Виктор Датчанин
ЭПИЗОДЫ
Колея
— Смотри, летит! Загадывай скорее. Загадывай! — парень обнял девушку за плечи. Они сидели на лавочке у деревенского пруда. Ночь пахла камышом. — Ещё одна! И ещё! Ты загадала желание?
— Не-ет.
— А я загадал,— не отрывая глаз от неба он сжал её руку, поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев.— Удивительное чудо, эти звёзды. Стремительные, прекрасные,— он волновался, повернул к ней лицо. — Ты моя звёздочка...
— Это не звезды, — оборвала его.— Это метеоры.
Она встала. Высвободила руку, взъерошила ему волосы на голове.
— Ты хороший... только смешной, — девушка вздохнула, грустно улыбнулась, покачала головой. Сделала несколько шагов к тропинке, обратила лицо к небу, потом снова к парню.
— Что загадал-то, скажешь?
— Сбудется – скажу, — он тоже встал, настроение вдруг испортилось, а звезды перестали быть удивительными.
— Ну и ладно, — она иронично подняла брови, повернулась и пошла к дому.
— Ну и ладно, — почти крикнул он ей в спину, снова сел на лавочку и уронил голову на руки.
В середине июля Сергей Иванович уволился с завода, сделавшись, наконец, стопроцентным пенсионером, а появившееся свободное время заполнил тем, что ему нравилось больше всего – живописью. Сын с дочкой говорили, у него это хорошо получается. Когда были маленькие, Сергей Иванович много рисовал для них. В основном – иллюстрации к сказкам. А иногда ребячьи портреты. Некоторые до сих пор хранились в фотоальбоме.
Дети подарили отцу на день рождения (а исполнилось ни много ни мало – семьдесят два года) краски, кисти, холсты разных размеров. Раньше руки не доходили. Желание было, а сил и времени не доставало. Теперь же Сергей Иванович исполнился решимости реализовать свои художественные амбиции. Душа жаждала, нутро кипело, хотелось мук творчества.
За месяц новой, пенсионной, жизни на мольберте появились очертания будущей картины: залитое солнцем васильково-ромашковое поле расстилалось до чернеющего тучами горизонта; поле наискось слева направо пересекала грунтовая дорога – она начиналась внизу холста двумя широкими лентами колеи, которые с отдалением сужались и сливались воедино. Дорога не была безупречно прямой, где-то на второй своей трети она изгибалась и потом снова возвращалась на прежнее направление. А на изгибе стояла невысокая тонконогая берёзка. Будто, какой-то сердобольный тракторист пожалел её, ещё совсем юную, не сломал прокладывая дорогу большими чёрными колесами, объехал, а за ним и другие то же делали. Так она и стоит. Одиноко. Обнимает себя пышными тонкими ветвями, кутается в них словно в мягкую шаль, поёживаясь от ветра.
Пейзаж писался с натуры. Это поле Сергей Иванович каждый день видел из окна своего старого бревенчатого дома, стоящего на краю города. Только дерева на поле не было. И изгиба на дороге тоже не было. Их художник добавил от себя.
Сегодня перед самым обедом случилась неприятность. Сергей Иванович разбил зеркало. Маленькое круглое зеркало на подставке. Очень старое. Зеркало принадлежало его жене, Любови Петровне, и у него никогда не было своего места. Оно постоянно попадалось Сергею Ивановичу под руку на кухонном столе, на прикроватной тумбочке, на подоконнике, а теперь вот в ванной: он потянулся к полке, чтобы взять бритву и ненароком задел зеркало, стоявшее там же. Сделанное из закаленного стекла, оно падало без ущерба для себя столько раз, что считалось в их семье вечным. Но сегодня падение оказалось роковым – ударившись о край ванны, вещица Любови Петровны взорвалась стеклянными брызгами. Это мгновение Сергею Ивановичу показалось невероятно красивым. Сверкая и разбрасывая разноцветные искры, мелкие бесчисленные осколки усеяли весь пол.
Ругала Любовь Петровна мужа не долго. Но обидно. Сказала, что он такой – неуклюжий, всю жизнь, что не бережёт ничего, что не помогает ей, что даже за хлебом сходить его не допросишься. В общем, ничего нового. Сергей Иванович вскипел было, хотел в ответ рыкнуть, что «вообще-то дом-то наш этими самыми руками построен!», хотел бросить колкое слово, припомнить что-нибудь из неудач самой Любаши (так он звал жену), да вдруг передумал. Только тихо извинился.
— Пойду пылесос возьму, — сказал.
— Стой уж. Не то стекло по всему дому разнесёшь. Сама схожу, — видно было, что расстроилась.
Потом Сергей Иванович по команде жены послушно переступал с места на место, а Любовь Петровна тщательно собирала пылесосом осколки.
Обед начали молча. Ели борщ. Рыжий. С помидорами, салом и чесноком. Правильный, как говорил Сергей Иванович, и очень вкусный.
— В магазин надо сходить, — Любовь Петровна даже не подняла головы. Но Сергей Иванович знал – она следит за ним боковым зрением. Всегда так делает.
— Надо, значит, сходим, — напоказ по-хозяйски важно согласился он.
— Мне некогда, один сходи.
— Схожу один. Хлеб?
— И молоко.
— И молоко, — вздохнул Сергей Иванович.
Идти, конечно, никуда не хотелось. Хотелось закончить картину. Чего-то в ней недоставало. А чего, Сергей Иванович никак не мог понять.
Вчера он стоял перед холстом, морщил лоб, тёр ладонями лицо, кусал губы, пытаясь найти, уловить, почувствовать это недостающее в сюжете «что-то», но неуспешно.
— А берёза зачем? — Любовь Петровна подошла очень тихо, со спины, Сергей Иванович даже вздрогнул.
— Как это зачем, Любаш?
— Ну, нет её на поле-то, — она кивнула в сторону окна.
Сергей Иванович оборотился. И подумал вдруг, что если смотреть на окно хотя бы с трех шагов, то оно само становится картиной. Только живой. Постоянно меняющейся... Хотя, возможно, черты дороги и горизонта никогда не изменятся. По крайней мере, при его жизни. А жизни той осталось... Сколько?.. Ещё подумал, что? если оконную раму оформить как картинную? Красиво получится или как? Хотя... Любаша всё равно не разрешит так сделать, это уж наверное.
— И дорога у тебя кривая, а на самом деле – прямая, как штакетина.
— Такая задумка, Любаш.
— Задумка?
— Для красоты.
— А разве не красиво то, что самой природой создано? Зачем украшать?
— Так ведь дорогу не природа создала, её человек проложил.
— Так и рисовал бы без дороги.
— Не понимаешь ты, Любаш.
— Куда мне.
Она пошла из комнаты, проведя ладонью по стене. Ей нравилось ощущать рельеф рисунка на обоях. Кончиками пальцев. Сергей Иванович проводил жену взглядом, отметил, что рука ее стала совсем морщинистой.
— Я чего приходила-то… — Любовь Петровна остановилась на пороге. — Надо табурет починить. На кухне. Ножка скоро отвалится.
— Прямо сейчас, что ли?
— А когда?
— Сейчас я занят.
— Чем?
— Я думаю.
— Ну, будешь чинить и думать. Одно другому не помеха.
Сергей Иванович посмотрел ей в глаза: спокойные, голубые, с длинными ресницами, всё ещё красивые. Он, конечно же, знал, что спорить бесполезно.
— Починю, когда здесь закончу, — сказал твёрдо.
— Не тяни, — кивнула головой Любовь Петровна и вышла, снова тронув пальцами стену.
— Не понимаешь ты, Любаш... не понимаешь... — тихо произнёс Сергей Иванович.
Проснулся Сергей Иванович глубокой ночью. Вздрогнул во сне: показалось, что падает в пропасть. Жены рядом не было.
— Любаш, — позвал вполголоса.
Тишина.
Встал с кровати. Нащупал в темноте штаны. Надел.
Прошел на кухню. Жены там не было. Вышел в сени – дверь во двор распахнута. Летняя ночь дохнула в лицо тёплым воздухом.
— Любаш! — уже громко позвал.
— Не кричи. Соседей подымешь, — шикнула та в ответ. — Тут я.
Небо над домом – чистое, чёрное, звёздное, узкий месяц светил слабо, из-за крыши, но глазу хватало, чтобы видеть, куда ставить ногу. Сергей Иванович спустился по ступеням, повернул за крыльцо. Там, на лавочке, и нашёл жену. Любовь Петровна сидела, откинувшись спиной на стену дома.
— Ты чего, Любаш?— прошептал он беспокойно.
— Иди сюда. Садись, — она протянула ему руку, чтоб направить. Сергей Иванович переплёлся с ней пальцами, осторожно шагнул наощупь, сел рядом.— Смотри.
Он поднял голову. Замер.
— Ух ты, звездопад. Одна за другой падают. Я и не заметил сперва, — прищурился, чтоб лучше видеть.
— Это не звёзды.
— Да знаю, знаю. Метеоры, — вдруг его поразила фантастическая догадка. — А может и не метеоры даже. Может это какой-то огромный великан разбил у себя в ванной зеркало, вот и падают осколки. А жена его сейчас ругает, пилит, мол, за хлебом не ходишь, табуретки не чинишь!
Любовь Петровна тихонько рассмеялась:
— Ох и балаболка же ты. Желание-то будешь загадывать? Загадывай скорее.
— Загадывал уже. Однажды.
— И что, Серёжа, сбылось ли? — Любовь Петровна провела ладонью по щеке мужа, щетина зашелестела под её пальцами – Сергей Иванович так и не побрился сегодня. Тихо положила голову на его плечо.
— Да уж сбылось, — Сергей Иванович нежно обнял жену, улыбнулся, глаза его заблестели.
ЭПИЗОДЫ
Колея
— Смотри, летит! Загадывай скорее. Загадывай! — парень обнял девушку за плечи. Они сидели на лавочке у деревенского пруда. Ночь пахла камышом. — Ещё одна! И ещё! Ты загадала желание?
— Не-ет.
— А я загадал,— не отрывая глаз от неба он сжал её руку, поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев.— Удивительное чудо, эти звёзды. Стремительные, прекрасные,— он волновался, повернул к ней лицо. — Ты моя звёздочка...
— Это не звезды, — оборвала его.— Это метеоры.
Она встала. Высвободила руку, взъерошила ему волосы на голове.
— Ты хороший... только смешной, — девушка вздохнула, грустно улыбнулась, покачала головой. Сделала несколько шагов к тропинке, обратила лицо к небу, потом снова к парню.
— Что загадал-то, скажешь?
— Сбудется – скажу, — он тоже встал, настроение вдруг испортилось, а звезды перестали быть удивительными.
— Ну и ладно, — она иронично подняла брови, повернулась и пошла к дому.
— Ну и ладно, — почти крикнул он ей в спину, снова сел на лавочку и уронил голову на руки.
***
В середине июля Сергей Иванович уволился с завода, сделавшись, наконец, стопроцентным пенсионером, а появившееся свободное время заполнил тем, что ему нравилось больше всего – живописью. Сын с дочкой говорили, у него это хорошо получается. Когда были маленькие, Сергей Иванович много рисовал для них. В основном – иллюстрации к сказкам. А иногда ребячьи портреты. Некоторые до сих пор хранились в фотоальбоме.
Дети подарили отцу на день рождения (а исполнилось ни много ни мало – семьдесят два года) краски, кисти, холсты разных размеров. Раньше руки не доходили. Желание было, а сил и времени не доставало. Теперь же Сергей Иванович исполнился решимости реализовать свои художественные амбиции. Душа жаждала, нутро кипело, хотелось мук творчества.
За месяц новой, пенсионной, жизни на мольберте появились очертания будущей картины: залитое солнцем васильково-ромашковое поле расстилалось до чернеющего тучами горизонта; поле наискось слева направо пересекала грунтовая дорога – она начиналась внизу холста двумя широкими лентами колеи, которые с отдалением сужались и сливались воедино. Дорога не была безупречно прямой, где-то на второй своей трети она изгибалась и потом снова возвращалась на прежнее направление. А на изгибе стояла невысокая тонконогая берёзка. Будто, какой-то сердобольный тракторист пожалел её, ещё совсем юную, не сломал прокладывая дорогу большими чёрными колесами, объехал, а за ним и другие то же делали. Так она и стоит. Одиноко. Обнимает себя пышными тонкими ветвями, кутается в них словно в мягкую шаль, поёживаясь от ветра.
Пейзаж писался с натуры. Это поле Сергей Иванович каждый день видел из окна своего старого бревенчатого дома, стоящего на краю города. Только дерева на поле не было. И изгиба на дороге тоже не было. Их художник добавил от себя.
***
Сегодня перед самым обедом случилась неприятность. Сергей Иванович разбил зеркало. Маленькое круглое зеркало на подставке. Очень старое. Зеркало принадлежало его жене, Любови Петровне, и у него никогда не было своего места. Оно постоянно попадалось Сергею Ивановичу под руку на кухонном столе, на прикроватной тумбочке, на подоконнике, а теперь вот в ванной: он потянулся к полке, чтобы взять бритву и ненароком задел зеркало, стоявшее там же. Сделанное из закаленного стекла, оно падало без ущерба для себя столько раз, что считалось в их семье вечным. Но сегодня падение оказалось роковым – ударившись о край ванны, вещица Любови Петровны взорвалась стеклянными брызгами. Это мгновение Сергею Ивановичу показалось невероятно красивым. Сверкая и разбрасывая разноцветные искры, мелкие бесчисленные осколки усеяли весь пол.
Ругала Любовь Петровна мужа не долго. Но обидно. Сказала, что он такой – неуклюжий, всю жизнь, что не бережёт ничего, что не помогает ей, что даже за хлебом сходить его не допросишься. В общем, ничего нового. Сергей Иванович вскипел было, хотел в ответ рыкнуть, что «вообще-то дом-то наш этими самыми руками построен!», хотел бросить колкое слово, припомнить что-нибудь из неудач самой Любаши (так он звал жену), да вдруг передумал. Только тихо извинился.
— Пойду пылесос возьму, — сказал.
— Стой уж. Не то стекло по всему дому разнесёшь. Сама схожу, — видно было, что расстроилась.
Потом Сергей Иванович по команде жены послушно переступал с места на место, а Любовь Петровна тщательно собирала пылесосом осколки.
Обед начали молча. Ели борщ. Рыжий. С помидорами, салом и чесноком. Правильный, как говорил Сергей Иванович, и очень вкусный.
— В магазин надо сходить, — Любовь Петровна даже не подняла головы. Но Сергей Иванович знал – она следит за ним боковым зрением. Всегда так делает.
— Надо, значит, сходим, — напоказ по-хозяйски важно согласился он.
— Мне некогда, один сходи.
— Схожу один. Хлеб?
— И молоко.
— И молоко, — вздохнул Сергей Иванович.
Идти, конечно, никуда не хотелось. Хотелось закончить картину. Чего-то в ней недоставало. А чего, Сергей Иванович никак не мог понять.
Вчера он стоял перед холстом, морщил лоб, тёр ладонями лицо, кусал губы, пытаясь найти, уловить, почувствовать это недостающее в сюжете «что-то», но неуспешно.
— А берёза зачем? — Любовь Петровна подошла очень тихо, со спины, Сергей Иванович даже вздрогнул.
— Как это зачем, Любаш?
— Ну, нет её на поле-то, — она кивнула в сторону окна.
Сергей Иванович оборотился. И подумал вдруг, что если смотреть на окно хотя бы с трех шагов, то оно само становится картиной. Только живой. Постоянно меняющейся... Хотя, возможно, черты дороги и горизонта никогда не изменятся. По крайней мере, при его жизни. А жизни той осталось... Сколько?.. Ещё подумал, что? если оконную раму оформить как картинную? Красиво получится или как? Хотя... Любаша всё равно не разрешит так сделать, это уж наверное.
— И дорога у тебя кривая, а на самом деле – прямая, как штакетина.
— Такая задумка, Любаш.
— Задумка?
— Для красоты.
— А разве не красиво то, что самой природой создано? Зачем украшать?
— Так ведь дорогу не природа создала, её человек проложил.
— Так и рисовал бы без дороги.
— Не понимаешь ты, Любаш.
— Куда мне.
Она пошла из комнаты, проведя ладонью по стене. Ей нравилось ощущать рельеф рисунка на обоях. Кончиками пальцев. Сергей Иванович проводил жену взглядом, отметил, что рука ее стала совсем морщинистой.
— Я чего приходила-то… — Любовь Петровна остановилась на пороге. — Надо табурет починить. На кухне. Ножка скоро отвалится.
— Прямо сейчас, что ли?
— А когда?
— Сейчас я занят.
— Чем?
— Я думаю.
— Ну, будешь чинить и думать. Одно другому не помеха.
Сергей Иванович посмотрел ей в глаза: спокойные, голубые, с длинными ресницами, всё ещё красивые. Он, конечно же, знал, что спорить бесполезно.
— Починю, когда здесь закончу, — сказал твёрдо.
— Не тяни, — кивнула головой Любовь Петровна и вышла, снова тронув пальцами стену.
— Не понимаешь ты, Любаш... не понимаешь... — тихо произнёс Сергей Иванович.
***
Проснулся Сергей Иванович глубокой ночью. Вздрогнул во сне: показалось, что падает в пропасть. Жены рядом не было.
— Любаш, — позвал вполголоса.
Тишина.
Встал с кровати. Нащупал в темноте штаны. Надел.
Прошел на кухню. Жены там не было. Вышел в сени – дверь во двор распахнута. Летняя ночь дохнула в лицо тёплым воздухом.
— Любаш! — уже громко позвал.
— Не кричи. Соседей подымешь, — шикнула та в ответ. — Тут я.
Небо над домом – чистое, чёрное, звёздное, узкий месяц светил слабо, из-за крыши, но глазу хватало, чтобы видеть, куда ставить ногу. Сергей Иванович спустился по ступеням, повернул за крыльцо. Там, на лавочке, и нашёл жену. Любовь Петровна сидела, откинувшись спиной на стену дома.
— Ты чего, Любаш?— прошептал он беспокойно.
— Иди сюда. Садись, — она протянула ему руку, чтоб направить. Сергей Иванович переплёлся с ней пальцами, осторожно шагнул наощупь, сел рядом.— Смотри.
Он поднял голову. Замер.
— Ух ты, звездопад. Одна за другой падают. Я и не заметил сперва, — прищурился, чтоб лучше видеть.
— Это не звёзды.
— Да знаю, знаю. Метеоры, — вдруг его поразила фантастическая догадка. — А может и не метеоры даже. Может это какой-то огромный великан разбил у себя в ванной зеркало, вот и падают осколки. А жена его сейчас ругает, пилит, мол, за хлебом не ходишь, табуретки не чинишь!
Любовь Петровна тихонько рассмеялась:
— Ох и балаболка же ты. Желание-то будешь загадывать? Загадывай скорее.
— Загадывал уже. Однажды.
— И что, Серёжа, сбылось ли? — Любовь Петровна провела ладонью по щеке мужа, щетина зашелестела под её пальцами – Сергей Иванович так и не побрился сегодня. Тихо положила голову на его плечо.
— Да уж сбылось, — Сергей Иванович нежно обнял жену, улыбнулся, глаза его заблестели.
