Ничего, еще крепче сожмем пику, еще злее будем колоть.
Противников перед острием все меньше, вот, вроде бы, совсем отступили... Поднять забрало, отдышаться, оценить обстановку. Нет, не победа, даже передышки нормальной не получится. Подошли, сверкая кольчугами и шишаками, красносултанные войска - гвардия самого Великого Кагана! Вот теперь можно говорить, что крохотный фортик привлёк на себя все войско осаждающих. Степняки перегрупировываются, и вот теперь ударят в полную силу.
У канониров все же кончились ядра. Решка не сразу понял, как тихо стало, но скоро уши опять заполонит звон ударов метала о метал. Глаза нашли Воробья - вроде, не ранен, но бровь кровит будь здоров; не стоило его так сильно, наверное, но сделанного не вернешь, а в главном он прав! Лодки плывут, плывут лодки!
- Будем драться! Сволочи еще пожалеют, что тронули нас.
- Да, - отвечает друг, - не опускай забрало.
- Чего?
- Не опускай забрало. На смерть ведь идём, пусть парни видят наши лица.
Вот слово и сказано. И бес бы с тем словом! Лучники каганов дают залп, наемники жмутся за щиты, кто свои, кто чужие, от купола шлема отскакивает стрела. Орет рожок - атака!
И опять крики, команды, девизы, брань. Опять звон и стук, опять боль и напряжение мышц. Пика уже трещит, но продолжает пить кровь: вот кто-то несчастный без доспеха зажимает пах, вот красносултанник получает в лицо, падает, ломая строй своих. Вот справа упал кто-то - парнишка с раненым лицом! - и его убийца, оказавшийся слишком близко, замахивается булавой; свист клинка - и булава выпадает из раненой руки. Решка добивает своим мечом и оглядывается на спасителя - канонир! Он вовсе забыл про них, а они пришли в рукопашную, но дожидаясь приказа.
Бой все больше напоминал вязкое марево, все движения стали вдруг походить на возню утопающих в меду мух. Решка бил, отражал, получал удары, боль становилась острее, усталость выраженнее. Тело боролось, но голова будто засыпала, проваливаясь во что-то нереальное. Лица и образы непроизвольно всплывали перед глазами. Орел... Самым тяжёлым соблазном было выделить в караване место для гроба. Но нет - пусть это место останется еще какой-нибудь вдове, подмастерью, стражнику, да даже собаке - отнимать право на жизнь у еще живых ради уже мертвых нельзя!
Удар чего-то алебардообразного, и половина пики отлетает в сторону. Хорошо, меч уже в руке, обломком древка принимаем удары, клинком отбиваемся, но так не пойдёт.
- Полэкс мне! Живее!
Щиты прикрывают командира - спокойно, умело, как были готовы всю жизнь. Давешний порученец - от того, что он жив, стало как-то теплее - приносит офицерский топор Решки. Молитесь своим богам, подонки! Новый бросок вперёд, и чья-то голова половинится прямо сквозь кожаный шлем.
Решка рвал и рубил топором, колол копьецом, дробил кости молотом. С растрощенной челюстью грохнулся огромный воин в юшмане - настоящий боров. Констанс... Интересно, какой бред он будет плести? Но сегодняшняя бойня более чем оправдана! Деблокирующего удара город бы не дождался, даже если б мог, уж этот герцог сделает все, чтобы убедить Короля - брошенное Советом уже невозможно спасти. Останся Корпус жив, его ждало бы обвинение в провале обороны, а нового командира - виселица.
Удар, удар, укол, и ещё. Да сколько можно бить по шлему! Голова отказывает совсем... Интересно, как бы лорды сговаривались с каганами, взорви таки Решка эти драные подкопы? А, черт бы с ними, случившегося не воротишь...
Взгляд вдруг выхватил Воробья. Мертв, стрела прошила глаз - и прямо в мозг. Быстрая смерть, стоит порадоваться... Строя кое-где уже нет, происходящее скатывается в кошачью драку, но когда Решка последний раз оборачивался на реку, хвостовые лодки уже поравнялись с фортом... И он выгрызет для них все время, что еще сможет!
Рыком заставить отказывающие мускулы подчиниться, рубить еще остервенелее. Вы ответите перед бастардом-наемником, ублюдки, вот именно вы и именно сейчас ответите за все! Гаваней захотели? Жричек невинных? Ну сейчас с вами наемники Бэргпелэ так порезвятся, в евнухи подадитесь! Гарем вам нужен? Вот ваши белолицые мальчики, нравится вам с ними?! Конюшен в храмах? Нет, в них придётся лазареты открывать, если вы, конечно, умеете себя штопать!
Решка дрался, и драка пьянила его, питала погибающее тело. Смерть воняет, да, но у и жизни есть запах, и он стоит того, чтобы иметь нос! И того, чтобы жить стоить, и чтобы драться, и чтобы умереть! Жизнь пахнет бушующей весной, теплой рекой, хорошей битвой... Какое счастье - рубить, колоть и отражать, знать, что каждое вывернутое колено, вспоротое горло, повисшая на ниточке сухожилия кисть, разбитая башка - это чья-то спасенная жизнь! Пусть рукам уже больно от каждой встречи топора с доспехом, пусть легкие горят, а глаза слезятся - он живой. Живой и таким будет! Идти на смерть - не значит не любить жизнь и не хотеть жить. Каждый пропущенный удар, не становящийся смертельным, каждый убитый враг доказывал - он живёт. Он уже стольких пережил!
Вспышка боли, глаза закрвваются на миг, руки инстинктивно ставят блок от второго удара. Пропустил копье у лица... Но нет, нет, глаза не задеты, так, раздробило скулу; везёт! Древком отпихнуть насевшего дикаря, тут же развернуться в удар точеным подтоком и сразу же - топором. Такую мельницу запомните, бестии! Чуть пространства вокруг себя освободил, но своих рядом - никого? Степняки набросились на офицера, как свора собак на медведя. Один остается на копьеце, но их слишком много, а конечности совершенно ватные, сразу несколько дикарей вцепились в древко, рвут его из рук... Какая-то обезьяна повисла на нем, блестит занесённый стилет... Пора тащить из ножен базелард. Под наспинник влез клинок, пробивая кольчугу, впился под лопатку. Глубоко, не жить... Скотина с пропоротой грудью уходит из поля зрения, но Решку валят на землю множество рук. Он стегает по ним кинжалом, пока может, боль тянет его в черную, теплую от крови бездну, он уже не соображает вовсе. Последнее чувство - будто с головы срывают шлем.
10
Окрестности павшего Города еще долго смердели смертью. Гнившей на солнце кровью, гарью пожарищ и погребальных костров. Обобранные трупы ненавистных продажных клинков степняки сгрудили в бревенчатом форте и тоже подожгли. Смог накрыл Гавани и Цитадель с новой ставкой Великого Кагана в ней, и тот приказал разыскать хоть где-нибудь в опустевшем городе розовое масло.
Но, далеко-далеко, был и другой запах. Теплого жилища, свежего хлеба, молока и закваски. Поднимаемых заупокойных чаш. Детских волос, женских благовоний, аптекарских снадобий. Разгоряченной кузни и прохладной мясной лавки. Был запах жизни. И пела маленькая птичка.
Противников перед острием все меньше, вот, вроде бы, совсем отступили... Поднять забрало, отдышаться, оценить обстановку. Нет, не победа, даже передышки нормальной не получится. Подошли, сверкая кольчугами и шишаками, красносултанные войска - гвардия самого Великого Кагана! Вот теперь можно говорить, что крохотный фортик привлёк на себя все войско осаждающих. Степняки перегрупировываются, и вот теперь ударят в полную силу.
У канониров все же кончились ядра. Решка не сразу понял, как тихо стало, но скоро уши опять заполонит звон ударов метала о метал. Глаза нашли Воробья - вроде, не ранен, но бровь кровит будь здоров; не стоило его так сильно, наверное, но сделанного не вернешь, а в главном он прав! Лодки плывут, плывут лодки!
- Будем драться! Сволочи еще пожалеют, что тронули нас.
- Да, - отвечает друг, - не опускай забрало.
- Чего?
- Не опускай забрало. На смерть ведь идём, пусть парни видят наши лица.
Вот слово и сказано. И бес бы с тем словом! Лучники каганов дают залп, наемники жмутся за щиты, кто свои, кто чужие, от купола шлема отскакивает стрела. Орет рожок - атака!
И опять крики, команды, девизы, брань. Опять звон и стук, опять боль и напряжение мышц. Пика уже трещит, но продолжает пить кровь: вот кто-то несчастный без доспеха зажимает пах, вот красносултанник получает в лицо, падает, ломая строй своих. Вот справа упал кто-то - парнишка с раненым лицом! - и его убийца, оказавшийся слишком близко, замахивается булавой; свист клинка - и булава выпадает из раненой руки. Решка добивает своим мечом и оглядывается на спасителя - канонир! Он вовсе забыл про них, а они пришли в рукопашную, но дожидаясь приказа.
Бой все больше напоминал вязкое марево, все движения стали вдруг походить на возню утопающих в меду мух. Решка бил, отражал, получал удары, боль становилась острее, усталость выраженнее. Тело боролось, но голова будто засыпала, проваливаясь во что-то нереальное. Лица и образы непроизвольно всплывали перед глазами. Орел... Самым тяжёлым соблазном было выделить в караване место для гроба. Но нет - пусть это место останется еще какой-нибудь вдове, подмастерью, стражнику, да даже собаке - отнимать право на жизнь у еще живых ради уже мертвых нельзя!
Удар чего-то алебардообразного, и половина пики отлетает в сторону. Хорошо, меч уже в руке, обломком древка принимаем удары, клинком отбиваемся, но так не пойдёт.
- Полэкс мне! Живее!
Щиты прикрывают командира - спокойно, умело, как были готовы всю жизнь. Давешний порученец - от того, что он жив, стало как-то теплее - приносит офицерский топор Решки. Молитесь своим богам, подонки! Новый бросок вперёд, и чья-то голова половинится прямо сквозь кожаный шлем.
Решка рвал и рубил топором, колол копьецом, дробил кости молотом. С растрощенной челюстью грохнулся огромный воин в юшмане - настоящий боров. Констанс... Интересно, какой бред он будет плести? Но сегодняшняя бойня более чем оправдана! Деблокирующего удара город бы не дождался, даже если б мог, уж этот герцог сделает все, чтобы убедить Короля - брошенное Советом уже невозможно спасти. Останся Корпус жив, его ждало бы обвинение в провале обороны, а нового командира - виселица.
Удар, удар, укол, и ещё. Да сколько можно бить по шлему! Голова отказывает совсем... Интересно, как бы лорды сговаривались с каганами, взорви таки Решка эти драные подкопы? А, черт бы с ними, случившегося не воротишь...
Взгляд вдруг выхватил Воробья. Мертв, стрела прошила глаз - и прямо в мозг. Быстрая смерть, стоит порадоваться... Строя кое-где уже нет, происходящее скатывается в кошачью драку, но когда Решка последний раз оборачивался на реку, хвостовые лодки уже поравнялись с фортом... И он выгрызет для них все время, что еще сможет!
Рыком заставить отказывающие мускулы подчиниться, рубить еще остервенелее. Вы ответите перед бастардом-наемником, ублюдки, вот именно вы и именно сейчас ответите за все! Гаваней захотели? Жричек невинных? Ну сейчас с вами наемники Бэргпелэ так порезвятся, в евнухи подадитесь! Гарем вам нужен? Вот ваши белолицые мальчики, нравится вам с ними?! Конюшен в храмах? Нет, в них придётся лазареты открывать, если вы, конечно, умеете себя штопать!
Решка дрался, и драка пьянила его, питала погибающее тело. Смерть воняет, да, но у и жизни есть запах, и он стоит того, чтобы иметь нос! И того, чтобы жить стоить, и чтобы драться, и чтобы умереть! Жизнь пахнет бушующей весной, теплой рекой, хорошей битвой... Какое счастье - рубить, колоть и отражать, знать, что каждое вывернутое колено, вспоротое горло, повисшая на ниточке сухожилия кисть, разбитая башка - это чья-то спасенная жизнь! Пусть рукам уже больно от каждой встречи топора с доспехом, пусть легкие горят, а глаза слезятся - он живой. Живой и таким будет! Идти на смерть - не значит не любить жизнь и не хотеть жить. Каждый пропущенный удар, не становящийся смертельным, каждый убитый враг доказывал - он живёт. Он уже стольких пережил!
Вспышка боли, глаза закрвваются на миг, руки инстинктивно ставят блок от второго удара. Пропустил копье у лица... Но нет, нет, глаза не задеты, так, раздробило скулу; везёт! Древком отпихнуть насевшего дикаря, тут же развернуться в удар точеным подтоком и сразу же - топором. Такую мельницу запомните, бестии! Чуть пространства вокруг себя освободил, но своих рядом - никого? Степняки набросились на офицера, как свора собак на медведя. Один остается на копьеце, но их слишком много, а конечности совершенно ватные, сразу несколько дикарей вцепились в древко, рвут его из рук... Какая-то обезьяна повисла на нем, блестит занесённый стилет... Пора тащить из ножен базелард. Под наспинник влез клинок, пробивая кольчугу, впился под лопатку. Глубоко, не жить... Скотина с пропоротой грудью уходит из поля зрения, но Решку валят на землю множество рук. Он стегает по ним кинжалом, пока может, боль тянет его в черную, теплую от крови бездну, он уже не соображает вовсе. Последнее чувство - будто с головы срывают шлем.
10
Окрестности павшего Города еще долго смердели смертью. Гнившей на солнце кровью, гарью пожарищ и погребальных костров. Обобранные трупы ненавистных продажных клинков степняки сгрудили в бревенчатом форте и тоже подожгли. Смог накрыл Гавани и Цитадель с новой ставкой Великого Кагана в ней, и тот приказал разыскать хоть где-нибудь в опустевшем городе розовое масло.
Но, далеко-далеко, был и другой запах. Теплого жилища, свежего хлеба, молока и закваски. Поднимаемых заупокойных чаш. Детских волос, женских благовоний, аптекарских снадобий. Разгоряченной кузни и прохладной мясной лавки. Был запах жизни. И пела маленькая птичка.
