– Просто не с кем никуда ходить не надо, ни со взрослыми, ни с детьми.
– Знаю, не маленький.
– Определенно, – мягко говорит Саша. – Просто мне будет спокойнее, если я это скажу.
Женя пожимает плечами. Саша поднимается, выходя из беседки. Чай остыл, а перед детским корпусом дежурный сегодня пятый отряд уже устанавливает аппаратуру.
Она очень быстрым шагом припускается к своему корпусу – не хватало еще опоздать на зарядку и дать повод Марине Владимировне для недовольства. И куда время подевалось? Только ж полтора часа до подъема было...
– Следующий знак – Илье, – Саша подбросила дров в костер. Прошла уже половина прощального огонька, и большой поначалу костер сейчас прогорел, освещая только детские лица, сидящие близь него привычным полукругом.
Все шло своим чередом.
Прощальный огонек. Все как в Орленке, разве что без посвящения, а только с подарком из небольшого значка в виде трех дубов, тех же, что и на гербе пансионата. Знак Опоры. Марина Владимировна, явно вдохновлённая при придумывании этого знака орлятскими идеями, рассказывала, что вручать его надо всем, подчеркивая то, в каждом ребенке есть что-то, на что можно опереться. И создавая «положительное подкрепление» любым, даже минимальным успехам ребенка, о которых и требовалось рассказать на огоньке. Все так же, как и в Орленке – два свидетеля, возражения, и вручение знака под общие тихие аплодисменты.
– Илья, чье мнение ты хочешь услышать?
– Я знаю что много у кого мог бы спросить. Но хочу чтобы сказал Алексей. И Лена.
– Хорошо. Кто первый?
– Я, – Леша поднимает руку, – я удивлен, что ты спросил меня. Но, если серьезно – на тебя можно опереться. Во всем. Ты настоящий лидер – и пример, даже для меня. Вот и все, никаких других слов и не надо.
– На тебя можно опереться. Я знаю тебя уже пять лет, – негромко продолжает Лена, – и все это время ты тот, кто стоит как скала, что бы не происходило. И когда мы выигрываем, и когда мы проигрываем, и когда мы празднуем, и когда горюем. И это смена все только подтвердила.
Саша улыбается, разглядывая лица собравшихся в отблесках костра и протягивая Илье небольшой металлический значок.
– У кого-то есть возражения против вручения Илье знака Опоры?
Тишина.
– Отлично. Илья - кто должен тебе прикрепить знак?
– Леша.
– Алексей, прошу, – значок перекочевал из рук в руки, и под тихое потирание ладоней, вновь заменявшее у костра привычные аплодисменты, совершенно неуместные в такой момент, занял свое место на футболке, около сердца.
Когда так проходит весь круг, заканчиваются и значки, и дрова.
А Саша понимает, подбрасывая в костер последнее полено, что здесь их сидит ровно четырнадцать. А не пятнадцать. Она пробегается по лицам, пытаясь понять, кого не хватает, и довольно быстро обнаруживает пропажу, удивляясь, как не заметила этого раньше. Жени нет. Любителя звезд, «Соляриса» и «Фауста». Даже странно, что она сразу не поняла – ведь еще во время того, когда старшая вожатая рассказывала о вручении значков, подумала о том, кто и что может сказать ему.
– Так, мы все здесь, или, как мне кажется, кого-то не хватает?
– Да все, – Илья отзывается после некоторой паузы, пересчитав отряд. – Точно все. Никуда никто не убегал. Я следил.
– А Женя?
– Да здесь я.
– Ты-то понятно. А другой?
– В смысле – другой? – в голосе Ильи было слышно изумление. – Путаете вы что-то. Вот наш Женя и других нет.
По спине разлилось нехорошее предчувствие. Неужели это оно? Неужели Вася и правда тот самый Пионер, он прицепился к Жене и все подозрения Саши сбылись?
– Извини, я перепутала. Уже поздно, и день был долгим. Но закончим мы его песней. У кого-то есть предложения, какой именно?
– Мы пройдем сквозь земной простор, – затянула Лена.
– По равнинам и перевалам, – подхватили остальные.
Саша подпевала. Во весь голос, с чувством – но без всякой возможности отделаться от грызущей нутро тревоги. Илья не врал. И недоумение всех остальных от ее вопроса было совершено искренним. А еще у нее не осталось значков. Она брала по списку. Четырнадцать ровно. Неужели?..
Одна песня. Еще одна. И еще – Огонек, последний в этой смене и почти наверняка последний в ее жизни, закончился. Дети разошлись, радуясь, что забрали сонник заранее и предвкушая «Королевскую ночь».
Саша вынырнула из леса позади своего отряда. Достала мобильник – пока закончили огонек только они, как самый маленький отряд. Время до планерки было. Нужно было действовать, но для этого оставалось разогнать всех по комнатам, с чем Саша успешно справилась.
Жени нигде не было. Теперь, напрягая память, она не была уверена, что помнила, в какой из комнат парней он жил. По утру они всегда встречались уже на зарядке, даже в первый день, когда он только приехал после всех. Где его комната? Или его поселили с другим отрядом? Все были на местах. Вообще все из ее ребят.
Саша заставила себя сделать два глубоких выдоха, рассматривая территорию санатория из окна в холле на втором этаже. Отсюда можно было даже различить несколько костровых мест, но никто не ходил по аллее.
И что ей делать? Как искать Женю? Когда и куда он ушел – и как его догнать?
Никакой магии вокруг она по-прежнему не чувствовала. Саша обвела глазами погруженный в ночную темноту санаторий. Вот корпус взрослых, вот лечебница – может, туда угодил? И почему ей не сказали? Вот главная аллея. А вот беседка.
Беседка.
Саша могла поклясться, что даже с такого расстояния она видела чей-то силуэт. Были ли волосы рыжими? Или?
Она заставила себя сделать еще три вдоха. Вытащила телефон – и выругалась. Не включался. Разрядился? Зарядка-то в корпусе.
Нет времени.
Лена жила с девочкой из Катиного отряда. Значит, поможет. Катя с того памятного утра после отлучки в деревню с ней не заговорила ни разу. О чем они общались с Михаилом Ефимовичем, Саша понятия не имела. Но если Катя намерена и дальше считать ее "предательницей" - пусть. Плевать. Но сейчас было не до их дурацких обид.
Саша постучалась, и после короткого приглашения зашла в девчачью комнату.
– Вы извините, мы тут шумели, – Лена выглядит несколько виноватой. Хотя Саша ничего и не слышала ни о нее, ни от живущей вместе с ней Софии. Да и неважно это.
– Ничего. Лен, можно просьбу?
– Разумеется,– девочка чуть напряглась.
– Ничего серьезного. Просто мне нужно оставить здесь кое-какие вещи, чтобы ты передала их Кате, вожатой, а то у меня телефон сел. Сделаешь?
– Ага. Вики нет правда, но она придет, и Екатерина Владимировна к ней всегда заходит.
– Хорошо. Листик с ручкой есть?
– Да. Вот.
Саша набрасывает записку, стараясь писать понятно для Кати и непонятно для всех остальных.
"Мне нужно отлучиться. Ты была права. Все подтвердилось. Лезу на рожон".
Остается надеется, что Катя поймет ее почерк. Саша складывает записку, пристраивает ее на тумбочку, придавливает телефоном, и, после короткого колебания, кладет рядом кулон с шеи, маскируя его теперь не сдерживаемой артефактом магией. Уж это Катя-то точно заметит.
– Все в порядке, Александра Николаевна?
– Да, Лен. Спасибо что спросила. Доброй ночи.
– Доброй.
Саша едва не вылетает из комнаты, физически чувствуя, как утекает время. Она почти опаздывает. Почти – знакомый силуэт Жени она видит в самом конце аллеи. Значит, хотя бы стразу не пошел за этим Пионером.
Она ускоряет шаг.
– Подожди!
Саша срывается на бег, когда Женя, словно зомби, идущий прямо вперед, проходит мимо КПП и начинает спускаться вниз по дороге от санатория. Она минует охранника, который даже не поднимает на нее глаз, и бежит за мальчиком, выкрикивая его имя. Безрезультатно. Саша ускоряется, но никак не может догнать парня, словно Женя идет все быстрее, быстрее и быстрее по дороге, которая причудливо петляет и кажется совсем незнакомой. Она видит только спину парня, которая не отдаляется, но и не приближается, как Саша не пытается его догнать. Сколько проходит времени в этой погоне? Саша замедляет шаг, только когда совершенно выбивается из сил. И понимает, что теперь неспособна ощутить Изнанку как что-то, отличное от реальности. Казалось, Отражение было повсюду, проникая в мир вместе с молочно-белым туманом, неизвестно откуда пришедшим и окутавшим все вокруг так, что Саша едва видела теперь неподвижный силуэт Жени в нескольких десятках шагов впереди.
Она все же преодолела эти шаги, не слишком понимая, куда он привел ее. И подойдя ближе, поняла, что впереди стоит худой мальчик с рыжими волосами.
– Ну и зачем ты сюда пришла? Хотел ведь по-людски все закончить…
– Мне кажется, это очевидно, – Саша складывает руки на груди. – Вася. Или правильнее «Ночной пионер»? Ведь так тебя окрестили местные.
Парень морщится.
– Дурацкое имя. Просто идиотское.
– Отпусти Женю. Он ничего тебе не сделал.
– А если это и не так?
– Так. Когда все случилось? Восемьдесят лет назад? Девяносто? Он тут не при чем, Женя не то что не знает тех детей, что не смогли поделиться тем, чего и так не хватало – он даже о тех временах ничего не знает. Отпусти его. Если тебе кто-то нужен – я здесь.
– Ты хочешь остаться вместо него?
– Да, – Саша кивает. Почему-то это кажется ей правильным. Несмотря ни на что, она не ощущает угрозы от рыжего парня. Только грусть и сожаление о его судьбе.
– И зачем? Ты ведь знаешь, что обо мне рассказывают.
– Знаю. А еще я знаю, что тебе причинили боль не из злого умысла. И что, как бы то ни было, за Женю я отвечаю. Лучше я, чем он.
– Странная ты, – Вася изучает ее недоверчивым взглядом, – он ведь тебе никто. Просто мальчик.
– Я за него отвечаю, – повторяет Саша. – Этого достаточно.
Несколько секунд Вася по-прежнему изучает ее пронзительным взглядом, явно что-то прикидывая.
– Ну раз ты так хочешь, то идем.
– Ты отпустишь Женю?
– Да. Если ты останешься вместо него.
– Обещаешь? – это было как-то по-детски, но Саша ничего не могла с собой поделать. Кем бы ни был этот Вася, он и правда оставался ребенком. По суждениям и поведению.
– Обещаю.
– Хорошо. Идем.
Туман расступился, стоило Саше сделать шаг за своим маленьким провожатым. Они оказались на небольшой площади тихой деревеньки. Часть домов явно были нежилыми, кое-где все поросло бурьяном, но большинство маленьких хаток были обитаемыми. Саша чувствовала это несмотря на неестественную, почти бесконечную тишину, которую здесь нарушали только мычание коров да лай собак, доносившиеся настолько издалека, что, казалось, издававшие звуки звери жили где-то на другой планете. В дальних домах за плетьми горел свет, а из труб то тут, то там поднимался дым, создавая весьма сюрреалистичную картину поселения, словно бы застывшего во времени и пространстве. Обитаемого, живого, но при том тихого и неподвижного. Саша не удивилась бы, если бы где-то заметила застывшего у колодца селянина с коромыслом или ребенка, развешивающего белье и так и остановившегося с разведенными в стороны руками и простыней в них.
Вася уверенно вел ее вглубь деревни, виляя между хатами и заборчиками, отгораживающими приусадебные участки, сараи и скотники.
Тихо. Тихо-тихо-тихо.
Почему-то Саше вспомнился лес, камень и волк. Вот только тот лес был ее, а в этом месте она сама была гостьей.
Вася остановился у калитки, искусно врезанной в бревенчатый забор, и чуть повозился, открывая замок. Саша следовала за ним, не раздумывая и не оглядываясь. Оглядываться просто не хотелось вот совершенно. Небольшая тропинка вела к маленькому, словно бы списанному со старых картин о казаках, домику с белыми стенами и чуть покосившейся крышей. Дверь отворилась даже до того, как Вася подошел к крыльцу. Но в сенях никого не было. Парень зашел внутрь и Саша пошла следом за ним, осматривая дом. Внутри он тоже был таким, каким она представляла себе деревенские дома. Как у селян в Свободе, только без полиэтиленовых пакетов и пластиковых бутылок на подоконнике с рассадой. Да и выглядело все куда беднее. Хотя и было чистым. Идеально чистым – и идеально бедным.
Вася прошел из сеней в кухоньку, или что-то, что тут было вместо нее. Помещение со столом и лавками, в котором почти ничего и не было кроме мебели. Донельзя пустое помещение, хотя что-то подсказывало Саше, что здесь должна быть посуда. Не та, что стояла под окном, пустая и ненужная, а наполненная едой. И люди должны быть, но не было никого. Только тишина.
– Из меня плохой хозяин, – кривится Вася. – Поесть не предложу. Но садись, если хочешь.
Саша опускается на лавку. Здесь есть еще одна дверь, кроме той, через которую они пришли, но она заперта. Саша не очень смыслит в деревенской архитектуре и не уверена, что в сельских казацких домах внутри были стены. И двери. Хотя может – и правду были?
Вася садится напротив нее. Он выглядит несколько растерянным и смущенным. А еще – печальным. Саша понимает это только сейчас, хотя на деле уверенна, что ощущала это и раньше. А в воздухе она чувствует Даже не печаль а какую-то бесконечную, ощутимую тоску. Одиночество, которое нельзя разделить ни с кем и никогда.
– Ты здесь один живешь?
– Больше желающих нет, – разводит руками Вася. – Вот ты пришла.
– И Женя. Что ты ему сказал?
– Какая разница?
– Ты опять отвечаешь вопросом на вопрос, – качает головой Саша.
– А тебя это раздражает так, словно я и правда одиннадцатилетний подросток.
– А кто ты, если не он?
– Думаешь, я мог бы создать все это, будучи ребенком?
– Мог бы, – Саша чуть пожимает плечами. – Это ведь твоя память. Воспоминания. Такой мир есть у всех в разуме.
– И все могут туда привести кого-то?
– В некотором роде – да. Есть же книги, фильмы и все остальное.
– Ты понимаешь, о чем я говорю.
– Понимаю. Но тебе решать – кто ты. Я вижу перед собой одинокого человека, вот и все. Живущего в пустом мире воспоминаний и приглашающего в него кого-то еще, чтобы было не так грустно и пусто. Но другие не могут жить здесь. Никто не сможет – кроме тебя.
– Не могут, – кивает Вася. – Их ненадолго хватает. И тебя ненадолго хватит.
– Знаю, – просто отвечает Саша.
Она чувствует, как печаль и грусть этого места медленно, но верно растворяют ее саму. Пожирают, захватывают, и рано или поздно не оставят ничего ни от ее воспоминаний, ни от характера, ни от воли.
– И ты так спокойно об этом говоришь.
Саша чуть улыбается. От ее слов зависит многое – или ничего. Но она не умеет подбирать нужные слова. Она может только говорить, что думает. Странно, что и страха все еще нет, несмотря на ситуацию. Скорее какое-то… сожаление, что ли.
– Я не знаю, как тебе помочь. Хотела бы – но не знаю как. Я не могу изменить прошлое и не могу заполнить собой настоящее. Но теперь когда я здесь – тебе не так одиноко. Я могу это понять. Мне жаль, что все так сложилось.
– Жаль, – эхом отвечает Вася. – Думаешь, я жалок?
– Нет. Но я сожалею о том, что случилось. Я ничего не могу изменить, но это не значит, что мне все равно. Тогда и говорят «мне жаль».
– Толку с твоей жалости.
– Никакой, – кивает Саша. – Совершенно. Но это все, что я могу. Ну и быть здесь.
– Ты странная. Не такая, как остальные.
– Но я вроде как и не ребенок, знаешь ли.
– Ты думаешь, я обиделся на этих недоумков из интерната и теперь таскаю детей к себе в логово, желая отомстить? Пф, – Вася наконец отходит от окна и садиться на лавку. – Я многих приводил сюда. И детей, и взрослых. Но только тех, кто сами хотели прийти. Никак иначе.
– Знаю, не маленький.
– Определенно, – мягко говорит Саша. – Просто мне будет спокойнее, если я это скажу.
Женя пожимает плечами. Саша поднимается, выходя из беседки. Чай остыл, а перед детским корпусом дежурный сегодня пятый отряд уже устанавливает аппаратуру.
Она очень быстрым шагом припускается к своему корпусу – не хватало еще опоздать на зарядку и дать повод Марине Владимировне для недовольства. И куда время подевалось? Только ж полтора часа до подъема было...
Глава 13
– Следующий знак – Илье, – Саша подбросила дров в костер. Прошла уже половина прощального огонька, и большой поначалу костер сейчас прогорел, освещая только детские лица, сидящие близь него привычным полукругом.
Все шло своим чередом.
Прощальный огонек. Все как в Орленке, разве что без посвящения, а только с подарком из небольшого значка в виде трех дубов, тех же, что и на гербе пансионата. Знак Опоры. Марина Владимировна, явно вдохновлённая при придумывании этого знака орлятскими идеями, рассказывала, что вручать его надо всем, подчеркивая то, в каждом ребенке есть что-то, на что можно опереться. И создавая «положительное подкрепление» любым, даже минимальным успехам ребенка, о которых и требовалось рассказать на огоньке. Все так же, как и в Орленке – два свидетеля, возражения, и вручение знака под общие тихие аплодисменты.
– Илья, чье мнение ты хочешь услышать?
– Я знаю что много у кого мог бы спросить. Но хочу чтобы сказал Алексей. И Лена.
– Хорошо. Кто первый?
– Я, – Леша поднимает руку, – я удивлен, что ты спросил меня. Но, если серьезно – на тебя можно опереться. Во всем. Ты настоящий лидер – и пример, даже для меня. Вот и все, никаких других слов и не надо.
– На тебя можно опереться. Я знаю тебя уже пять лет, – негромко продолжает Лена, – и все это время ты тот, кто стоит как скала, что бы не происходило. И когда мы выигрываем, и когда мы проигрываем, и когда мы празднуем, и когда горюем. И это смена все только подтвердила.
Саша улыбается, разглядывая лица собравшихся в отблесках костра и протягивая Илье небольшой металлический значок.
– У кого-то есть возражения против вручения Илье знака Опоры?
Тишина.
– Отлично. Илья - кто должен тебе прикрепить знак?
– Леша.
– Алексей, прошу, – значок перекочевал из рук в руки, и под тихое потирание ладоней, вновь заменявшее у костра привычные аплодисменты, совершенно неуместные в такой момент, занял свое место на футболке, около сердца.
Когда так проходит весь круг, заканчиваются и значки, и дрова.
А Саша понимает, подбрасывая в костер последнее полено, что здесь их сидит ровно четырнадцать. А не пятнадцать. Она пробегается по лицам, пытаясь понять, кого не хватает, и довольно быстро обнаруживает пропажу, удивляясь, как не заметила этого раньше. Жени нет. Любителя звезд, «Соляриса» и «Фауста». Даже странно, что она сразу не поняла – ведь еще во время того, когда старшая вожатая рассказывала о вручении значков, подумала о том, кто и что может сказать ему.
– Так, мы все здесь, или, как мне кажется, кого-то не хватает?
– Да все, – Илья отзывается после некоторой паузы, пересчитав отряд. – Точно все. Никуда никто не убегал. Я следил.
– А Женя?
– Да здесь я.
– Ты-то понятно. А другой?
– В смысле – другой? – в голосе Ильи было слышно изумление. – Путаете вы что-то. Вот наш Женя и других нет.
По спине разлилось нехорошее предчувствие. Неужели это оно? Неужели Вася и правда тот самый Пионер, он прицепился к Жене и все подозрения Саши сбылись?
– Извини, я перепутала. Уже поздно, и день был долгим. Но закончим мы его песней. У кого-то есть предложения, какой именно?
– Мы пройдем сквозь земной простор, – затянула Лена.
– По равнинам и перевалам, – подхватили остальные.
Саша подпевала. Во весь голос, с чувством – но без всякой возможности отделаться от грызущей нутро тревоги. Илья не врал. И недоумение всех остальных от ее вопроса было совершено искренним. А еще у нее не осталось значков. Она брала по списку. Четырнадцать ровно. Неужели?..
Одна песня. Еще одна. И еще – Огонек, последний в этой смене и почти наверняка последний в ее жизни, закончился. Дети разошлись, радуясь, что забрали сонник заранее и предвкушая «Королевскую ночь».
Саша вынырнула из леса позади своего отряда. Достала мобильник – пока закончили огонек только они, как самый маленький отряд. Время до планерки было. Нужно было действовать, но для этого оставалось разогнать всех по комнатам, с чем Саша успешно справилась.
Жени нигде не было. Теперь, напрягая память, она не была уверена, что помнила, в какой из комнат парней он жил. По утру они всегда встречались уже на зарядке, даже в первый день, когда он только приехал после всех. Где его комната? Или его поселили с другим отрядом? Все были на местах. Вообще все из ее ребят.
Саша заставила себя сделать два глубоких выдоха, рассматривая территорию санатория из окна в холле на втором этаже. Отсюда можно было даже различить несколько костровых мест, но никто не ходил по аллее.
И что ей делать? Как искать Женю? Когда и куда он ушел – и как его догнать?
Никакой магии вокруг она по-прежнему не чувствовала. Саша обвела глазами погруженный в ночную темноту санаторий. Вот корпус взрослых, вот лечебница – может, туда угодил? И почему ей не сказали? Вот главная аллея. А вот беседка.
Беседка.
Саша могла поклясться, что даже с такого расстояния она видела чей-то силуэт. Были ли волосы рыжими? Или?
Она заставила себя сделать еще три вдоха. Вытащила телефон – и выругалась. Не включался. Разрядился? Зарядка-то в корпусе.
Нет времени.
Лена жила с девочкой из Катиного отряда. Значит, поможет. Катя с того памятного утра после отлучки в деревню с ней не заговорила ни разу. О чем они общались с Михаилом Ефимовичем, Саша понятия не имела. Но если Катя намерена и дальше считать ее "предательницей" - пусть. Плевать. Но сейчас было не до их дурацких обид.
Саша постучалась, и после короткого приглашения зашла в девчачью комнату.
– Вы извините, мы тут шумели, – Лена выглядит несколько виноватой. Хотя Саша ничего и не слышала ни о нее, ни от живущей вместе с ней Софии. Да и неважно это.
– Ничего. Лен, можно просьбу?
– Разумеется,– девочка чуть напряглась.
– Ничего серьезного. Просто мне нужно оставить здесь кое-какие вещи, чтобы ты передала их Кате, вожатой, а то у меня телефон сел. Сделаешь?
– Ага. Вики нет правда, но она придет, и Екатерина Владимировна к ней всегда заходит.
– Хорошо. Листик с ручкой есть?
– Да. Вот.
Саша набрасывает записку, стараясь писать понятно для Кати и непонятно для всех остальных.
"Мне нужно отлучиться. Ты была права. Все подтвердилось. Лезу на рожон".
Остается надеется, что Катя поймет ее почерк. Саша складывает записку, пристраивает ее на тумбочку, придавливает телефоном, и, после короткого колебания, кладет рядом кулон с шеи, маскируя его теперь не сдерживаемой артефактом магией. Уж это Катя-то точно заметит.
– Все в порядке, Александра Николаевна?
– Да, Лен. Спасибо что спросила. Доброй ночи.
– Доброй.
Саша едва не вылетает из комнаты, физически чувствуя, как утекает время. Она почти опаздывает. Почти – знакомый силуэт Жени она видит в самом конце аллеи. Значит, хотя бы стразу не пошел за этим Пионером.
Она ускоряет шаг.
– Подожди!
Саша срывается на бег, когда Женя, словно зомби, идущий прямо вперед, проходит мимо КПП и начинает спускаться вниз по дороге от санатория. Она минует охранника, который даже не поднимает на нее глаз, и бежит за мальчиком, выкрикивая его имя. Безрезультатно. Саша ускоряется, но никак не может догнать парня, словно Женя идет все быстрее, быстрее и быстрее по дороге, которая причудливо петляет и кажется совсем незнакомой. Она видит только спину парня, которая не отдаляется, но и не приближается, как Саша не пытается его догнать. Сколько проходит времени в этой погоне? Саша замедляет шаг, только когда совершенно выбивается из сил. И понимает, что теперь неспособна ощутить Изнанку как что-то, отличное от реальности. Казалось, Отражение было повсюду, проникая в мир вместе с молочно-белым туманом, неизвестно откуда пришедшим и окутавшим все вокруг так, что Саша едва видела теперь неподвижный силуэт Жени в нескольких десятках шагов впереди.
Она все же преодолела эти шаги, не слишком понимая, куда он привел ее. И подойдя ближе, поняла, что впереди стоит худой мальчик с рыжими волосами.
Глава 14
– Ну и зачем ты сюда пришла? Хотел ведь по-людски все закончить…
– Мне кажется, это очевидно, – Саша складывает руки на груди. – Вася. Или правильнее «Ночной пионер»? Ведь так тебя окрестили местные.
Парень морщится.
– Дурацкое имя. Просто идиотское.
– Отпусти Женю. Он ничего тебе не сделал.
– А если это и не так?
– Так. Когда все случилось? Восемьдесят лет назад? Девяносто? Он тут не при чем, Женя не то что не знает тех детей, что не смогли поделиться тем, чего и так не хватало – он даже о тех временах ничего не знает. Отпусти его. Если тебе кто-то нужен – я здесь.
– Ты хочешь остаться вместо него?
– Да, – Саша кивает. Почему-то это кажется ей правильным. Несмотря ни на что, она не ощущает угрозы от рыжего парня. Только грусть и сожаление о его судьбе.
– И зачем? Ты ведь знаешь, что обо мне рассказывают.
– Знаю. А еще я знаю, что тебе причинили боль не из злого умысла. И что, как бы то ни было, за Женю я отвечаю. Лучше я, чем он.
– Странная ты, – Вася изучает ее недоверчивым взглядом, – он ведь тебе никто. Просто мальчик.
– Я за него отвечаю, – повторяет Саша. – Этого достаточно.
Несколько секунд Вася по-прежнему изучает ее пронзительным взглядом, явно что-то прикидывая.
– Ну раз ты так хочешь, то идем.
– Ты отпустишь Женю?
– Да. Если ты останешься вместо него.
– Обещаешь? – это было как-то по-детски, но Саша ничего не могла с собой поделать. Кем бы ни был этот Вася, он и правда оставался ребенком. По суждениям и поведению.
– Обещаю.
– Хорошо. Идем.
Туман расступился, стоило Саше сделать шаг за своим маленьким провожатым. Они оказались на небольшой площади тихой деревеньки. Часть домов явно были нежилыми, кое-где все поросло бурьяном, но большинство маленьких хаток были обитаемыми. Саша чувствовала это несмотря на неестественную, почти бесконечную тишину, которую здесь нарушали только мычание коров да лай собак, доносившиеся настолько издалека, что, казалось, издававшие звуки звери жили где-то на другой планете. В дальних домах за плетьми горел свет, а из труб то тут, то там поднимался дым, создавая весьма сюрреалистичную картину поселения, словно бы застывшего во времени и пространстве. Обитаемого, живого, но при том тихого и неподвижного. Саша не удивилась бы, если бы где-то заметила застывшего у колодца селянина с коромыслом или ребенка, развешивающего белье и так и остановившегося с разведенными в стороны руками и простыней в них.
Вася уверенно вел ее вглубь деревни, виляя между хатами и заборчиками, отгораживающими приусадебные участки, сараи и скотники.
Тихо. Тихо-тихо-тихо.
Почему-то Саше вспомнился лес, камень и волк. Вот только тот лес был ее, а в этом месте она сама была гостьей.
Вася остановился у калитки, искусно врезанной в бревенчатый забор, и чуть повозился, открывая замок. Саша следовала за ним, не раздумывая и не оглядываясь. Оглядываться просто не хотелось вот совершенно. Небольшая тропинка вела к маленькому, словно бы списанному со старых картин о казаках, домику с белыми стенами и чуть покосившейся крышей. Дверь отворилась даже до того, как Вася подошел к крыльцу. Но в сенях никого не было. Парень зашел внутрь и Саша пошла следом за ним, осматривая дом. Внутри он тоже был таким, каким она представляла себе деревенские дома. Как у селян в Свободе, только без полиэтиленовых пакетов и пластиковых бутылок на подоконнике с рассадой. Да и выглядело все куда беднее. Хотя и было чистым. Идеально чистым – и идеально бедным.
Вася прошел из сеней в кухоньку, или что-то, что тут было вместо нее. Помещение со столом и лавками, в котором почти ничего и не было кроме мебели. Донельзя пустое помещение, хотя что-то подсказывало Саше, что здесь должна быть посуда. Не та, что стояла под окном, пустая и ненужная, а наполненная едой. И люди должны быть, но не было никого. Только тишина.
– Из меня плохой хозяин, – кривится Вася. – Поесть не предложу. Но садись, если хочешь.
Саша опускается на лавку. Здесь есть еще одна дверь, кроме той, через которую они пришли, но она заперта. Саша не очень смыслит в деревенской архитектуре и не уверена, что в сельских казацких домах внутри были стены. И двери. Хотя может – и правду были?
Вася садится напротив нее. Он выглядит несколько растерянным и смущенным. А еще – печальным. Саша понимает это только сейчас, хотя на деле уверенна, что ощущала это и раньше. А в воздухе она чувствует Даже не печаль а какую-то бесконечную, ощутимую тоску. Одиночество, которое нельзя разделить ни с кем и никогда.
– Ты здесь один живешь?
– Больше желающих нет, – разводит руками Вася. – Вот ты пришла.
– И Женя. Что ты ему сказал?
– Какая разница?
– Ты опять отвечаешь вопросом на вопрос, – качает головой Саша.
– А тебя это раздражает так, словно я и правда одиннадцатилетний подросток.
– А кто ты, если не он?
– Думаешь, я мог бы создать все это, будучи ребенком?
– Мог бы, – Саша чуть пожимает плечами. – Это ведь твоя память. Воспоминания. Такой мир есть у всех в разуме.
– И все могут туда привести кого-то?
– В некотором роде – да. Есть же книги, фильмы и все остальное.
– Ты понимаешь, о чем я говорю.
– Понимаю. Но тебе решать – кто ты. Я вижу перед собой одинокого человека, вот и все. Живущего в пустом мире воспоминаний и приглашающего в него кого-то еще, чтобы было не так грустно и пусто. Но другие не могут жить здесь. Никто не сможет – кроме тебя.
– Не могут, – кивает Вася. – Их ненадолго хватает. И тебя ненадолго хватит.
– Знаю, – просто отвечает Саша.
Она чувствует, как печаль и грусть этого места медленно, но верно растворяют ее саму. Пожирают, захватывают, и рано или поздно не оставят ничего ни от ее воспоминаний, ни от характера, ни от воли.
– И ты так спокойно об этом говоришь.
Саша чуть улыбается. От ее слов зависит многое – или ничего. Но она не умеет подбирать нужные слова. Она может только говорить, что думает. Странно, что и страха все еще нет, несмотря на ситуацию. Скорее какое-то… сожаление, что ли.
– Я не знаю, как тебе помочь. Хотела бы – но не знаю как. Я не могу изменить прошлое и не могу заполнить собой настоящее. Но теперь когда я здесь – тебе не так одиноко. Я могу это понять. Мне жаль, что все так сложилось.
– Жаль, – эхом отвечает Вася. – Думаешь, я жалок?
– Нет. Но я сожалею о том, что случилось. Я ничего не могу изменить, но это не значит, что мне все равно. Тогда и говорят «мне жаль».
– Толку с твоей жалости.
– Никакой, – кивает Саша. – Совершенно. Но это все, что я могу. Ну и быть здесь.
– Ты странная. Не такая, как остальные.
– Но я вроде как и не ребенок, знаешь ли.
– Ты думаешь, я обиделся на этих недоумков из интерната и теперь таскаю детей к себе в логово, желая отомстить? Пф, – Вася наконец отходит от окна и садиться на лавку. – Я многих приводил сюда. И детей, и взрослых. Но только тех, кто сами хотели прийти. Никак иначе.
