Пролог: Яичница как способ перемещения между мирами
Меня зовут Антон, мне двадцать пять, и я — повар.
Если это слово вообще применимо к человеку, который только что уронил бекон мимо сковороды, подобрал его, дунул, протёр о фартук и всё-таки запихнул обратно. Бекон жалобно зашипел — тоже, видать, не рад такому повороту.
За окном забегаловки «У дяди Бори» серое московское утро драило тротуары мелким дождём. Внутри пахло дешёвым кофе, подгоревшим маслом и безнадёгой. В одной руке лопатка, в другой — телефон с новостью об очередном подорожании яиц.
— Так, — переворачиваю яичницу ленивым взмахом. Желток, конечно, лопается и растекается жёлтой лужей. — Шедевр. Назовём это «Яйцо-пашот в стиле кантри».
— Эй, любезный! — гаркнули от стойки.
За столиком мужик. Типичный: красный нос, телогрейка, взгляд человека, привыкшего, что мир должен, но почему-то не отдаёт.
— Мне яичницу. С беконом. Чтоб желток жидкий, белок схватившийся, но не резиновый. Сделаешь?
— Сделаем, — киваю, не отрываясь от экрана. — Как не сделать.
Бекон, словно почуяв мою некомпетентность, соскальзывает и шлёпается прямо на грязную плиту. Быстрый взгляд на мужика — не смотрит. Подцепляю бекон лопаткой, сдуваю пылинку (или это был муравей? неважно) и водружаю обратно, мысленно применив Правило трёх секунд.
— Вот так рождаются шедевры. Или сальмонелла. Одно из двух.
Готовка в «У дяди Бори» — третья работа за год. До этого грузил мебель (спина отвалилась), торговал чехлами (научился ненавидеть фразу «как в прошлый раз, только дешевле»). Дядя Боря взял из жалости. Или потому, что согласился на зарплату ниже минимальной. Скорее второе.
Через пять минут тарелка перед мужиком. Выглядит как еда. Если не присматриваться.
Мужик тыкает вилкой, жуёт. Лицо приобретает выражение философа, познавшего экзистенциальную тоску.
— Это что? — глаза в глаза.
— Яичница с беконом. По-нашему, по-братски.
Переворачивает кусок вилкой. И тут мы оба видим ЭТО. На нижней стороне, впитавшись в жир, лежит муха. Крупная, навозная, с зелёным отливом. Выглядит так, будто пришла не просто умереть, а сделать это эффектно.
Пауза. Дождь за окном, кажется, затаил дыхание.
— Это... — начинает мужик.
— Это не муха, — перебиваю максимально уверенным тоном. — Это дополнительный белок. Бесплатно. Акция: «Съешь муху — получишь порцию кармы». Сейчас в Европе модно есть насекомых. Экологично, белково, и мухи не бьют копытами.
Мужик медленно багровеет. Лицо наливается кровью так быстро, что я боюсь: его хватит удар прямо здесь.
— Ты... — хрипит он, поднимаясь.
— Дядя Боря! — ору, пятясь. — Дядя Боря, тут клиент хочет выразить благодарность лично!
Дядя Боря вылетает из подсобки с грацией разъярённого бегемота. Ему даже объяснять не надо.
— Антон, — голос не предвещает добра.
— Дядя Боря, я всё объясню...
— Заткнись. — срывает с меня фартук, пуговица отлетает и звякает где-то под столом. Фартук летит в лицо. — Убирайся. Чтоб духу не было.
Суёт в руку мятую купюру — расчёт за две недели — и выталкивает за дверь.
Дверь хлопает. Дождь тут же принимается поливать с удвоенной силой, присоединяясь к общему мнению.
Плетусь вдоль дороги, пиная пустую пивную банку. Банка гремит, отбивая ритм похоронного марша.
— Опять двадцать пять. Третья работа за год. Может, правда в грузчики? Там хоть мух не подкладываешь.
В ларьке у метро покупаю пиво, пачку макарон, банку тушёнки, от которой за версту разит «настоящим мясом» (соей), и полбуханки чёрствого хлеба. Деньги тают. В кармане брякает мелочь на проезд, но ехать некуда.
Моя «квартира-студия» в панельной девятиэтажке, которую жильцы ласково зовут «бункер». Лифт не работает с начала пандемии, и, судя по запаху, там кто-то умер, разложился и реабилитировался. На четвёртый этаж пешком, бутылка в пакете позвякивает в такт шагам.
Дверь открываю ногой. Внутри грязно, пусто, пахнет вчерашними носками — они, кажется, начали жить своей жизнью и строят планы на завоевание мира. Кружка с чаем на столе, внутри плесень, достойная документалки на National Geographic.
Бросаю пакет на пол, наступаю, матерюсь, перекладываю на табуретку. Подхожу к плите. Среди гор немытой посуды сиротливо стоит старая чугунная сковорода. Тяжёлая, чёрная, с облупившейся эмалью. Бабушкина.
Беру в руки. Чугун приятно холодит ладони. И вдруг...
...я не в своей грязной квартире. Я на маленькой кухне, пахнет пирожками и хлоркой. За окном — лето, солнечные зайчики прыгают по линолеуму. Бабушка у плиты. В цветочном халате, седые волосы собраны в пучок.
Я маленький. Стою на табуретке, пытаясь заглянуть на сковороду.
— Главное, Антоша, не торопись. — голос тёплый, как тот зайчик. — Яйцо оно нежное. Любит ласку. Его нельзя бить, как врага, его уговаривать надо.
Ловко разбивает яйцо одной рукой — желток падает ровной каплей. Белок схватывается по краям, пузырится.
— И соли чуть-чуть, самую малость. — щепотка соли сыплется сверху, словно магический ритуал. — А главное — с душой. Тогда вкусно будет. Понял?
Киваю, но взгляд уже приклеился к телевизору в комнате — там «Спокойной ночи, малыши».
Бабушка замечает, грустно улыбается, гладит по голове шершавой ладонью.
— Иди уже, Хрюша важнее. Потом доешь. Главное, не забывай: с душой надо. С душой.
Картинка рассыпается. Снова стою в своей грязной студии. За окном дождь, в батареях стучит.
— Эх, бабуль. — голос предательски дрожит. — Не научил ты меня главному. Души, что ли, не вложила?
Сую сковороду под мышку, плюхаюсь на продавленный диван — тот издаёт звук предсмертного хрипа мамонта. Включаю телик. Там звёзды шоу-бизнеса учатся готовить. У них всё легко и красиво.
— Ага. У них продюсеры за кадром котлеты жарят, а они просто улыбаются. И мухи им в тарелки не падают — знают, что с звёздами шутки плохи.
Открываю тушёнку. Пахнет собачьим кормом. Пробую — выплёвываю обратно в банку.
— Ладно. Сам себе яичницу сделаю. Честную. В честь бабушки.
Иду на кухню, лью масло на бабушкину сковороду, грею. Пока греется, успеваю допить пиво, пролистать ленту (там всё плохо) и дважды мысленно послать всех бывших начальников в далёкие края.
Масло дымится. Кидаю яйца. Шипят вяло, без энтузиазма. Мешаю лопаткой, превращая в месиво, солю щедро (бабушка говорила «чуть-чуть», но я любил поядренее), потом ещё раз, потому что забыл, солил или нет.
Через три минуты на сковороде нечто резиновое, подгоревшее по краям и сырое в середине — кулинарный Франкенштейн. Пробую — никак. Пусто. Будто картон, полежавший в масле.
— Да ну тебя. — швыряю вилку в раковину.
Возвращаюсь в комнату, ставлю сковороду на пол (утром помою), рухаю на диван. В розетке за телевизором искрит и дымится. Старый «Рекорд» трещит, по экрану полосы.
— Да что ж ты...
Подхожу к розетке. Провод болтается, оголённые контакты сверкают синими искрами. Надо выдернуть вилку. Тяну руку. Мокрую. После мытья ложки.
В голове, как насмешка, бабушкин голос: «Главное, Антоша, не торопись».
— А, пронесёт. — дёргаю за провод.
Удар знатный. Швыряет на пол, перед глазами все цвета радуги и ещё парочка, которых в природе нет. В ушах звенит, и сквозь звон бабушка: «Ну вот, доигрался, балбес».
Последняя мысль перед темнотой удивительно спокойна:
«Ну вот. Даже сдохнуть нормально не могу. Бабушка, я иду... Надеюсь, там кормят лучше. И розетки с заземлением».
Сознание возвращается кусками.
Сначала — запах. Так воняет только на помойке в жаркий день, когда коммунальщики бастуют. Сладковато-гнилостная вонь, от которой сводит зубы.
Потом — звук. Треск костра.
Наконец — осязание. Под головой что-то мокрое, противное. Лежу лицом в грязи.
— А-а-апчхи! — чихаю и закашливаюсь.
Приподнимаюсь, сплёвываю землю. Открываю глаза.
Надо мной чужое небо. Не серое, а ярко-голубое, с лиловым отливом по краям. Солнце печёт зло, сразу обжигает.
Сажусь, оглядываюсь.
Сижу в придорожной канаве, поросшей бурьяном. Рядом, метрах в пяти, костёр. На костре, на ржавой треноге, висит... МОЯ сковорода. Бабушкина. А в ней дымится та самая яичница, превратившаяся в чёрный брикет.
— Ну, блин. — выдыхаю. — Яичница меня пережила. Это диагноз.
Кое-как выползаю. Рядом с костром валяется мой рюкзак. Старый, армейский, ещё с турпоходов. Совсем забыл про него! Видимо, когда шандарахнуло, я каким-то чудом ухватился за лямку, и мы отправились в путешествие вместе.
Сажусь на траву, осматриваю себя. Руки-ноги целы, голова варит (вроде). И тут до меня доходит.
— Стоп. — говорю вслух. — Я же только что был в своей квартире. Дёрнул розетку. Был удар. Темнота. А теперь я здесь. Значит...
Пауза. Осознание накрывает, как тот самый удар током, только медленнее и противнее.
— Я умер? — шепчу. — Я реально умер? Вот так тупо? Из-за розетки и яичницы?
Оглядываю канаву, костёр, чужое небо.
— И это загробная жизнь? Канава, вонь и моя собственная сковорода с пригоревшей яичницей? Где облака, где арфы, где бабушка с пирожками? Где, в конце концов, чёрт с вилами? Я что, недостаточно плохо жил, чтобы попасть в ад?
Рядом с рюкзаком валяется толстая книга в кожаном переплёте, с металлическими уголками. Кожа старая, потрескавшаяся, но чувствуется — вещь древняя и дорогая. Книга раскрыта, страницы желтоватые, чуть светятся изнутри.
«Мог бы и повежливее, — раздаётся голос прямо в голове. — Не в аду ты. В другом мире. Повезло, считай».
Провожу пальцем по странице. Буквы шевелятся, плывут, складываются в слова.
«Ну и воняет от тебя. Повар, называется! Добро пожаловать в дерьмовый мир, лентяй. Я — Кодекс Голода. Будешь готовить честно — выживешь. Будешь халтурить — сдохнешь. Здесь за такое по головке не гладят, а сразу отрезают то, чем халтурил. Обычно руки. Иногда голову, если халтура особо вопиющая».
Роняю книгу. Она шлёпается в траву, обиженно сверкнув страницами. Таращусь на неё, в голове каша.
— Повезло? — вскакиваю. — Меня убило током, я очнулся в канаве, от меня воняет так, что нос сворачивается, и это ты называешь везением?
Поднимаю книгу. Открываю. Текст длиннее:
«А ты хотел в морге очнуться? С биркой на пальце ноги? Или сразу в котле с грешниками? Расслабься. Ты жив. Более-менее. А это уже прогресс».
— Жив? Я в другом мире! С говорящей книгой! Это нормально?
«Для этого мира — нормально. Для тебя — придётся привыкать».
Сажусь обратно на траву, рассматриваю книгу. Перечитываю надпись. Потом ещё раз.
— Слушай, — говорю, наконец. — А ты чего выражаешься как гопник со спального района? Ты же древний артефакт. Магический. Там, наверное, положено говорить высоким стилем, «витиевато вещать», а ты — «воняет», «дерьмовый мир», «доходяга».
Книга замолкает на секунду. Потом на странице появляется новый текст, и в голове звучит уже другой голос — высокий, напыщенный, с театральными интонациями:
«О, достопочтенный смертный, узревший свет сего чуждого мироздания! Да будет тебе ведомо: я есмь Кодекс Голода, древнейший артефакт эпохи Первых Поваров, и речь моя подстраивается под уровень интеллекта и социальный статус носителя, дабы обеспечить максимальную эффективность взаимодействия. Если ты желаешь, я могу вещать на языке богов, коим изъяснялись при дворе императоров...»
— Стоп-стоп-стоп! — трясу головой. — Тормози. Это что сейчас было?
Голос снова становится прежним, гопническим:
«А то. Я ж подстраиваюсь под хозяина. Ты как разговариваешь — так и я с тобой. Хочешь, буду как профессор вещать? Могу. Только ты тогда половину не поймёшь, а вторую — проспишь. Так что не возникай. Будем по-простому, по-нашему, по-братски».
— По-братски? — усмехаюсь. — Ты книжка, я — человек. Какое братство?
«Братство по выживанию, — философски замечает Книга. — Ты без меня сдохнешь в первый же день. Я без тебя буду валяться в канаве, пока меня какой-нибудь бродяга не спалит. Так что мы теперь команда. Как сын и мать. Или как кот и хозяин — один орёт, второй делает вид, что не слышит. Давай, не отвлекайся. Пожрать найди сначала».
— Ладно, — киваю. — Давай по-простому. А то от этого «достопочтенный смертный» у меня самого скулы свело.
«Договорились. Давай, не ной. Пожрать найди сначала, доходяга. Шкала Совести: ---------- (10% — ты в глубокой заднице, парень)».
— Пожрать? Я бы и сам не отказался. А ты кто вообще? Что значит «Шкала Совести»?
«Шкала Совести — твоя карма, идиот. Халтуришь — падает. Готовишь честно, с душой — растёт. Упадёт до нуля — умрёшь. И не просто умрёшь, а так, что хоронить никто не захочет. От халтурщиков воняет особенно мерзко».
— Сурово. А мир как называется? Город вон там? — киваю на виднеющиеся постройки.
«Мир — Сапория. Всё вертится вокруг еды. Поварские гильдии правят бал, магия из ингредиентов. Город — Гурманград. Столица округи. Гильдии, трактиры, стража. И куча возможностей сдохнуть, если ты неудачник. Но есть шанс выжить, если будешь слушаться меня».
— Гурманград? Звучит как название торгового центра. А гильдии какие?
«Мясники, хлебопёки, кондитеры, солевары, фритюрщики, сыроеды, коптильщики... всего двенадцать. Все грызутся за влияние. А в центре — еда. Так что учись, студент. Жизнь заставит».
— Жизнь уже заставила. — сую книгу в рюкзак. — Ладно, пошли знакомиться с местным колоритом. Надеюсь, тут кормят лучше, чем в московских забегаловках.
«Тут кормят так, что пальцы оближешь. Если, конечно, сам не станешь чьим-то обедом. Так что слушай меня. Я плохому не научу. Ну, или научу, но с благими намерениями».
Вскидываю рюкзак на плечи, подхватываю сковороду и бреду в сторону города.
Глава 1: Крысиный вопрос философии выживания
На въезде табличка: «Гурманград. Добро пожаловать! Если вы не повар — идите лесом. Если плохой повар — идите лесом вдвойне».
— Мило.
Город — лабиринт грязноватых улочек, покосившихся домишек и шумных рынков. Люди в робах, заляпанных жиром, в кожаных фартуках, все в крови (надеюсь, животных). В воздухе густой запах еды: жареное мясо, свежий хлеб, пряности. Желудок сводит судорогой.
Плетусь по главной площади, прижимая сковороду. Живот урчит так, что прохожие оборачиваются. Мужик с тесаком на поясе уважительно кивает:
— Зверя в себе носишь? Или проглотил кого живьём?
Отмахиваюсь и ускоряю шаг.
У лотка с пирожками останавливаюсь как вкопанный. Пар, аромат — ноги ватные. Пухлая торговка с лицом, не предвещающим добра, ловко переворачивает пирожки.
Оглядываюсь. Никто не смотрит. Рука сама тянется.
— Ах ты падаль! — орёт торговка голосом оперной дивы с матерными обертонами.
Срываюсь с пирожком в кулаке, но из-за лотка вылетает её муж — детинушка под два метра, с кулаками размером с мою голову. С размаху заезжает по шее. Лечу по воздуху, как Супермен на пенсии, и красиво шлёпаюсь в грязь перед какой-то вывеской.
Пирожок вылетает, падает в лужу.
— Держи подачку, нищеброд. — детинушка наступает сапогом — пирожок превращается в лепёшку.
Лежу, смотрю на растоптанное тесто. Рядом табличка: «Третий позвонок». И ниже: «Трактир для тех, кому нечего терять. Вход бесплатный, выход — за отдельную плату».
— Класс. — грязь затекает за шиворот. — Я даже украсть не могу нормально. Талант.
