Двадцать лет до «Шёпота глины»

История романа «Шёпот глины» началась примерно двадцать лет назад.

Тогда я училась в аспирантуре Русской антропологической школы при РГГУ, у Вячеслава Всеволодовича Иванова, и писала диссертацию о параллелях мифологемы смерти в западносемитской мифологии и Библии.

По разным причинам диссертацию я так и не стала защищать. Хотя саму работу дописала.

И следующие двадцать лет я периодически о ней вспоминала. Думала о том, сколько времени, сил и внимания было вложено в этот проект — и почему он в результате так и не состоялся. Работа существовала, но лежала в файле и была практически недоступна всем, кроме нескольких специально подготовленных исследователей.

Некоторое время мне казалось, что её можно просто издать в первоначальном виде. Пусть небольшим тиражом, хотя бы десять экземпляров, — чтобы она физически существовала и не пропала совсем.

Но каждый раз я упиралась в один и тот же вопрос: кто это будет читать?

Научная работа была написана в соответствии со всеми требованиями: компаративистский метод, феноменологический и структурный подходы, научная терминология, ссылки, доказательства. Для специалиста всё это необходимо. Для обычного читателя — почти непроходимо.

А тема при этом казалась мне по-прежнему живой и важной. Мне не хотелось, чтобы она исчезла совсем.

Сначала я подумала, что диссертацию можно сделать немного более художественной и читаемой. Просто убрать часть научной тяжести.

А потом я вспомнила мальчика.

Когда двадцать лет назад я писала об Угарите, о мастерской писцов, о мифах о Баале и Моте, рядом со мной всё время присутствовал образ мальчика. Тогда он представлялся мне совсем маленьким — лет семи или восьми. Тонким, молчаливым, очень внимательным. Он стоял где-то у края мастерской и смотрел, как взрослые работают с глиной и знаками.

Я его не придумывала специально. Он просто был.

Все исторические обстоятельства романа — Угарит, Никмадду II, Аттинпарлану, Илимилку, сами мифологические тексты — основаны на научных данных. Но Тахил, конечно, никогда не существовал. Хотя кто знает. И всё же именно он оказался для меня самым живым существом во всей этой истории.

Когда я вернулась к диссертации спустя двадцать лет, Тахил вырос. В романе ему уже около двенадцати. Он стал взрослее и осознаннее, но его характер почти не изменился. Я по-прежнему видела очень тонкого, вдумчивого мальчика, который замечает мир иначе, чем окружающие, и не торопится давать увиденному готовые названия.

Именно Тахил стал ядром романа.

Не миф о Баале и Моте. Не сравнительный анализ библейской и угаритской традиций. Не желание спасти старую научную работу.

Сначала появился мальчик. Потом вокруг него начали складываться события.

Я поняла, что он остался один, что его воспитывал дед и через деда он должен быть связан с храмом. Так возник жрец и постепенно сложилась связь учителя и ученика. Они появились не из заранее составленного плана — скорее одно естественно вытекало из другого, пока мир вокруг Тахила не стал достаточно плотным, чтобы в нём можно было жить.

Анна возникла позже.

Она появилась из другого вопроса: что стало с этим древним мифом за прошедшие тысячелетия? Как он изменился в последующих культурных текстах? И что произойдёт, если современный человек, привыкший понимать всё прежде всего головой, вдруг соприкоснётся не просто с древним текстом, а с тем мироощущением, из которого этот текст родился?

Анна гораздо труднее давалась мне как образ.

Тахила я вижу совершенно отчётливо: его движения, взгляд, то, как он стоит, как молчит. Анну внешне я до сих пор представляю лишь приблизительно, хотя хорошо понимаю её характер и внутреннее устройство.

Наверное, дело в том, что Тахил для меня уже прошёл важный этап своего пути. В тот момент, когда он записывает слова на табличке, его взгляд на мир обрёл форму. Это не конец его жизни, конечно, но внутренне завершённый рубеж.

Анна же только начинает идти.

Сначала она пытается понять древний текст научно: через документы, исследования, сопоставления. Потом постепенно обнаруживает, что одного знания недостаточно. Ей приходится учиться не только анализировать чужое мироощущение, но и хотя бы на миг войти в него.

Поэтому одна из самых важных для меня глав романа — «Дыхание Угарита».

Именно там происходит главное соприкосновение. Уже не только интеллектуальное. Анна на короткое время перестаёт рассматривать древний мир снаружи и чувствует его так, как мог чувствовать Тахил.

Для меня это сердце романа. Всё остальное — архивы, библиотечные поиски, научные версии — только ведёт к этой встрече.

Так научная работа, двадцать лет остававшаяся почти без читателей, постепенно стала историей двух людей, разделённых тысячелетиями.

А началось всё с мальчика, который однажды появился рядом со мной в древней мастерской и терпеливо ждал, пока я пойму, что писать нужно о нём.

Возможно, я ещё расскажу отдельно, как рождались другие герои «Шёпота глины» и почему Анна до сих пор остаётся для меня менее ясной, чем Тахил.

А пока мне интересно: каким вы увидели Тахила во время чтения?