на мысли, что большевики это немецкие шпионы, распродавшие империю, революцию устроили масоны, а свобода — буржуйский конструкт для прикрытия педерастии. — Во главе фашистов будет Гитлер. Вы когда с ним договор о дружбе и границе подписывать будете, то...
— С чего это мне подписывать договоры о дружбе с врагами большевиков? — удивился Сталин.
— Ну... — Я замялся. — На самом деле, там сначала будет просто пакт о ненападении...
— Большевики не подписывают пактов о ненападении со своими врагами! — торжественно провозгласил мой собеседник. — Ни с царской властью, ни с кем! Мы открыто бросаемся в бой.
— Это будет нужно, потому что Англия вступит в сговор с Гитлером и будет подталкивать его в войне с Советским Союзом...
— А чего его подталкивать, если он, как ты сказал, и так наш враг?
— Ну, тут всё сложно. Всё неоднозначно... В общем, с Гитлером вынужденнно придётся заключить союз из-за провокаций...
— И с Англией тоже выходит? — спросил Джугашвили. — Ну если они в сговоре.
— С ней нет. Вернее... С ней потом. С ней будет союз, когда против Гитлера будете воевать.
Сталин посмотрел на меня пристальным, пронизываеющим взглядом.
— Слушай, парень. Скажу честно: я с тобой общаюсь только потому что мне тут осточертело и до зарезу нужны новые знакомстсва. Но если Охранка считает, что ей будет какая-то польза с того, чтобы подсылать ко мне в качестве провокаторов всяческих идиотов, то передай им, что они там совсем разучились работать!
— Я не провокатор!
— Да. Ты просто сумасшедший и несёшь мне околесицу от души.
— Это не околесица, Иосиф Виссарионович, это реал политик! — Сказал я. — Понимаю, из вашего времени сложно... запутанно выглядит... А знаете, забудьте это всё! Только помните главное: если в сорок первом году разведка доложит вам о готовящемся нападении Гитлера, то вы не считайте, что это английская провокация... Вы разведке верьте и готовьтесь...
Я осёкся, встретившись с презительно-насмешливым взглядом собеседника, но потом усилием воли приказал себе не сдаваться и продолжал:
— Это будет примерно в июне...
Тут дверь открылась, и в избу зашёл Свердлов. Я сразу его опознал по пенсне, бородёнке, стоящим стоймя волосам и противному взгляду. Даже русская косоворотка, в которую он был сейчас одет, не скрывала сущности этого типа!
— Привет, Коба! — бросил Свердлов. — Что за гость у тебя тут? Представишь?
— Я бы сам хотел знать, что это за гость, — ответил Сталин. — Не пойми откуда заявился. Представился Иваном. Ты, Яшка, не представляешь: он уже битый час или больше не прекращая рассказывает мне всякие сказки!
— Интересные?
— Да просто не то слово! Говорит, мы скоро власть возьмём, всё в стране поменяем, я стану второй после Ленина. Он якобы из будущего прибыл, рассказать, что надо делать. Учит строить коммунизм! Ты представляешь?
— Не учу я вовсе строить коммунизм, — заметил я. — Я вас учу, как великую державу не профукать, вот чему я учу вас!
— Великую державу! А? Слыхал? — Развеселился Джугашвили.
— Да это агент Охранки. Черносотенец какой-то, сразу видно. Гони его в шею, — ответил Свердлов. — Небось, ещё чаю захочет! А чаю-то у нас осьмушка фунта. Хлеба нет...
«Вот жадоба», — решил я, лишний раз убедившись, что правильно ненавидел всегда эту физиономию. А вслух сказал:
— Кормить меня не нужно. У меня есть знания про будущее, и я хочу вас вооружить ими, чтобы советскую власть сохранить. Я патриот, я за родину переживаю.
— Ну точно черносотенец какой-то, — сказал Яков. — Для чего ты его терпишь?
— Он забавный, — сказал Сталин. — Как ты думаешь, может, возьмём его на рыбалку?
Я воспрял духом.
— Я понимаю, что тебе надоело видеть изо дня в день одну и ту же мою физиономую, — отозвался Свердлов. — Но это же не повод привечать здесь всякий сброд. Мало тебе было Малиновского?
— Резонно, — отозвался Джугашвили. — Признаться, мне и самому он всё менее кажется занимательным. Так что, сударь, — И он повернулся ко мне. — Я не смею вас больше задерживать.
