Год спустя. Точка невозврата
Деньги заканчиваются не внезапно, как это показывают в кино — с драматичным пинком карты терминалом у кассы супермаркета и звоном разбитого стекла. Они тают медленно, по капле, как весенний ледник в грязной бензиновой луже. Стипендия давно улетучилась на оплату просроченных счетов за интернет, без которого невозможно было скачивать лекции, а небольшие переводы от матери уходят на дешевую еду быстрого приготовления, растворимый кофе и сигареты с фильтром, пахнущие горелой бумагой.
Хозяйка квартиры — уставшая женщина неопределенного возраста с пережженной химзавивкой и вечно поджатыми в тонкую бескровную нить губами — просит освободить жилье без всякого драматизма. Она просто подсовывает ему уведомление о расторжении договора под дверь одним серым утром, когда Мирон пытается заставить себя встать с кровати, чтобы пойти в душ. — Два дня, мальчик, — говорит она через цепочку, даже не заходя внутрь, брезгливо оглядывая его осунувшееся лицо. — Мне нужно сдать квартиру приличным людям, у меня ипотека в Бибирево, сам понимаешь. Вещи можешь оставить у консьержки Зинаиды, я добрая, подожду до выходных, только ключи верни. У него нет сил бороться. Нет слез, чтобы заплакать, размазывая тушь или грязь, нет голоса, чтобы умолять об отсрочке. Внутри грудной клетки больше не пульсирует сердце — там плещется густая, замерзшая нефть. Он смотрит на ламинированный лист бумаги так, словно это не уведомление о выселении, а рецепт на его собственные похороны, выписанный неразборчивым врачебным почерком.
Он собирает рюкзак. Процесс автоматический, лишенный эмоций: мышечная память человека, который слишком часто убегал из дома, бросив половину вещей. Смена белья (выцветшие боксеры, две застиранные футболки с растянутыми воротниками). Шнурок для зарядки ноутбука. Паспорт, вложенный в обложку так давно, что края залоснились. И фотография — старая, глянцевая «поляроидная» карточка, найденная на самом дне коробки из-под обуви, где хранился всякий мусор прошлого. Им там по пятнадцать. Летний лагерь, палящее солнце, запах сосновой смолы. Кирилл виснет у него на спине, смеясь во весь рот и закрывая глаза от удовольствия, а Мирон держит его за ноги, дурашливо кряхтя, тоже улыбаясь до ушей, хотя мышцы пресса уже сводит судорогой. Это единственный физический артефакт той жизни, который он не смог разрезать ножницами или сжечь над пепельницей. Мирон целует пластиковую поверхность снимка сухими, потрескавшимися губами, прежде чем спрятать его во внутренний карман куртки, ближе к сердцу, которое все еще зачем-то бьется.
Переезд занимает ровно сорок минут на автобусе и десять минут пешком под моросящим дождем. Крошечная комната в коммуналке на конечной станции фиолетовой ветки встречает его облупившимся потолком в мелкую сетку трещин и желтыми разводами плесени на стенах в углу — здесь когда-то долго и безнадежно текла крыша прямо над жилой зоной. Комната пахнет жареной на прогорклом подсолнечном масле рыбой из кухни общего пользования, дешевой хлоркой из туалета в конце коридора и концентрированной, дистиллированной безнадежностью. На четырнадцати квадратных метрах помещается скрипучий раскладной диван с торчащей пружиной, шаткий стол, один стул без спинки и картонная коробка из-под бананов, заменяющая комод. Окно выходит прямо на глухую стену точно такой же панельной многоэтажки в пяти метрах от него. Неба не видно. Солнца не существует.
Мирон устраивается работать ночным сортировщиком заказов на гигантский автоматизированный склад маркетплейса на другом конце города. Работа идеальна в своей адской простоте: бесконечная конвейерная лента, мерцание штрихкодов, пластиковые ячейки-стаканы. Нужно брать коробку, пикать сканером, перекладывать. Механика робота серии T-800. Здесь можно ни с кем не разговаривать неделями — достаточно надеть тяжелые промышленные наушники с белым шумом или старым индастриалом и существуй внутри ритма ударов картона о пластик. Физический труд тупит боль эффективнее любого опиата. После двенадцатичасовой смены, перетаскав на себе тонны коробок весом от ста граммов до тридцати килограммов, тело гудит тяжелой, пустой усталостью бетона. Мышцы ноют так сильно, выкручиваясь при малейшем движении, что психике некогда генерировать душевные страдания — все нейронные ресурсы брошены на поддержание вертикального положения туловища. Но эта анестезия действует ровно до того момента, пока он не поворачивает ключ в замке своей бетонной коробки-комнаты.
Возвращаясь в комнату, где температура всегда на три градуса ниже, чем на улице, из-за вечных сквозняков в старых рамах, он каждый вечер садится на край дивана, скидывая тяжелые ботинки со сбитыми носами, и пишет Кириллу длинные сообщения в мессенджере. Полотна текста, полные болезненной любви, черной, испепеляющей ненависти и униженных извинений. «Я знаю, что ты счастлив. Я видел сторис Лены. У нее идиотская рваная челка, она тебе совершенно не идет, делает лицо круглым. Зачем ты позволяешь этим пластмассовым куклам трогать тебя своими липкими руками? Ты же настоящий только со мной, только когда злишься...» «Прости за сковородку. Прости за тот эмодзи. Прости за то, что я вообще родился и испортил тебе лучшие годы. Я больше не буду дышать твоим воздухом, только ответь. Просто "привет". Одно слово. Дай мне кислородную маску». «Сегодня на складе грузчик-азербайджанец сломал палец погрузчиком. Никто даже не остановился, просто вызвали смену и продолжили пикать. Всем плевать на чужую кровь. Кроме меня. Помнишь, как мы везли твою маму в травмпункт в третьем классе, когда она упала с яблони? Только я держал ее за руку всю дорогу, потому что ты боялся вида крови...» Пальцы отбивают этот рваный ритм боли по экрану часами, стирая костяшки. А потом, перечитав написанное в холодном свете дешевой настольной лампы с перегоревшей посередине спиралью, он нажимает кнопку «Очистить чат». Удаляет всё, включая вложения. Отправлять это — значит признать свое поражение окончательно, выкинуть белый флаг перед санитаром. Оставлять черновики в папке — значит сходить с ума еще быстрее, видя эти синие пузыри непрочитанной боли каждое утро.
В одну из таких промозглых ноябрьских ночей, когда монотонный гул трансформаторной будки за окном сливается с гулом в ушах от переутомления и недосыпа, происходит качественный сдвиг. Суицидальные мысли приходят не как истерика, не как желание умереть из мести, чтобы он страдал, и не как способ привлечь внимание. Они приходят как логичное, холодное завершение математического уравнения. Если переменная А функционально равна переменной Б, а значение Б признано системой недостижимым (NULL), следовательно, переменная А подлежит полной аннигиляции для освобождения оперативной памяти. Кирилл — воздух. Физиологическая потребность уровня кислорода. Мира без воздуха не существует, законы физики нерушимы. Следовательно, существование субъекта «Мирон» потеряло базовую функцию жизнеобеспечения. QED. Что и требовалось доказать.
Он открывает браузер в режиме инкогнито, дважды проверяя закрытие лишних вкладок. Холодный свет монитора падает снизу вверх, превращая его лицо в гипсовую маску смерти, подчеркивая каждую впадину. Он ищет сайты с препаратами. Не форумы самоубийц с их театральными веревками, прыжками с эстакад и поездами — это грязь, это больно, это может закончиться тяжелым параличом и жизнью на подгузниках, что хуже любой смерти. Его интересуют аптечные миорелаксанты центрального действия, барбитураты старого поколения, которые еще остались в списках строгого учета, ветеринарные препараты для усыпления крупных животных. Он читает медицинские статьи на PubMed, переведенные через ломаный онлайн-переводчик, изучает фармакокинетику, время связывания с белками плазмы, скорость абсорбции слизистой желудка.
Он выписывает дозировки в столбик на полях старой газеты с кроссвордом с холодной отстраненностью патологоанатома, проводящего вскрытие собственного тела в секционной. Рассчитывает массу своего истощенного тела, индекс жировой ткани, учитывает хроническую алкогольную интоксикацию последних месяцев, которая усилит эффект депримирующих веществ в разы. Он составляет таблицу совместимости веществ, рисуя графики метаболических путей. Создает идеальный протокол собственной эвтаназии. Чистое искусство. Это уже не крик о помощи воспаленного нерва. Это молчаливая, вежливая капитуляция перед законами термодинамики и энтропии. Единственное, что заставляет его на секунду замереть курсор над кнопкой «Оплатить заказ» в даркнете — это мимолетная, ядовитая мысль о том, что именно Кириллу, по старому номеру экстренного контакта, позвонят из полиции первым. Именно ему придется опознавать распухшее, синее тело. Эта мысль приносит короткое, мстительное удовлетворение, вспышку черного пороха, но она тут же тонет в волне всепоглощающей, кислотной тошноты. Желудок спазмируется от одной мысли о том, что он причинит Кириллу даже такую, последнюю боль.
Мирон закрывает ноутбук. Экран гаснет, оставляя на сетчатке выжженное пятно белого прямоугольника. Сегодня он не купит билет в один конец. Сегодняшнюю двенадцатичасовую смену на складе, начинающуюся в шесть вечера, еще нужно отработать. Деньги на пачку самых дешевых сигарет сами себя не заработают.
Гравитация счастья
У Кирилла все идеально. Проект «Архитектура умного освещения» не просто выстрелил — он разорвался сверхновой на рынке венчурных инвестиций, оставив позади всех конкурентов с их громоздкими датчиками и устаревшим софтом. Спустя полгода после той презентации в офисе пахнет уже не дешевым картоном и растворимым кофе из автомата, а дорогой телячьей кожей кресел новой переговорной, озоном от работающих серверных стоек и едва уловимым ароматом лемонграсса.
Он получает оффер от международной корпорации с головным офисом в стеклянном небоскребе Сингапура: шестизначная сумма годового дохода в твердой валюте, щедрые опционы, медицинская страховка премиум-класса для него и Лены по всему миру.
Они переезжают из съемной студии в просторную квартиру-лофт на тридцать втором этаже нового жилого комплекса бизнес-класса на берегу реки. Панорамные окна во всю стену заливают пространство золотистым вечерним светом, отражая блики от воды. Здесь нет запаха жареной рыбы, хлорки или старых обоев — только стерильная чистота свежего ремонта, аромат дорогого парфюма Лены и едва уловимый запах типографской краски от книг по нейрофизиологии на полках, которые они расставляют вместе вечерами под звуки винилового проигрывателя.
Вечеринка в честь повышения проходит здесь же, в гостиной с видом на подсвеченные мосты. Двадцать человек — коллеги-инженеры в идеальных рубашках, менторы в костюмах-тройках, пара университетских друзей Лены из глянцевых изданий. Смех звенит хрусталем бокалов с односолодовым виски, звучит глубокий басовый ритм чил-хопа, дорогие напитки льются рекой, но никто не напивается до потери человеческого достоинства. Кирилл стоит на широком панорамном балконе, обнимая Лену со спины. Она что-то шепчет ему на ухо, щекоча мочку дыханием, смеется над собственной шуткой о глупости инвесторов. Он запрокидывает голову навстречу ночному ветру, дующему с реки, и громко, раскатисто хохочет. Тот самый звук чистого, незамутненного веселья, которого лишила его пятилетняя дружба с Мироном. Звук человека, у которого кислород поступает в кровь беспрепятственно, чьи легкие расправлены на все сто процентов объема.
В кармане пиджака из тонкой шерсти викуньи вибрирует телефон. Незнакомый городской номер с кодом области. На экране всплывает СМС: «Кира, привет. Извини, что поздно, я знаю, что вы наверняка спите или отдыхаете, простите старую дуру. Это мама Мирона. У нас беда. Мирон пропал третий день. Телефон недоступен, домашний адрес (тот старый, коммуналку) я нашла через паспортный стол, но там говорят, соседи его почти не видели, дверь заперта изнутри на задвижку. Ты последний, кому он писал перед этим. Я зашла в его почту по памяти, пароль подошел... Господи, Кира, он оставил какую-то странную папку "Для тебя" во входящих. Там файлы. Посмотри почту, вдруг там письмо? Я просто чувствую спинным мозгом, что случилось страшное, он никогда так надолго не уходил в себя».
Сердце Кирилла пропускает удар. Холодная, тяжелая капля адреналина падает куда-то в желудок, заставляя внутренне сжаться. Но это не страх за жизнь Мирона — этот рудиментарный инстинкт эмпатии атрофировался год назад, отсох за ненадобностью. Это глухое, черное раздражение, мгновенно переходящее в чистую, концентрированную злобу. Даже сейчас, спустя тринадцать месяцев идеального покоя, этот человек умудряется отравить его праздник, втягивая мать в свои манипулятивные игры. Наверняка сидит сейчас где-нибудь в дешевой рюмочной на окраине с новыми собутыльниками, спустив последние деньги матери на портвейн, и наслаждается тем, какой переполох устроил. Сука. Какая же расчетливая, эгоистичная сука.
Кирилл сухо отвечает текстом, глядя не на экран, а сквозь тонированное стекло балкона на огни баржи, медленно идущей по черной ночной реке: «Мы год не общаемся. Абсолютно. Я понятия не имею, где он и жив ли он вообще физически. Мы расстались очень плохо, он перешел все границы. Не звоните мне больше, пожалуйста, ни на один номер. Если он захочет выйти на связь — это будет исключительно его решение. Всего доброго».
Он нажимает кнопку «Заблокировать контакт», стирая номер матери Мирона из своей жизни навсегда, словно отрывая присосавшегося клеща ногтями, с мясом. Затем делает глубокий, методичный вдох по технике box-breathing (четыре секунды вдох, четыре задержка, четыре выдох), расправляет плечи, поправляя лацкан дорогого пиджака, разглаживает несуществующую складку на манжете, растягивает губы в профессиональной улыбке и возвращается к гостям, оставляя холодный воздух улицы снаружи.
— Все в порядке? — спрашивает Лена, мгновенно считывая микрозаминку в уголках его глаз. Ее тонкие пальцы с идеальным маникюром находят его руку под столом и крепко, ободряюще сжимают. В этом жесте нет нужды, нет паники — только спокойная уверенность партнерства. — Да, бывшая коллега ошиблась номером, какие-то рабочие вопросы с переездом дата-центра, — легко лжет он, целуя ее в висок, туда, где бьется синяя жилка. От нее пахнет вербеной, чистым хлопком и безопасностью. — Плевать. Давай выпьем за то, чтобы через год мы встречали закат уже на нашей террасе в Барселоне? Я смотрел планировки сегодня утром, там можно поставить телескоп.
Лена сияет, поднимая бокал. Гости поддерживают тост. Музыка становится чуть громче.
Он выбирает свое счастье сознательно. Ежесекундно, ежечасно, как выбирают правильную позу для медитации или настройки фокуса в камере. Счастье — это тяжелый физический труд высшей нервной деятельности, требующий строжайшей дисциплины. Оно требует вырезать из себя гниющие куски прошлого без анестезии, прижигать раны каленым железом ответственности за свою жизнь. И если ради этого света нужно оставить кого-то тонуть в темноте, захлебываться ледяной водой собственного безумия — значит, такова цена выживания вида. Жалость — это вирус, который чуть не убил его тогда, на кухне, когда осколок чашки казался единственным способом почувствовать хоть что-то. Теперь у него пожизненный иммунитет. Высокий титр антител.
