— Валите, — сказал Гера. — Пока я не передумал.
Они попятились. А потом побежали. В лес, к машинам, куда глаза глядят.
Гера постоял минуту, глядя на труп Седоя. Потом развернулся и пошел обратно. В лес, к ферме, к березе, под которой лежала Лена.
Глава 9.
Он шел долго. Падал, поднимался, снова падал. Бок горел огнем, кровь текла, но он не останавливался. В голове было пусто, и только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я сделал это. Я сделал это для тебя».
На ферму он выполз уже ночью. В хлеву, в тайнике, были бинты, йод и последняя ампула антибиотика. Он кое-как перевязал себя, вколол лекарство. Лег на сено рядом с козами.
Они тыкались в него мордами, теплыми, живыми. Мычали тихо, будто спрашивали: «Где Лена?».
Гера закрыл глаза. Впервые за много лет он плакал. Не скупо, не сдержанно, а в голос, навзрыд, уткнувшись лицом в сено, чтобы никто не слышал.
— Лена... — шептал он. — Леночка...
Прошло три месяца.
Гера выжил. Рана затянулась, оставив уродливый шрам. Козы давали молоко, куры несли яйца, в теплице зрели помидоры. Жизнь продолжалась.
Он сидел на крыльце, смотрел на закат. Рядом стояла пустая кружка. Он больше не пил чай по утрам. Не с кем.
В деревне Старые Пни его теперь считали героем. Седого больше нет, банда разбежалась, люди вздохнули свободно. Приходили, благодарили, несли еду, звали жить к ним. Гера отказывался.
К нему приходили лечиться. Со всей округи. И люди, и звери. Он принимал всех. Брал плату — семена, инструменты, патроны. Жил дальше.
Но по ночам он выходил на крыльцо и смотрел на березу. Там, где лежала Лена, он посадил цветы. Дикие, лесные. Они прижились и цвели всё лето.
— Я не умею говорить красиво, — шептал он в темноту. — Ты это знаешь. Но я... я теперь живу. По-настоящему. Ты меня научила. Спасибо тебе.
Ветер шелестел листвой, будто отвечал.
Гера поднимался и шел в дом. Кормить коз, доить, убирать. Жизнь продолжалась. И в этой жизни была память. И была надежда.
Надежда на то, что однажды утром он проснется и не будет чувствовать эту пустоту внутри. Или будет, но научится с ней жить.
Хоть бы хны.
Но уже не совсем.
***
Осень в тот год пришла рано. В конце августа уже желтели листья, по ночам землю сковывал холод, а по утрам трава хрустела под ногами, будто стеклянная. Гера сидел на крыльце, закутавшись в тулуп, который выменял у Петровича на две банки тушенки и курс лечения от радикулита. В руках дымилась кружка — не чай, просто горячая вода с листом смородины. Заварка кончилась еще месяц назад.
Козы жались к стене хлева, грели друг друга. Куры попрятались в сарае. Только петух, дурак, орал каждое утро, будто назло всему этому миру, которому давно было плевать на рассветы.
Гера смотрел на березу. Цветы под ней давно отцвели, засохли, превратились в серую труху. Он не сажал новые. Не потому, что забыл или разлюбил. Просто понял: память не в цветах. Память в том, как ты просыпаешься утром и первым делом поворачиваешь голову налево, где раньше лежала она. И никого там нет.
Он привык. Человек ко всему привыкает. Даже к пустоте.
Из леса вышел человек. Гера заметил его сразу — тренированный глаз выхватывал движение за полкилометра. Человек шел шатко, спотыкался, падал, поднимался и снова шел. Не псих — психи так не ходят, у них другое движение, дерганое, нечеловеческое. Этот просто вымотан до предела.
Гера снял с плеча ружье, но не вскидывал. Ждал.
Человек доковылял до калитки, схватился за нее руками и повис. Лет сорок, худой, обросший, в грязной одежде. Глаза дикие, но не бешеные. Обычные человеческие глаза, в которых плещется отчаяние.
— Помогите... — прохрипел он. — Там... там люди... им плохо...
Гера не двинулся с места.
— Кто такие? Где?
— Мы из-за Дмитрова... нас бандиты... мы убежали... дети есть... раненые... помогите, ради бога...
— Далеко?
— Километра три... у старой часовни...
Гера смотрел на него минуту, другую. Потом поднялся, убрал ружье.
— Впустить не могу. Сам понимаешь. Если заражены — я тут же пристрелю. Если нет — помогу. Сиди здесь, жди.
Он зашел в дом, собрал сумку. Бинты, йод, антибиотики (осталось совсем чуть-чуть), обезболивающее. Подумал и взял топор. На всякий случай.
Человек так и сидел у калитки, тяжело дыша. Гера вышел, запер дверь, свистнул — козы откликнулись из хлева, успокаиваясь. Он знал, что они без него не пропадут. На три дня воды и еды хватит.
— Пошли, — бросил он. — Показывай дорогу.
Старая часовня стояла на опушке, вся покосившаяся, с проваленной крышей. Раньше тут, говорят, был монастырь, но еще до всего этого его забросили. Теперь сюда прятались те, кому некуда было идти.
Их было семеро. Двое мужчин, три женщины и двое детей. Девочка лет пяти и мальчик лет десяти. Все сидели внутри на кучах прелой соломы, жались друг к другу. У одного мужика рука была перетянута жгутом выше локтя — рваная рана, видно, собака покусала или человек. У женщины — глубокая рана на ноге, грязная, запущенная. Дети целы, только перепуганы до смерти.
Гера осмотрел мужика первым. Снял жгут — кровь не хлынула, значит, сосуды не задеты, повезло. Обработал рану, зашил, вколол антибиотик.
— Как звать? — спросил, не отрываясь от дела.
— Коля, — мужик морщился от боли, но терпел.
— Коля, ты везучий. Еще бы полдня с жгутом — и без руки бы остался. А то и без жизни.
— Спасибо, доктор.
— Я не доктор. Я ветеринар.
Подошел к женщине. Осмотрел ногу, покачал головой.
— Плохо. Грязно. Заражение уже пошло. Чистить надо, резать. Здесь я этого не сделаю.
— Сделай, — прошептала женщина. — Я все стерплю.
— Не в терпении дело. Инструментов нет, света нет. Заражение в кость ушло. Если резать здесь — умрешь от болевого шока или заражения крови. Надо на ферму. Там смогу.
Женщина заплакала. Дети заплакали следом.
— Тише, — сказал Гера устало. — Не на тот свет зову. Выживешь, если дойдешь.
Он поднялся, посмотрел на остальных. Обычные люди. Не бандиты, не мародеры. Беженцы. Таких он видел сотни в первые месяцы, пока не ушел из Москвы. Они бежали оттуда, где становилось слишком опасно, туда, где, казалось, тише. Только тихо теперь нигде не было.
— Как вы сюда попали?
Старший мужик, тот, что привел Геру, заговорил:
— Мы из поселка за Дмитровом. Там люди жили, община. А неделю назад пришли эти... с автоматами. Сказали, что теперь это их земля. Кто работать согласен — тех оставили. Кто нет — тех... ну, тех нет. Мы ночью ушли. Лесами, полями. Думали, тут спрячемся.
— А те, кто согласился?
Мужик отвел глаза.
— Рабы теперь. Будут на них пахать, пока не сдохнут.
Гера молчал долго. Потом спросил:
— Много их?
— Человек двадцать. С оружием. Главарь у них — Седой. Слышал про такого?
Гера замер. Внутри похолодело. Потом жаром ударило в голову.
— Седой? Белые волосы? Молодой?
— Ты знаешь его?
— Знал. — Гера отвернулся, чтобы не видели его глаз. — Он мертв.
Тишина. Потом шум, переглядывания.
— Как мертв? Кто убил?
— Я.
Семеро беженцев смотрели на него с ужасом и надеждой одновременно.
— Значит, они без главаря теперь, — медленно проговорил мужик. — Может...
— Нет. — Гера отрезал жестко. — Я не армия. Я один. И мне своих животных кормить надо. Помогу вам здесь, чем смогу, а дальше сами.
Женщина с раненой ногой снова заплакала.
— Куда ж мы сами? Дети... зима скоро...
— Не мои проблемы.
Он сказал это и сам почувствовал, как внутри что-то противно сжалось. Лена бы так не сказала. Лена бы уже придумала, как всех разместить, накормить, обогреть. Лена умела жалеть. А он умел только выживать.
На ферму они вернулись затемно. Гера нес на руках женщину — Коля тащил мальчика, остальные плелись сзади. Восемь человек, считая детей. В его доме, где он привык к одиночеству, где каждый угол был пропитан тишиной и порядком.
Он уложил женщину в комнате, где раньше спала Лена. Сам долго не мог зайти туда. Потом пересилил себя, зашел, сделал операцию при свете керосиновой лампы. Резал, чистил, зашивал. Женщина орала, но терпела. Детей увели в другую комнату, чтобы не видели.
К утру она уснула. Гера вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Рядом пристроился Коля.
— Ты не такой уж злой, как хочешь казаться, — сказал он.
— Я не хочу казаться. Я просто есть.
— А чего один?
— Ничего.
— Баба была?
— Была.
— Где теперь?
— Там. — Гера кивнул в сторону березы.
Коля замолчал. Долго сидели молча.
— Моя тоже там, — сказал наконец Коля. — В первую неделю. Я с работы пришел, а она... сосед уже бешеный был. Не успел. С тех пор один.
— Сочувствую.
— Сам себе сочувствую. А ей уже все равно.
Они сидели до рассвета, грели руки о кружки с горячей водой и молчали. Иногда молчание лучше всяких слов.
Месяц пролетел незаметно. Беженцы обжились. Коля оказался плотником — починил крышу в хлеву, заделал щели в доме. Женщина, которую звали Тамара, пошла на поправку, начала помогать по хозяйству. Дети — девчонка Катя и мальчишка Пашка — привязались к Гере, сначала боялись, потом привыкли. Катя все время крутилась возле коз, пыталась их доить, но у нее не получалось, и она злилась. Пашка помогал таскать воду из ручья, молчаливый, серьезный не по годам.
Остальные двое мужиков и две женщины ушли через неделю — на юг, к сто семидесятому километру, искать тихое место. Гера дал им еды на дорогу и попрощался без сожаления.
А эти остались. Сначала Гера думал, что они уйдут, как только Тамара встанет на ноги. Но они не уходили. И он не гнал. Не потому, что не мог. Просто... привык. К голосам в доме, к топоту детских ног, к тому, что утром на кухне кто-то уже разжигает печку и ставит чайник.
Лена бы обрадовалась.
Он поймал себя на этой мысли и испугался. Не потому, что предавал память. А потому, что впускал в себя новую боль. Потому что эти люди могли умереть. Их могли убить. И тогда он снова останется один. А второй раз он этого не выдержит.
— Ты чего такой хмурый? — спросила Тамара, когда он вернулся с улицы, натаскав дров.
— Нормальный.
— Не ври. Я мать, я вранье за версту чую. С детьми так же. Они говорят «нормально», а у самих глаза мокрые.
— Не мокрые у меня.
— А я и не про глаза.
Она хромала по кухне, мешала похлебку в котелке. Сильная баба. Ногу спасла, теперь ходит с палкой, но не жалуется.
— Гера, ты нас не гони, ладно? Мы работу всю делаем, не обуза. А зимой одной тут каково? Волки придут — что делать будешь? С ружьем против стаи не выстоишь. А нас трое мужиков считай, если Коля и ты.
— Я не мужик. Я ветеринар.
— Для волков разница невелика. Стрелять умеешь — уже мужик.
Он усмехнулся краешком губ. Первый раз за долгое время.
— Ладно. Живите. До весны.
— А там посмотрим?
Она улыбнулась. Хорошая улыбка, теплая. Гера отвернулся, чтобы не видеть.
В конце октября ударили морозы. Река стала, земля промерзла насквозь. Коз перевели в дом, в ту самую комнату, где раньше была теплица — там теплее. Куры оккупировали кухню, сидели на жердочках, смотрели на людей круглыми глазами.
В доме пахло животными, похлебкой и дымом. Гера привык к этому запаху. Даже находил в нем что-то уютное.
Катя подошла к нему вечером, когда он чинил сбрую. Встала рядом, теребя подол платья, которое Тамара сшила из старой занавески.
— Дядь Гера, а где твоя Лена?
Коля поперхнулся чаем, закашлялся. Тамара замерла у печки. В комнате стало тихо.
Гера поднял глаза на девочку. Маленькая, худенькая, с серьезными глазами. Ждет ответа.
— Там, — сказал он тихо. — Под березой.
— Она умерла?
— Умерла.
— А почему?
— Плохие люди пришли.
— Ты их убил?
Гера помолчал. Потом кивнул.
— Убил.
Катя подошла ближе, положила ладошку ему на колено.
— Мою маму тоже убили. А папу не знаю. Он ушел и не вернулся. Я теперь с тетей Томой живу.
— Я знаю.
— А можно я иногда к тебе буду приходить? Просто так? Ты не будешь меня гнать?
Гера смотрел на эту маленькую ладошку на своей коленке. Тонкие пальцы, грязные ногти. Ребенок. Которому некуда идти, кроме как к нему, угрюмому ветеринару с пустыми глазами.
— Приходи, — сказал он хрипло.
Катя улыбнулась и убежала играть с козлятами.
В комнате долго молчали. Потом Тамара всхлипнула, уткнулась в тряпку.
— Ты чего? — спросил Коля.
— Да так... дети... они же чистое всё... а мы...
— Не реви. Рано реветь.
Гера сидел неподвижно. В груди что-то шевелилось, щипало, мешало дышать. Он не знал, как это называется. Надежда? Боль? Жизнь?
Наверное, всё вместе.
В ноябре пришли волки.
Гера проснулся от дикого визга коз. Вскочил, схватил ружье. В коридоре уже стоял Коля с топором, Тамара сжимала кочергу.
— Сколько? — спросил Гера.
— Не знаю. Много. Воют.
Он выглянул в окно. Лунная ночь, снег блестит. У хлева, где раньше жили козы, метались серые тени. Волки. Штук десять, не меньше. Они поняли, что в доме тепло и пахнет едой, пришли на запах.
Выстрел. Один волк взвизгнул, закрутился на месте. Остальные отпрянули, но не ушли. Замерли, глядя на дом горящими глазами.
— Патронов мало, — сказал Гера. — На всех не хватит.
— Что делать?
— Ждать. Они до утра не уйдут. А утром...
— А утром что?
— Утром посмотрим.
Они просидели до рассвета, сменяя друг друга у окна. Дети спали за печкой, прижавшись друг к другу, не зная об опасности.
На рассвете Гера вышел на крыльцо. Волки лежали у хлева, усталые, голодные. Вожак поднял голову, зарычал.
— Уходите, — сказал Гера тихо. — Здесь вам нечего жрать.
Вожак не уходил.
Гера поднял ружье. Выстрелил в воздух. Волки вскочили, но не убежали. Стояли, смотрели.
— Упрямые твари, — Коля вышел следом. — Чего делать будем?
— Стрелять. По одному.
Он убил троих, пока стая не поняла, что этот человек не шутит. Остальные ушли в лес, унося с собой раненых.
— Придут снова, — сказал Гера. — Волки злопамятные.
— И что?
— Будем готовиться. Забор укрепить, капканы поставить.
— Ты умеешь?
— Научусь.
Они стояли на крыльце, глядя на окровавленный снег. Из дома вышла Катя, заспанная, с козленком на руках.
— Дядь Гера, а почему стреляли?
— Волки приходили.
— Убили?
— Убили.
— А зачем?
— Чтобы они нас не убили.
Она подумала, кивнула.
— Правильно. Ты их защищал. Нас всех.
Гера посмотрел на неё. Маленькая, серьезная. Сказала так просто, будто это само собой разумеется.
— Иди в дом, холодно.
— А ты?
— Я скоро.
Она ушла. Гера постоял еще минуту, глядя на лес, где скрылись волки. Потом повернулся и зашел в дом. Там было тепло. Там были люди, которые ждали его. Там была жизнь.
Декабрь выдался снежным. Морозы стояли такие, что деревья трещали. Гера почти не выходил из дома — только за дровами да проведать замерзший огород под снегом.
Они жили впятером: Гера, Коля, Тамара, Катя и Пашка. Иногда казалось, что так было всегда. Гера ловил себя на том, что улыбается, когда Катя рассказывает свои детские истории, или когда Пашка молча приносит ему инструмент, не дожидаясь просьбы. Коля оказался отличным мужиком — работящим, не жадным, с золотыми руками. Тамара взяла на себя хозяйство, готовку, детей. Гера лечил, чинил, думал о том, как пережить зиму.
