Глава 5.
Они миновали эстакаду на 91-м километре МКАД. Город оставался позади. Впереди была Московская область. Леса, поля, полуразрушенные деревни. И надежда, которую Гера боялся впускать в свое сердце.
Они нашли место через две недели. Заброшенная ферма за 150-м километром, у самой кромки леса. Дом был старый, но крепкий, с печкой, с подвалом, с небольшим участком земли, огороженным покосившимся забором. Рядом был ручей. Идеально.
Гера осмотрел дом. Дерево, не бетон. Уязвимо. Но тихо. Здесь не было орды, не было стрельбы. Только ветер в кронах сосен.
— Ну что, ветеринар, — Лена улыбнулась, впервые за долгое время. — Принимай рабочее место.
Он оглянулся на клетки с животными, на коз, щипающих траву у крыльца, на кур, разбежавшихся по двору. Потом посмотрел на Лену.
— Знаешь, — сказал он, — а ведь они не бесятся.
— Кто?
— Козы. Куры. Им плевать на апокалипсис. Они просто живут. Едят, спят, размножаются. Единственные адекватные существа в этом мире.
Лена засмеялась.
— Ты сравниваешь людей с козами?
— Я сравниваю коз с людьми. Козы лучше.
Она подошла и взяла его за руку. Он не отдернул. Впервые за три года чужое прикосновение не вызвало желания проверить, нет ли у человека температуры.
— Гера, — тихо сказала она. — Ты спас меня не за аккумулятор.
— Знаю.
— И что ты теперь будешь с этим делать?
Он посмотрел на заходящее солнце, пробивающееся сквозь ветви. Серые глаза на миг перестали быть усталыми. В них мелькнуло что-то, похожее на... покой.
— Жить, — ответил он. — Попробую пожить.
В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, в стороне Москвы, ухает тяжелый взрыв. Там продолжалась своя война. Там метро жило своей подземной жизнью, там люди убивали друг друга за аккумуляторы и генераторы. Там был хаос, жестокость и насилие без границ и цензуры.
А здесь, на сто пятидесятом километре, двое людей и несколько животных начинали строить мир. Без героизма, без пафоса. Просто потому, что больше нечего было делать.
Хоть бы хны.
Глава 6.
На дверях старой фермы висела новая табличка, выжженная паяльником на куске фанеры: «Ветеринарная помощь. Люди и скот. Лекарства в обмен на семена, инструмент или информацию. Убедись, что ты здоров, прежде чем войти». И подпись: Гера и Лена.
Внизу кто-то приписал углем: «Спасибо, дядь Гера». Почерк детский.
Гера стоял на крыльце, пил чай с мятой и смотрел, как Лена возится с козами. В загоне радостно блеяли козлята. Куры копошились в пыли. Жизнь, черт возьми, продолжалась.
Он улыбнулся. Сам того не заметив.
***
Рассвет вставал над лесом мутный, сырой. Гера сидел на крыльце, кутаясь в старую армейскую куртку, и смотрел, как туман ползет по земле, цепляется за траву, липнет к забору. Козы уже проснулись и тыкались мордами в калитку, требуя еды. Обычное утро. Таких утр за этот год было больше трехсот.
Он поймал себя на мысли, что считает. Раньше не считал. Раньше ему было плевать — сегодня, завтра, через год. А теперь считает. Потому что появилось что-то, что хотелось измерять.
Из дома вышла Лена, зевая и поправляя спутанные волосы. Протянула ему кружку с горячим травяным чаем.
— Опять не спал?
— Спал.
— Врешь. Я слышала, ты на крыльцо вышел в четыре.
— Козы шумели.
— Козы спят в четыре. Люди не спят.
Он ничего не ответил. Просто взял кружку, грея озябшие пальцы. Лена села рядом, плечом к плечу. Тепло. Живое. Он уже начал привыкать к этому — к тому, что кто-то есть рядом. И это пугало сильнее, чем любая орда бешеных.
— Сегодня пойду в деревню, — сказал он. — К Петровичу. У него корова заболела. Говорят, мастит.
— Далеко?
— Километров семь. К вечеру вернусь.
— Один?
— А с кем? Коз с собой брать?
Лена помолчала. Потом тихо сказала:
— Гера, там... в той стороне, говорят, люди пропадают. Не бешеные. Люди. Банда какая-то шастает. Из-за сто двадцатого километра приходят.
— Слухи.
— Три раза слухи не повторяются.
Он допил чай, поднялся. Посмотрел на неё сверху вниз. Серые глаза всё такие же усталые, но теперь в них появилась какая-то другая усталость. Не та, безнадежная, а та, которая бывает, когда есть что терять.
— Я осторожно. Запрись. Если до завтра не вернусь...
— Не начинай.
— Если до завтра не вернусь, бери коз, курей и уходи на юг. К сто семидесятому километру. Там леса глухие, там тише.
— Я без тебя не уйду.
— Уйдешь. Ты умная.
Она встала, взяла его за руку. Сильно сжала.
— Ты тоже умный. Поэтому вернись.
Он кивнул. Коротко, сухо. Хоть бы хны. Но когда он шел по тропинке к лесу, он чувствовал её взгляд спиной. И этот взгляд грел сильнее, чем чай.
Деревня называлась Старые Пни. Когда-то тут жило человек сто, теперь — от силы два десятка. Выжившие, которые держались вместе, обрабатывали огороды, меняли овощи на патроны у военных, которые изредка проезжали на броневиках по старому шоссе. Гера бывал тут несколько раз — лечил собак, лошадь, даже одного мужика, который поранил ногу пилой.
Петрович встретил его у крайнего дома. Старик, лет шестидесяти, с жилистыми руками и вечно прищуренными глазами.
— Гера! — обрадовался он. — А я уж думал, не дождусь. Пойдем, покажу животину.
Корова стояла в хлеву, тяжело дышала. Вымя распухло, красное, горячее. Гера ощупал, поморщился.
— Запустила ты, Петрович. Тут без антибиотиков не обойтись. А у меня с собой только обезбол.
— Так сделай что-нибудь! — взмолился старик. — Это ж кормилица. Без неё мы зиму не протянем.
— Сделаю. Но плата двойная.
— Чего хочешь?
— Мешок картошки. И информацию.
— Какую?
— Кто на сто двадцатом шалит?
Петрович крякнул, отвел глаза.
— А тебе зачем?
— Затем, что мне моя шкура дорога. Говори.
Старик почесал затылок, понизил голос:
— Люди с той стороны. Из-за Дмитрова. Там, говорят, база какая-то была, военная, разграбленная. Они оттуда оружие тащат. Сильные. Человек двадцать. Приходят, забирают еду, баб. Если кто сдачи дает — убивают. Мы от них в лесу прячемся.
— Кто главный?
— Кличут Седой. Сам молодой еще, но волосы белые с детства. Жестокий, говорят, зверь. Своих не жалеет, чужих и подавно.
— Давно здесь орудуют?
— С месяц. Ты это... Гера... ты поосторожней. Ты ж человек видный. Ветеринар. Лечишь всех. Тебя знают. Если они про тебя прознают, что ты тут один с бабой на ферме...
— Я понял.
Гера достал шприц, ампулы. Сделал корове укол, дал Петровичу порошки.
— Три дня поишь этим, утром и вечером. Если спадет опухоль — выживет. Если нет — режь на мясо, пока не пропало.
— Спасибо, Гера. Спасибо, родной.
— Картошку завтра привезут?
— Привезут, обязательно привезут.
Глава 7.
Обратно Гера шел лесом, а не тропой. Чутье, наработанное тремя годами выживания в городе, вопило: что-то не так. Тишина была какая-то неправильная. Птицы молчали. Даже ветер затих.
Он остановился, прислушался. Где-то слева, метрах в ста, хрустнула ветка. Потом еще. Кто-то шел. Не один.
Гера бесшумно сошел с тропы, залег в кустах. Достал нож. Стрелять нельзя — звук привлечет остальных.
Мимо прошли трое. Все с оружием — два автомата, один обрез. Одеты кто во что, но на лицах одно и то же выражение: сытое, наглое, хищное. У среднего волосы белые-белые, как снег.
— ...говорили, ветеран тут есть, — донеслось до Геры. — Лечит всех подряд. Значит, и лекарства у него есть. Антибиотики, морфий. Нам такое надо.
— Далеко его хата?
— За лесом, у ручья. С ним баба. Говорят, молодая еще.
— Баба тоже в хозяйстве пригодится.
Гера замер. Внутри что-то оборвалось и упало вниз. Лена. Они знают про Лену.
Он лежал в кустах, слушая, как решается его судьба, и впервые за долгое время чувствовал не усталость, а злость. Горячую, липкую, которая поднималась изнутри и застилала глаза.
— Седой, — прошептал он, врезая это имя в память.
Голоса стихли вдали. Гера поднялся. Ноги не слушались. Он заставил себя идти. Быстро, но осторожно. Надо предупредить. Надо успеть.
Он выскочил к ферме, когда солнце уже клонилось к закату. Всё было тихо. Слишком тихо. Козы мычали в загоне — голодные, их не кормили. Куры разбежались по двору. Дверь в дом распахнута настежь.
Гера вбежал внутрь, сжимая ружье.
— Лена!
Тишина. Пусто. Стол перевернут, кружки разбиты, его аптечка разбросана по полу. Лекарства забрали. Все до одной.
В спальне он нашел её. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая руками живот. Между пальцев сочилась кровь.
— Лена... — голос сорвался.
Она подняла на него глаза. Бледная, губы синие.
— Гера... ты... ты жив...
— Кто? Кто это сделал?
— Они... пришли... через час после того, как ты ушел... Я спряталась в подпол... но они нашли... Сказали, что ты им нужен... что ты... лечишь...
— Молчи, молчи.
Он разорвал на ней рубашку. Рана в животе. Ножевая. Грязная. Кишки не задеты, но кровь... крови много. Очень много.
— Лена, слышишь меня? Сейчас будет больно. Я остановлю кровь.
— Гера... — она схватила его за руку. — Гера... не надо... они забрали всё... все лекарства... ты не сможешь...
— Я смогу. У меня есть заначка. В тайнике под полом в хлеву. Я сейчас, я быстро...
Она покачала головой. Слабо, едва заметно.
— Не уходи... не оставляй меня... Гера, мне страшно...
— Я рядом. Я здесь.
Он сидел рядом, держал её за руку, смотрел, как жизнь уходит из неё с каждой секундой. Он ветеринар. Он знал, как это бывает. Знал, что шансов нет. Знал, что даже если бы были лекарства, даже если бы он успел, — рана слишком грязная, слишком глубокая. Но он всё равно ненавидел себя
за то, что ушел. За то, что оставил одну. За то, что лечил чужую корову, когда его человек остался без защиты.
— Гера... — прошептала она. — Ты не плачь.
— Я не плачу.
— Врешь... я чувствую... рука мокрая...
— Это кровь.
— Нет... это ты врешь... ты всегда врешь... хоть бы хны...
Она улыбнулась. Последний раз. И глаза закрылись.
Глава 8.
Он сидел так до утра. Не двигаясь. Не чувствуя ни рук, ни ног, ни времени. Только её холодную ладонь в своей руке.
Утром он зарыл её за фермой, под старой березой. Копал долго, руками, потому что лопата сломалась о корни. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Только пустоту внутри, которая была хуже любой боли.
Козы орали голодные. Куры бродили по двору. Жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. Как будто Лены никогда не было.
Он вернулся в дом. Беспорядок. Разгром. Лекарства пропали. Почти все. Осталось только то, что было в тайнике в хлеву — пара ампул, бинты, йод. На это долго не прожить.
Он сел на крыльцо, там, где они сидели вчера утром. Кружки валялись разбитые. Чай давно выдохся.
В голове было пусто. А потом, сквозь эту пустоту, начало проступать одно слово. Оно стучало в висках, царапало изнутри, требовало выхода.
Седой.
Гера поднялся. Зашел в дом, достал из тайника под половицей помповый ружье, патроны, нож. Посмотрел на себя в осколок зеркала, висевший на стене. Серые глаза. Усталые. Мертвые. Но теперь в них было кое-что еще.
Ярость.
Три дня он готовился. Собрал всё, что осталось из лекарств — не для лечения, для себя. На случай, если его зацепят. Перетащил коз и кур в подпол, оставил им воды и корма на неделю. Если не вернется — выпутаются сами, или сдохнут. Всё равно.
На четвертый день он пошел в Старые Пни.
Петрович увидел его и побледнел.
— Гера... ты чего... на тебе лица нет.
— Где они? — голос хриплый, чужой.
— Кто?
— Седой и его свора. Где их искать?
— Гера, не ходи. Их много. Они тебя убьют.
— Петрович, — Гера достал нож, покрутил в руке. — Я не прошу. Я спрашиваю. Где?
Старик сглотнул. Понял, что перед ним не тот спокойный ветеринар, который лечил коров. Перед ним зверь.
— На старой заправке, за лесом. У них там база. В здании кафе. Гера... послушай... у них заложники. Людей из соседних деревушек собирают, в рабство. Ты один не справишься.
— А мне никто и не нужен.
Он ушел, не обернувшись.
Заправка встретила его тишиной. Два старых бензовоза, пара машин, костер перед входом. У костра сидели трое, грели руки, смеялись. Автоматы висели на плечах расслабленно.
Гера вышел из леса не таясь. Подошел ближе. Трое вскинулись, но, увидев одного человека с ружьем, расслабились.
— Э, мужик, ты откуда? — лениво спросил один. — С оружием шастаешь, нехорошо.
— Седого позовите, — сказал Гера.
— Седого? А по какому вопросу?
— По личному.
Один из охранников хмыкнул, скрылся внутри. Через минуту вышел. За ним — тот самый, с белыми волосами. Молодой, лет двадцати пяти, с холодными глазами и улыбкой, которая не касалась глаз.
— Кто таков? — спросил Седой.
— Ветеринар с фермы. Ты мою бабу убил.
Тишина. Потом охранники заржали.
— Слышь, Седой, к тебе мстить пришли! Один!
Седой не смеялся. Он смотрел на Геру внимательно, изучающе.
— А, тот самый лекарь. Я про тебя слышал. Лекарства у тебя хорошие. Жаль, мало взяли. Еще есть?
— Есть. — Гера не отводил взгляда. — Пришел отдать.
— Отдать? — Седой приподнял бровь. — Интересно. И что же ты хочешь взамен?
— Чтобы ты вышел ко мне. Один на один. Без оружия.
Охранники снова заржали. Но Седой поднял руку, и они заткнулись.
— Ты смелый парень, — сказал он. — Или дурак. За бабу решил подохнуть? Любовь, что ли?
— Не твое дело.
— А если я не выйду? Если я просто прикажу тебя пристрелить?
— Тогда ты никогда не узнаешь, где я спрятал остальное. Антибиотики. Морфий. Инсулин. У тебя есть больные? Есть. Я знаю. Тебе это нужно.
Седой задумался. Потом усмехнулся.
— Интересный ты человек. Ладно. Выйду.
Он скинул автомат, отдал одному из своих. Вышел в круг, освещенный костром.
— Ну, давай, лекарь. Удиви меня.
Гера положил ружье на землю. Достал нож.
— У тебя оружие, — заметил Седой.
— У тебя тоже. — Гера кивнул на нож у пояса Седоя.
— Справедливо.
Седой вытащил нож. Кривой, охотничий. Встал в стойку. Опытный. Гера понял это сразу. Тот умел драться.
Они сходились медленно. Охранники подбадривали своего главаря криками. Гера не слышал их. В ушах шумела кровь. Он видел только белые волосы и холодные глаза.
Первый удар Седой нанес быстро, профессионально. Гера едва уклонился, лезвие полоснуло по куртке. Второй удар пришелся в блок — Гера встретил нож своим, сталь лязгнула. Седой надавил, используя вес, Гера пошатнулся.
— Слабоват ты, лекарь, — прошипел Седой. — Коз лечить — не людей резать.
— А ты много людей резал? — выдохнул Гера.
— Достаточно.
Седой рванулся, попытался сделать подсечку. Гера не стал уклоняться — упал, увлекая противника за собой. Они покатились по земле. Ножи мелькали в свете костра. Гера чувствовал, как лезвие входит ему в бок, но боли не было. Была только ярость.
Он ударил. Вслепую, наугад. Попал. Нож вошел Седою под ребра. Тот захрипел, обмяк. Гера ударил еще раз. И еще. Пока белые волосы не стали красными.
Охранники опешили. Секунду они стояли, не веря своим глазам. А потом бросились к оружию.
Гера поднялся. Весь в крови. Своей и чужой. В боку горело огнем. Он подобрал ружье.
— Кто следующий? — спросил он.
Тишина. Они смотрели на него и не решались подойти. Один сумасшедший, который только что зарезал их главаря голыми руками. Это было за гранью их понимания.
