— Кира, вы бесите меня так, будто специально родились, чтобы сводить с ума.
Эта фраза врезается в меня, как удар ножом между рёбер. Я стою в переговорной его компании и пытаюсь дышать ровно. Между нами стол из чёрного стекла, холодный и безразличный, как его взгляд. И пропасть. Пропасть взаимной ненависти, которая разверзлась за какие-то пятнадцать минут.
Я приехала сюда с презентацией. Полгода работы. Сотни бессонных ночей. Моё агентство "Импульс" задохнётся без этого контракта через три месяца максимум. Я знаю цифры. Знаю, что на карту поставлено всё.
А он смотрит на меня так, будто я — таракан, заползший в его идеально чистую кухню.
Макар Вересов. Тридцать четыре года. Один из самых влиятельных бизнесменов города. Владелец инвестиционного фонда "Вектор". Безупречен в своём костюме от Армани, который, наверное, стоит как три моих зарплаты. Тёмные волосы с благородной проседью на висках. Глаза почти чёрные, в которых нет ничего. Совсем ничего. Пустота. Или презрение настолько глубокое, что я чувствую его кожей.
Ненавижу его. Всем своим существом. С той самой секунды, когда он открыл рот.
— Наивно, — бросает он, листая мою презентацию левой рукой.
Почему я замечаю, что он левша? Какая разница? Мозг цепляется за детали, лишь бы не взорваться от ярости.
— Вы действительно думаете, что эти цифры кого-то впечатлят?
Мои щёки горят. Я сжимаю кулаки под столом так сильно, что ногти впиваются в ладони. Больно. Хорошо. Боль отрезвляет.
— Эти цифры основаны на реальной аналитике рынка, господин Вересов. Если бы вы удосужились посмотреть на страницу...
— Я смотрел, — перебивает он, откидываясь в кожаном кресле.
Движение небрежное. Властное. Он даже не пытается изобразить интерес. Три минуты. Этого хватило, чтобы понять: он играет в лиге, которая мне не по зубам.
В голове всё заволокло дымом — так сильно мысли кипят от возмущения.
— Простите? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё кипит.
— Вы меня прекрасно расслышали, Кира Даниловна, — он произносит моё имя медленно, смакуя каждый слог. — Ваше агентство — это милая игра в бизнес. Вы делаете неплохие презентации для локальных клиентов. Но то, что вы предлагаете мне? — он усмехается. — Это уровень студенческого проекта.
Я резко встаю. Стул скрипит по полу. Звук режет уши.
— Знаете что, господин Вересов? — слова вылетают сами. — Идите к чёрту.
Он даже бровью не ведёт. Достаёт телефон из внутреннего кармана пиджака. Набирает номер, не отводя от взгляда. Смотрит прямо на меня, пока кто-то берёт трубку на том конце.
— Да, — говорит он спокойно. — Та самая Ростовцева... Нет, не стоит связываться... Слишком самоуверенна... Да, я предупредил.
Мир останавливается.
Это был звонок моему потенциальному инвестору. Тому самому Григорию Львовичу, с которым у меня встреча завтра. Я полгода выходила на него. Полгода.
Макар кладёт трубку на стол. Медленно. Демонстративно.
— Это война, — шепчу я, собирая документы трясущимися руками.
Пальцы не слушаются. Презентация падает, страницы разлетаются по полу. Я наклоняюсь, чтобы подобрать. Вижу свои руки — они дрожат. Ненавижу эту дрожь. Ненавижу его за то, что он видит мою слабость.
— Нет, Кира Даниловна, — он произносит моё имя так, будто пробует на вкус что-то горькое. — Это просто предупреждение.
Я выпрямляюсь. Смотрю ему в глаза. Он встаёт. Высокий. Метр восемьдесят восемь, если верить досье, которое я читала перед встречей. Сейчас кажется, что все два метра. Подходит ближе. Обходит стол.
Я не отступаю. Не дам ему этого удовольствия.
— Война начнётся, если вы достаточно глупы, чтобы попытаться снова, — говорит он тихо.
Его голос низкий. Бархатный. Опасный. Он стоит слишком близко. Я чувствую запах его одеколона — что-то дорогое, древесное, с нотками кедра. Ненавижу, что замечаю это.
— Вы ошибаетесь, — выдавливаю я из себя.
— Нет, — он качает головой. — Это вы ошибаетесь. Каждый раз, когда думаете, что можете играть со взрослыми.
— Я не играю.
— Тогда что вы делаете в моём офисе с этой... — он указывает на папку в моих руках, — презентацией для школьников?
— Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, которое принесёт вашему бизнесу...
— Ничего, — обрывает он. — Оно не принесёт мне ничего, кроме головной боли. Вы знаете, сколько таких как вы приходят сюда каждую неделю? — Он делает паузу. — Семь. В среднем семь человек, которые думают, что я инвестирую в их бизнес-фантазии.
— Это не фантазия.
— Это именно фантазия. Красиво упакованная, с правильными словами, но всё равно фантазия.
Мой мозг кипит. В голове всё дымится от ярости.
— У меня реальные клиенты. Реальные контракты.
— Мелкие, — уточняет он. — Настолько мелкие, что они не стоят моего внимания.
— Тогда зачем вы вообще согласились на встречу?
Он усмехается. Уголок губ приподнимается. Его улыбка становится хищной.
— Любопытство. Хотел посмотреть на женщину, которая осмелилась написать мне семнадцать писем.
Семнадцать. Он считал.
— И что вы увидели?
— То, что и ожидал, — он пожимает плечами. — Амбиций больше, чем возможностей. Упрямство вместо стратегии. И полное отсутствие понимания реального рынка.
— Вы...
— Я что? — он делает шаг ближе.
Я не отступаю. Стою на месте, хотя каждая клеточка моего тела кричит: беги. Но я не бегу. Никогда не убегала.
— Вы высокомерный придурок, который думает, что может оценить чужую работу за три минуты. А ещё вы, наверное, считаете, что ваше мнение — это дар божий для человечества. Ваш взгляд, полный презрения, просто подчёркивает, насколько вы гениальны. Особенно когда он сопровождается этой ухмылкой, от которой хочется разбить что-нибудь о вашу идеально выбритую физиономию.
Его глаза сужаются. Первая эмоция, которую я вижу. Что-то вспыхивает в этих тёмных зрачках. Гнев? Интерес? Не могу понять точно.
— Мне не нужно больше трёх минут, чтобы увидеть очевидное.
— Очевидное?
— Вы не готовы. Ваше агентство не готово. Эта сделка похоронит вас быстрее, чем вы успеете сказать "банкротство".
— Это не ваше дело.
— Вы пришли просить у меня деньги, — напоминает он. — Это как раз моё дело.
— Я не прошу. Я предлагаю.
— Вы просите, — повторяет он жёстко. — И мой ответ — нет.
Пауза. Тишина давит на уши, густая и липкая, как смола. Где-то за окном гудит машина — сигнал рвётся, будто кто-то нажимает на клаксон в припадке бессильной злобы. А в коридоре — шаги: медленные, нарочито неторопливые, словно кто-то специально тянет время, зная, что здесь, в этой проклятой переговорной, мир остановился. И воздух пропитан нетерпением — ещё секунда, и всё взорвётся.
— Хорошо, — говорю я, наконец.
Разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг даётся с усилием. Ноги ватные. В горле ком. Но я иду. Не бегу. Иду.
— Кира, — его голос останавливает меня у самой двери.
Я оборачиваюсь. Он стоит у окна, спиной ко мне. Широкие плечи. Идеальная осанка.
— Что?
— В следующий раз не тратьте время на людей, которые вам не по зубам.
— А вы в следующий раз не тратьте время на то, чтобы унижать людей, которые пришли с честным предложением. И конечно, ваше величество, я тут исключительно только для того, чтобы слушать ваши гениальные изречения и восхищаться, как ловко вы умеете втаптывать в грязь чужие идеи. Знаете, если бы ваш сарказм и высокомерие могли преобразовываться в энергию, весь этот офис уже давно бы сгорел к чертям — и, честно говоря, никто бы даже не заметил этой потери.
Он оборачивается. Смотрит на меня и в его взгляде что-то меняется. Что-то, что я не могу прочитать.
— Удачи, — бросает он.
Звучит как насмешка.
Я выхожу и закрываю дверь. Тихо. Хотя хочется хлопнуть так, чтобы задрожали стёкла.
Этот мужчина задел меня. Не просто разозлил — задел. Под кожу въелся.
Ненавижу его. Буду ненавидеть вечно. И докажу, что он ошибся.
Коридор длинный. Белые стены. Серый ковёр. Всё стерильное. Холодное. Как он.
Иду к лифту. Нажимаю кнопку. Жду. Секунды тянутся как часы.
Лифт приезжает. Захожу внутрь. Двери закрываются.
И только тогда, когда я остаюсь одна, позволяю себе выдохнуть.
В лифте смотрю на своё отражение в зеркальной стене. Бледное лицо. Сжатые губы. Глаза полные ярости — от ярости, от унижения, от чего-то ещё, чего я не хочу признавать.
Сегодняшний день идеально подходит, чтобы выглядеть как героиня трагического фарса — бледная, с дрожащими руками и взглядом человека, который только что понял, что его самоуважение лежит размазанным по полу переговорной.
А ещё лучше — запечатлеть этот образ на память: вот она, живая иллюстрация к статье "Как превратиться в тень самого себя за один разговор с мудаком в дорогом костюме".
Двадцать восемь этажей вниз. Двадцать восемь этажей, чтобы прийти в себя. Но не хватит и ста.
Даже если я спущусь пешком до самого ада, этого всё равно не хватит, чтобы смыть с себя весь этот вязкий осадок его презрения, которое прилипло сильнее любой грязи.
Двадцать восемь этажей, чтобы осознать, что моё терпение, оказывается, не бездонное — кто бы мог подумать, что у него есть дно, и оно вот-вот прорвётся, заливая всё вокруг кислотой ненависти.
А ещё эти этажи отлично подходят для того, чтобы мысленно составить список вещей, которые я хотел бы сказать ему в лицо — но, увы, мой словарный запас ругательств ограничен, а его тупость, кажется, нет.
Интересно, если я выпрыгну из лифта на половине пути, успею ли я приземлиться раньше, чем моя вера в человечество окончательно разобьётся о его наглую физиономию?
И, конечно, лучший способ провести эти двадцать восемь этажей — представить, как он, наконец, получает по заслугам, а я стою рядом и аплодирую стоя, медленно, с садистской улыбкой. Вот это было бы настоящее шоу.
Я достаю телефон. Восемь пропущенных. Дарья звонила три раза. Ещё два — офис. Остальные — неважно.
Набираю Дарью. Она берёт на первом же гудке.
— Ну?! — её голос полон надежды. — Как прошло?
— Провалилось, — говорю я коротко.
— Что? Кира, как провалилось? Ты же готовилась...
— Дашь, не сейчас, ладно? Приеду, расскажу.
— Он отказал?
— Он не просто отказал. Он... — мой голос срывается. Я останавливаюсь. Вдыхаю. Медленно. — Он позвонил Григорию Львовичу. При мне. И посоветовал ему не связываться со мной.
Тишина на том конце. Долгая. Потом:
— Он не мог.
— Мог. И сделал.
— Сука, — шипит Дарья. — Какой же он сволочной...
— Ну, разумеется.
— Кир, я... Господи. Что теперь?
— Не знаю, — признаюсь я честно. — Не знаю, Даша.
Лифт останавливается на пятнадцатом этаже. Заходит женщина лет сорока в строгом костюме. Смотрит на меня, улыбается вежливо. Я киваю. Отворачиваюсь к зеркалу.
— Приезжай ко мне, — говорит Дарья. — Игорь с детьми у родителей. Посидим, вина откроем.
— Не могу. Мне надо в офис. Разбор полётов.
— Кира...
— Всё нормально. Правда. Просто... дай мне время переварить.
— Хорошо. Но если что — звони. В любое время.
— Знаю. Спасибо.
Я кладу трубку. Женщина с пятнадцатого уже вышла и я снова одна.
Господи, что я буду говорить команде? Они верили. Верили, что я вытащу это. Что мы получим контракт, который спасёт агентство. А я... Теперь мне предстоит выглядеть как герою, который не просто проиграл битву, а ещё и умудрился потерять последний патрон, когда все уже подняли белый флаг.
"Ребята, у меня отличные новости — мы получили бесценный опыт!" Особенно бесценный, потому что теперь у нас нет ни денег, ни клиентов.
Как же здорово, что я так мастерски умею вдохновлять свою команду на подвиги, а потом возвращаться с пустыми руками и рассказывать, как у нас всё почти получилось, но злые силы во вселенной решили иначе. Может, ещё добавить, что это всё из-за петли ретроградности меркурия?
А главное — как красиво звучит фраза "мы сделали всё, что могли", когда на самом деле я просто не смогла впихнуть наш проект в его зажравшуюся, переоценённую, наполненную гордыней голову. Но это, конечно, не моя вина — это рынок такой и моё эго размером с Эверест.
И теперь мне предстоит смотреть в глаза людям, которые работали ночами, верили в успех, а получат вместо бонуса мою виноватую улыбку и "давайте попробуем в следующий раз". Может, ещё раздать им по прянику с чаем? Или сразу предложить написать заявление по собственному?
А самое смешное, что я всё ещё пытаюсь придумать, как сказать им, что "мы почти выиграли", хотя на самом деле мы проиграли так жестоко, что даже соперники уже пожалели нас — а это, согласитесь, настоящий знак неминуемого конца.
Я провалилась.
Нет. Не я провалилась. Этот высокомерный мудак даже не дал мне шанса.
Три минуты. Он смотрел всего три гребаные минуты.
Кто он такой, чтобы решать всё за одну встречу? Кто дал ему это право...
Но ведь я сама и дала ему эту власть, когда пришла просить. Когда написала семнадцать писем. Когда унизилась до этой встречи.
Нет, стоп. Я не унижалась. Я предлагала сделку. Нормальную, взаимовыгодную сделку.
А он... он растоптал её. Растоптал меня.
Ненавижу его.
Лифт открывается на первом этаже. Я выхожу. Холл огромный, гранитный пол, высоченные потолки. Всё кричит: здесь деньги, здесь власть, здесь люди, которые решают судьбы таких как мы.
Иду к выходу. Охранник прощается, улыбаясь. Благодарю кивком.
На улице жара. Август. Город задыхается от духоты. Солнце бьёт в глаза. Достаю очки. Надеваю. Мир становится темнее.
Машина на парковке. Белый Ауди Q5. Моя гордость. Купила два года назад, когда агентство пошло в гору. Думала, это только начало. Думала, дальше будет лучше.
А получилось хуже.
Сажусь за руль. Включаю кондиционер на полную. Холодный воздух бьёт в лицо. Закрываю глаза.
Телефон снова звонит. Смотрю на экран. Офис. Марина, мой менеджер проектов.
— Кира, ну как? — её голос звенит от нетерпения.
— Плохо.
— Насколько плохо?
— Настолько, что нам нужно собрать совещание. Сегодня. В шесть.
— О господи. Он отказал?
— Он даже не стал слушать до конца.
— Но...
— Марин, не сейчас. В шесть. Соберёшь всех?
— Конечно. Кир, я...
— Знаю. До встречи.
Бросаю трубку. Звук такой окончательный, будто это не разговор закончился, а кто-то только что хлопнул крышкой гроба. Сижу в машине. Двигатель молчит, руки всё ещё трясутся, а пальцы помнят, как сжимали ручку, пытаясь удержать хоть что-то: гордость, контракт, остатки самоуважения.
Смотрю на небоскрёб. Двадцать восемь этажей. Двадцать восемь уровней ада, где на самом верху, в своём стеклянном тронном зале, его величество Макар Вересов поправляет галстук и продолжает день — потому что для него это просто день. Не апокалипсис. Не конец света. Не момент, когда кому-то вырывают сердце и бросают под ноги со словами "не подходит, эти цифры не впечатляют".
Он проводит встречи. Наверное, уже смеётся с кем-то над очередной презентацией, размахивает ручкой, как король, подписывающий смертный приговор, и даже не моргает, когда кто-то там, внизу, начинает собирать осколки своей карьеры.
Он ломает чужие мечты — не специально, нет, просто это такой бонус к его утреннему кофе: "Сегодня я разрушил жизнь одного человека, а после обеда, возможно, ещё двоих". И ему плевать. Ему плевать так же естественно, как дышать. Потому что он знает: завтра придут новые мечтатели. Новые наивные дурачки, которые будут верить, что их работа чего-то стоит. А он? Он просто продолжит сидеть там, наверху, и смотреть на нас вниз — как на муравьёв, которые слишком громко кричат, когда их давят.
