Раэ подавил крик. Матэ зажал рот ручонкой. Когда Виррата запрещал бояться, все боялись бояться. От такого запрета на учениях Раэ всегда встряхивало, он резко выдыхал и через не хочу, через страх и дрожь лез в воду, на снаряд, или смотрел на грозу, на картинку с чудовищем или как режут курицу. А если забоишься, то рискуешь попасть к пятилетним! Какой позор в семь лет… вся Цитадель потешаться будет.
А свет факела выхватил из темноты воспитателя Виррату с расцарапанным лицом. В его окровавленных руках поник огромный аспидно-черный нетопырь с перерезанным горлом. Белая туника воспитателя была обрызгана кровью. Досталось и богатому платью Канги, подол верхней туники и нарукавники были залиты кровью так, что с них текло.
- Ну что? Страшно? – строго спросил Виррата, - больших летучих мышей не видели? Кровяки испугались, как девочки?
- Нет, - обиженно буркнул Матэ.
Разведчик выхватил нетопыря из рук Вирраты, бросил на пол и наподдал ногой. Затем засуетился, подобрал отброшенный дорожный ларчик, открыл и стал в нем что-то искать.
- Рата, тебе надо обработать раны, в них попала кровь этой тухлятины…
- А, да-да… Ничего. Со мной и не такое бывало… Матэ, ты ничего умнее коридорного факела не придумал? Сейчас кто-нибудь пойдет по нужде по коридору и все ноги себе переломает. О-ой, б-безобразники! Вы чего тут делаете вообще? Вам где сейчас надо находиться?
- Там нет места, мы решили заснуть под кроватью, - пискнул Раэ, - это я его подбил.
- А чего Канги за руку схватили? Сидели бы тихо!
Канги тем временем протянул воспитателю бутыль водки. Виррата вырвал пробку зубами и принялся поливать ей исцарапанные руки. При этом он шипел больше от досады, что переводит водку, чем от боли в ранах.
- Да, чего вы меня за руку-то схватили? – спросил Канги.
- Ну, чего мнетесь? Отвечайте! – Потребовал воспитатель.
- Мы думали, сударь Канги, вы хотели убить… - Раэ запнулся.
- С ума сошли, что ли? – рассердился Виррата, - вот не надо было лезть не в свое дело. Мы тут хотели без шума взять фамилиара, он к нам по стене крался, а из-за вас пришлось его ловить голыми руками…
Виррата выхватил факел из рук Матэ и осветил разгромленную комнату.
- Мы наверное всех перебудили! – сказал Виррата, - замечательно! Хотели, чтобы все было по-тихому…
- Нет, все спят, - пискнул Матэ, - спят все…
- Вот что значит детский сон, - засмеялся Канги, - громом не разбудишь.
- Зато вечером не уложишь а утром не поднимешь, - сердито сказал Виррата, - а еще найдутся те, кто вообще не спит! О-о! Не знаю, что с вами делать! П-паршивцы, вы действительно думали, что меня убить собирались?
Матэ и Раэ поняли, что избежали затрещин только потому, что в одной руке у воспитателя была бутыль, а в другой факел.
- Они у тебя не придурки, а умницы, - сказал Канги, - правильно, ребята, нельзя доверять тем, кто приходит с колдунами. Рата, ну не сердись ты, как это выглядело с их стороны? Они видят, что я медленно вытаскиваю нож. Они же не знали, что по стене ползет фамилиар. Кроме тебя в комнате на их взгляд никого не было. Они тебя спасали, тебя.
- Пусть не лезут куда не следует, спасители! И делают, что им говорят старшие! А если бы они объявились, когда тут был сам князь? Я бы позора не обобрался! Знаешь, как Совет был против того, чтобы мы селили Сета рядом с детьми?
- Понимаю, но это было необходимостью…
- Не понимаешь, а мы тут вообще страху натерпелись… рядом с малышней и без присмотра…
- Зато мне удавалось усыплять его беспокойство, - сказал Канги, - он тут каждый вечер с ума сходил, чуял, вот десятым чутьем чуял, что мы его ведем. Он каждый вечер боялся быть раскрытым, я же ему говорил, стали бы его селить с беззащитными дитятями…
Виррата не слушал и заводился еще больше:
- Я ж заверял всех и вся, что они у меня послушные, спальни не покинут! Я бы на твоем месте сто раз бы подумал, прежде чем идти воспитателем к этим олухам!
Виррата нашел светец, зажег надломленную лучину и сунул Матэ факел.
- А ну отнеси откуда взял!
Матэ поспешно вышел из комнаты, но как только он это сделал, так издал в коридоре такой страшный вопль, какой только мог зародиться в глотке семилетнего. Он наверное разорвал тишину во всей Цитадели! Раэ от такого вопля осел, оглушенный, а Канги и Виррата бросились из комнаты. Раэ мог видеть только их лица, в миг изменившиеся от ужаса. Канги выхватил у Матэ факел, а Виррата резко втолкнул мальчишку в комнату и грохнул засовом. Раэ схватил за руки побелевшего от ужаса дружка, сам, поддаваясь страху, захныкал.
- Что там? Что там? – испуганно спрашивал он, а Матэ стоял оцепенев. Даже не моргал.
За стенами комнаты начало твориться что-то невероятное.
- Двери! Двери! – орал в коридоре Виррата.
Загремели засовы в саму детскую спальню. Затем донесся шум борьбы. Ругань Канги. Грохнуло о пол, о стены. Взрослые с кем-то схватились, с кем-то невероятно сильным и быстрым.
- Да что там? Матэ, - взмолился Раэ, - да не смотри на меня так, ну скажи хоть слово, хоть одно слово!
И заревел от ужаса. А Матэ не заплакал. Но от этого стало еще страшнее.
Он смотрел на Раэ не моргая и ничего не говорил. Да и сказать не мог. Как потом выяснилось, он потерял дар речи. Больше, чем на год. В тот миг, рядом с замолчавшим другом, отрезанный от всего мира, Раэ впервые по-настоящему перепугался. А когда в дверь еще раз сильно грохнули и сотрясли перегородки, рыдая и всхлипывая заметался по комнате.
Выбраться!
Через стенку проснулись остальные дети, зашумели, кто-то в голос заревел, кто-то из тех, кто постарше попытался навести порядок и успокоить младших, но куда там.
Опять бухнуло в дверь, и Раэ впервые в жизни услышал то самое тягучее пение-мычание, которое во время боя издает тот ходячий труп, у которого сохранились голосовые связки. Матэ от этих звуков медленно осел на пол. Он по-прежнему не моргал расширенными от ужаса глазами. Снаружи, через высокое окошко тоже послышалось, как рог протрубил сигнал тревоги. Это вызвало новую серию воплей в детской.
Раэ поспешил к окошку и запнулся об умерщвленного фамилиара, брезгливо отскочил. Подбежал к окну, встал на цыпочки, захотел его распахнуть, но обнаружил, что ставня окна уже приотворена. Ну да, очевидно окно держали открытым для фамилиара-нетопыря. Обычно окна в детской были заперты – воспитатели за этим строжайше следили. Теперь Раэ мог им воспользоваться и выглянуть наружу. Но, увы, в темноте он не мог ничего толком увидеть, но почувствовал какое-то движение во внутреннем дворе. Затем до него донеслось тягучее мычание. И не одно. Словно с десяток-другой нестройных голосов распевались перед тем, как затянуть какую-то жуткую песню.
Еще из окна, если бы было светло, можно было бы заметить верхнюю галерею, по которой переходили между верхними этажами башен, вот промчались по двору внизу с десяток человек, мелькнули факелы и в их отблеске - полы форменных зеленоватых кафтанов упырятников.
- Масло! Масло лейте! – проорал кто-то на верхней галерее над двором.
«Масло? Зачем?» - Раэ так удивился, что на миг перестал бояться.
- Да просто бросайте бочонки, чтоб разбились! Бросайте, кому говорят!
Послышался треск – со стены начали что-то сбрасывать во внутренний двор. От удара о мощеную внутренность двора что-то лопалось, ломалось, плескалось и лилось.
- Огонь! Огонь теперь сбрасывайте!
По галерее кто-то передал по цепочке несколько зажженных факелов. Их посбрасывали один за другим во внутренний двор под башню, где находилась детская. Все внизу мигом занялось огнем от горящего масла, разлитого из разбитых бочек. Высокое пламя взметнулось даже под окном Раэ и шибануло горючим прогоркшим воздухом ему в ноздри. Раэ отшатнулся, но не только от взметнувшегося огня, он успел углядеть нечто страшное: свет от больших, вспыхивающих один за другим костров, осветил внутренность двора, и тогда Раэ увидел их.
Они просто стояли в совершенно ровном строю внутри двора и мычали. И смотрели на окно Раэ мертвыми пустыми глазами. С десяток поднятых.
Для живого человека нет ничего страшнее увидеть восставшего мертвеца. Его мигом отличишь от живого даже в потемках… непонятно как. Отличишь от искусно сделанного чучела, отличишь даже просто от трупа, который кто-нибудь додумается стоймя привязать. А как отличишь – непонятно. Не так они держат голову, не так они держат стан, как живые люди или же большие куклы. Не так и все тут. В какой-то миг тебя пронзит страх, а когда ты увидишь, как они приходят в движение, идут, поднимают щит или замахиваются, то тебя охватит такой ужас, от которого ты сразу не оправишься. Нет, не живым тягаться с мертвыми. Только мертвые могут биться друг с другом под руководством некромантов. Войско живых, каким бы оно ни было сильным, дрогнет при виде горстки мертвецов, а мертвые не знают страха смерти… А живые боятся саму ходячую смерть… если только это войско – не упырятники, выросшие в Цитадели для того, чтобы уничтожать поднятых мертвецов. Они не знают страха перед этим страшным извращением природы.
Но не Раэ. Но не семилетний Раэ, который тотчас отшатнулся от окна, когда увидел, как под ним собрались стройные ряды серокожих мертвецов в пронумерованных саванах, и все они смотрели холодными глазами в окно комнаты колдуна. Прямо на Раэ. Тот осел на землю, пополз назад, напоролся на труп фамилиара, который почему-то сейчас дернул крылом, вляпался в его кровь и закричал, закричал от ужаса так, как никогда не кричал…
И хлопнулся в обморок.
Много чего было потом. Было и то, что в комнату, где находились Раэ и Матэ, вылетела дверь, и туда упал огромный мертвец, при виде которого Матэ молча пополз под кровать, а Раэ его не увидел. Было и то, что на загривке шатуна сидел Виррата, весь израненный и избитый так, что его невозможно было узнать, и все сильнее вбивал и вбивал в затылок мертвеца узкое лезвие Канги, в то место, где надо разомкнуть головной мозг со спинным. Был и Канги, который не смог встать, сил у него хватило только прислонился к изломанному дверному косяку. Было и то, что упырятники расстреляли горючими стрелами восставших мертвецов, а над двором долго еще стоял запах горелого мяса. Было и следствие, которое выяснило, что запоздало обезвреженный фамилиар Сета сумел поднять с десятка два поваленных, чтобы те пришли на помощь арестованному колдуну.
Были и поиски виноватых в том, что предприятие по захвату колдуна прошло небезупречно. Канги хотел было согласиться с ролью главного виновника – все-таки это он принял решение не трогать фамилиара, чтобы ничем не возбудить подозрений его хозяина, пока тот сам не окажется под арестом. И это он просил привезти в Цитадель мертвецов с уцелевшими хребтами, чтобы заманить колдуна в логово врага неповаленными шатунами. Но никто не желал выплескивать свое неудовольствие на разведчика, который целых семь лет работал под прикрытием, а под конец своей службы помог схватить могущественного некроманта. Виноватым решили сделать Виррату. А раз уж начали на него вешать всех собак, то заодно обвинили и в том, что Матэ и Раэ из-за перенесенного страха перед мертвецом никогда не смогут стать упырятниками, хотя до этого никому даже в голову не приходило натаскивать на нежить ни одного, ни другого. Обоих с трех лет готовили в титанобойцы и вообще-то и речи не было о том, что их могут перебросить в какое-нибудь иное крыло. Конечно, пока ученику не исполнится десять лет, по его поводу Совет мог принять решение о его переобучении на другую нечисть, если мальчишка был слишком плох на своем начальном поприще или оказывался слишком талантлив на ином. До этого случая никому в голову не приходило то, что, во всяком случае, из Раэ надо готовить кого-то иного, нежели охотника на колоссов, но вдруг у всех внезапно зазудело от того, что у него появилась уничтоженная возможность. Все в Совете ее принялись почему-то оплакивать.
Ни Виррата, ни получивший должность наставника по фехтованию в крыле титанобойц Канги в этом, конечно, потери не видели. Как потом говорил им Канги – каждый в этом мире платит свою цену за войну с нечистью. Заплатили Раэ и Матэ в ту ночь и свою.
В Цитадель приехала мать Раэ, после того, как узнала, что случилось. Встала горой за Виррату. Так что тот недолго ходил виноватым – все-таки Ар Олмар, мать Раэ, в Цитадели любили и уважали. Да и как что-то скажешь поперек даме, которая ежегодно жертвовала Цитадели довольно крупные суммы со своих доходов? Мать забрала Раэ домой и прихватила с собой, с одобрения Совета, Матэ, который был сиротой. Ар Олмар продержала Матэ у себя в поместье около года, не жалея лекарств и денег на врачей, пока он снова не обрел дар речи и полностью не восстановился. А что касается Раэ, то мать, убедившись, что он легко отделался и быстро оправился от потрясения, вернула его в Цитадель.
- Ты у меня тут быстро разбалуешься, - сказала тогда Ар Олмар сыну, сажая его в лодку, - все поместье уже пляшет под твою дудку! Давай-давай, попробуй повыкабенивайся в Цитадели как дома, я посмотрю, что мне про тебя сударь Виррата напишет!
Раэ, не в меру шустрый озорной мальчишка, и в самом деле ни в чем не мог знать удержу в управляемом матерью поместье. При виде белокурого малыша Ар Олмар, с ямочками на щечках и с хитрыми искрами в глазах, все прислужницы таяли, работники умилялись, гости поместья наперебой уговаривали Ар Олмар не наказывать «слишком строго», а то и вовсе не наказывать ее милого мальчика за своенравные проделки. Раэ, хозяйский сынок, с утра до ночи без дела носился по острову, на котором находилось поместье Наура, купался в море до синевы, пока сама мать, отложив все дела, не находила его и окриками не гнала домой, мог даже без всякого страха заплыть далеко от острова так, что за ним приходилось присылать лодку.
Не все выходки Раэ были безобидными. Так, он мог подбросить жабу в кровать служанкам или дохлую мышь в туфлю воспитанницам своей матери. И если маленькая Ива, его нареченная, еще могла пойти пожаловаться на него Ар Олмар, то другим, кто был ниже по положению, приходилось терпеть. Когда Ар Олмар случайно узнала, что ее сын изводит одну из ее воспитанниц, сироту, едва-едва пережившую смерть родителей, он здорово вздула сына и жалела, что не может вздуть его еще больше.
- В Цитадели тебя хоть могут выпороть как следует, - сказала она ему тогда, - а то из тебя только и выйдет, что топливо для ада. Больно уж ты крепкий и жизнестойкий, если таким давать спуску, они вырастают жестокими, потому, что не знают, что такое быть слабым и беспомощным.
Через пару месяцев Раэ получил от Матэ первое письмо. Ар Олмар научила его писать!
Раэ встретился со своим приятелем только следующим летом, когда приплыл на каникулы, и только тогда они вместе вернулись в Цитадель. Так Ар Олмар обзавелась вторым сыном. С Раэ она была строга, с Матэ - чутка и ласкова: уж этого она не разбалует. Ар никогда не писала в Цитадель общее письмо для них двоих, всегда два – одно для Раэ, другое для Матэ. Надо было видеть, как блестели у последнего глаза в дни раздачи писем, потому, что ему, как и другим счастливчикам, у которых была родня, тоже кто-то писал, и даже не просто кто-то, а его «понарошковая мама», как называли Ар Олмар ее воспитанницы.
После того, как Матэ обрел дар речи, он немного заикался.
А свет факела выхватил из темноты воспитателя Виррату с расцарапанным лицом. В его окровавленных руках поник огромный аспидно-черный нетопырь с перерезанным горлом. Белая туника воспитателя была обрызгана кровью. Досталось и богатому платью Канги, подол верхней туники и нарукавники были залиты кровью так, что с них текло.
- Ну что? Страшно? – строго спросил Виррата, - больших летучих мышей не видели? Кровяки испугались, как девочки?
- Нет, - обиженно буркнул Матэ.
Разведчик выхватил нетопыря из рук Вирраты, бросил на пол и наподдал ногой. Затем засуетился, подобрал отброшенный дорожный ларчик, открыл и стал в нем что-то искать.
- Рата, тебе надо обработать раны, в них попала кровь этой тухлятины…
- А, да-да… Ничего. Со мной и не такое бывало… Матэ, ты ничего умнее коридорного факела не придумал? Сейчас кто-нибудь пойдет по нужде по коридору и все ноги себе переломает. О-ой, б-безобразники! Вы чего тут делаете вообще? Вам где сейчас надо находиться?
- Там нет места, мы решили заснуть под кроватью, - пискнул Раэ, - это я его подбил.
- А чего Канги за руку схватили? Сидели бы тихо!
Канги тем временем протянул воспитателю бутыль водки. Виррата вырвал пробку зубами и принялся поливать ей исцарапанные руки. При этом он шипел больше от досады, что переводит водку, чем от боли в ранах.
- Да, чего вы меня за руку-то схватили? – спросил Канги.
- Ну, чего мнетесь? Отвечайте! – Потребовал воспитатель.
- Мы думали, сударь Канги, вы хотели убить… - Раэ запнулся.
- С ума сошли, что ли? – рассердился Виррата, - вот не надо было лезть не в свое дело. Мы тут хотели без шума взять фамилиара, он к нам по стене крался, а из-за вас пришлось его ловить голыми руками…
Виррата выхватил факел из рук Матэ и осветил разгромленную комнату.
- Мы наверное всех перебудили! – сказал Виррата, - замечательно! Хотели, чтобы все было по-тихому…
- Нет, все спят, - пискнул Матэ, - спят все…
- Вот что значит детский сон, - засмеялся Канги, - громом не разбудишь.
- Зато вечером не уложишь а утром не поднимешь, - сердито сказал Виррата, - а еще найдутся те, кто вообще не спит! О-о! Не знаю, что с вами делать! П-паршивцы, вы действительно думали, что меня убить собирались?
Матэ и Раэ поняли, что избежали затрещин только потому, что в одной руке у воспитателя была бутыль, а в другой факел.
- Они у тебя не придурки, а умницы, - сказал Канги, - правильно, ребята, нельзя доверять тем, кто приходит с колдунами. Рата, ну не сердись ты, как это выглядело с их стороны? Они видят, что я медленно вытаскиваю нож. Они же не знали, что по стене ползет фамилиар. Кроме тебя в комнате на их взгляд никого не было. Они тебя спасали, тебя.
- Пусть не лезут куда не следует, спасители! И делают, что им говорят старшие! А если бы они объявились, когда тут был сам князь? Я бы позора не обобрался! Знаешь, как Совет был против того, чтобы мы селили Сета рядом с детьми?
- Понимаю, но это было необходимостью…
- Не понимаешь, а мы тут вообще страху натерпелись… рядом с малышней и без присмотра…
- Зато мне удавалось усыплять его беспокойство, - сказал Канги, - он тут каждый вечер с ума сходил, чуял, вот десятым чутьем чуял, что мы его ведем. Он каждый вечер боялся быть раскрытым, я же ему говорил, стали бы его селить с беззащитными дитятями…
Виррата не слушал и заводился еще больше:
- Я ж заверял всех и вся, что они у меня послушные, спальни не покинут! Я бы на твоем месте сто раз бы подумал, прежде чем идти воспитателем к этим олухам!
Виррата нашел светец, зажег надломленную лучину и сунул Матэ факел.
- А ну отнеси откуда взял!
Матэ поспешно вышел из комнаты, но как только он это сделал, так издал в коридоре такой страшный вопль, какой только мог зародиться в глотке семилетнего. Он наверное разорвал тишину во всей Цитадели! Раэ от такого вопля осел, оглушенный, а Канги и Виррата бросились из комнаты. Раэ мог видеть только их лица, в миг изменившиеся от ужаса. Канги выхватил у Матэ факел, а Виррата резко втолкнул мальчишку в комнату и грохнул засовом. Раэ схватил за руки побелевшего от ужаса дружка, сам, поддаваясь страху, захныкал.
- Что там? Что там? – испуганно спрашивал он, а Матэ стоял оцепенев. Даже не моргал.
За стенами комнаты начало твориться что-то невероятное.
- Двери! Двери! – орал в коридоре Виррата.
Загремели засовы в саму детскую спальню. Затем донесся шум борьбы. Ругань Канги. Грохнуло о пол, о стены. Взрослые с кем-то схватились, с кем-то невероятно сильным и быстрым.
- Да что там? Матэ, - взмолился Раэ, - да не смотри на меня так, ну скажи хоть слово, хоть одно слово!
И заревел от ужаса. А Матэ не заплакал. Но от этого стало еще страшнее.
Он смотрел на Раэ не моргая и ничего не говорил. Да и сказать не мог. Как потом выяснилось, он потерял дар речи. Больше, чем на год. В тот миг, рядом с замолчавшим другом, отрезанный от всего мира, Раэ впервые по-настоящему перепугался. А когда в дверь еще раз сильно грохнули и сотрясли перегородки, рыдая и всхлипывая заметался по комнате.
Выбраться!
Через стенку проснулись остальные дети, зашумели, кто-то в голос заревел, кто-то из тех, кто постарше попытался навести порядок и успокоить младших, но куда там.
Опять бухнуло в дверь, и Раэ впервые в жизни услышал то самое тягучее пение-мычание, которое во время боя издает тот ходячий труп, у которого сохранились голосовые связки. Матэ от этих звуков медленно осел на пол. Он по-прежнему не моргал расширенными от ужаса глазами. Снаружи, через высокое окошко тоже послышалось, как рог протрубил сигнал тревоги. Это вызвало новую серию воплей в детской.
Раэ поспешил к окошку и запнулся об умерщвленного фамилиара, брезгливо отскочил. Подбежал к окну, встал на цыпочки, захотел его распахнуть, но обнаружил, что ставня окна уже приотворена. Ну да, очевидно окно держали открытым для фамилиара-нетопыря. Обычно окна в детской были заперты – воспитатели за этим строжайше следили. Теперь Раэ мог им воспользоваться и выглянуть наружу. Но, увы, в темноте он не мог ничего толком увидеть, но почувствовал какое-то движение во внутреннем дворе. Затем до него донеслось тягучее мычание. И не одно. Словно с десяток-другой нестройных голосов распевались перед тем, как затянуть какую-то жуткую песню.
Еще из окна, если бы было светло, можно было бы заметить верхнюю галерею, по которой переходили между верхними этажами башен, вот промчались по двору внизу с десяток человек, мелькнули факелы и в их отблеске - полы форменных зеленоватых кафтанов упырятников.
- Масло! Масло лейте! – проорал кто-то на верхней галерее над двором.
«Масло? Зачем?» - Раэ так удивился, что на миг перестал бояться.
- Да просто бросайте бочонки, чтоб разбились! Бросайте, кому говорят!
Послышался треск – со стены начали что-то сбрасывать во внутренний двор. От удара о мощеную внутренность двора что-то лопалось, ломалось, плескалось и лилось.
- Огонь! Огонь теперь сбрасывайте!
По галерее кто-то передал по цепочке несколько зажженных факелов. Их посбрасывали один за другим во внутренний двор под башню, где находилась детская. Все внизу мигом занялось огнем от горящего масла, разлитого из разбитых бочек. Высокое пламя взметнулось даже под окном Раэ и шибануло горючим прогоркшим воздухом ему в ноздри. Раэ отшатнулся, но не только от взметнувшегося огня, он успел углядеть нечто страшное: свет от больших, вспыхивающих один за другим костров, осветил внутренность двора, и тогда Раэ увидел их.
Они просто стояли в совершенно ровном строю внутри двора и мычали. И смотрели на окно Раэ мертвыми пустыми глазами. С десяток поднятых.
Для живого человека нет ничего страшнее увидеть восставшего мертвеца. Его мигом отличишь от живого даже в потемках… непонятно как. Отличишь от искусно сделанного чучела, отличишь даже просто от трупа, который кто-нибудь додумается стоймя привязать. А как отличишь – непонятно. Не так они держат голову, не так они держат стан, как живые люди или же большие куклы. Не так и все тут. В какой-то миг тебя пронзит страх, а когда ты увидишь, как они приходят в движение, идут, поднимают щит или замахиваются, то тебя охватит такой ужас, от которого ты сразу не оправишься. Нет, не живым тягаться с мертвыми. Только мертвые могут биться друг с другом под руководством некромантов. Войско живых, каким бы оно ни было сильным, дрогнет при виде горстки мертвецов, а мертвые не знают страха смерти… А живые боятся саму ходячую смерть… если только это войско – не упырятники, выросшие в Цитадели для того, чтобы уничтожать поднятых мертвецов. Они не знают страха перед этим страшным извращением природы.
Но не Раэ. Но не семилетний Раэ, который тотчас отшатнулся от окна, когда увидел, как под ним собрались стройные ряды серокожих мертвецов в пронумерованных саванах, и все они смотрели холодными глазами в окно комнаты колдуна. Прямо на Раэ. Тот осел на землю, пополз назад, напоролся на труп фамилиара, который почему-то сейчас дернул крылом, вляпался в его кровь и закричал, закричал от ужаса так, как никогда не кричал…
И хлопнулся в обморок.
Глава 19.
Много чего было потом. Было и то, что в комнату, где находились Раэ и Матэ, вылетела дверь, и туда упал огромный мертвец, при виде которого Матэ молча пополз под кровать, а Раэ его не увидел. Было и то, что на загривке шатуна сидел Виррата, весь израненный и избитый так, что его невозможно было узнать, и все сильнее вбивал и вбивал в затылок мертвеца узкое лезвие Канги, в то место, где надо разомкнуть головной мозг со спинным. Был и Канги, который не смог встать, сил у него хватило только прислонился к изломанному дверному косяку. Было и то, что упырятники расстреляли горючими стрелами восставших мертвецов, а над двором долго еще стоял запах горелого мяса. Было и следствие, которое выяснило, что запоздало обезвреженный фамилиар Сета сумел поднять с десятка два поваленных, чтобы те пришли на помощь арестованному колдуну.
Были и поиски виноватых в том, что предприятие по захвату колдуна прошло небезупречно. Канги хотел было согласиться с ролью главного виновника – все-таки это он принял решение не трогать фамилиара, чтобы ничем не возбудить подозрений его хозяина, пока тот сам не окажется под арестом. И это он просил привезти в Цитадель мертвецов с уцелевшими хребтами, чтобы заманить колдуна в логово врага неповаленными шатунами. Но никто не желал выплескивать свое неудовольствие на разведчика, который целых семь лет работал под прикрытием, а под конец своей службы помог схватить могущественного некроманта. Виноватым решили сделать Виррату. А раз уж начали на него вешать всех собак, то заодно обвинили и в том, что Матэ и Раэ из-за перенесенного страха перед мертвецом никогда не смогут стать упырятниками, хотя до этого никому даже в голову не приходило натаскивать на нежить ни одного, ни другого. Обоих с трех лет готовили в титанобойцы и вообще-то и речи не было о том, что их могут перебросить в какое-нибудь иное крыло. Конечно, пока ученику не исполнится десять лет, по его поводу Совет мог принять решение о его переобучении на другую нечисть, если мальчишка был слишком плох на своем начальном поприще или оказывался слишком талантлив на ином. До этого случая никому в голову не приходило то, что, во всяком случае, из Раэ надо готовить кого-то иного, нежели охотника на колоссов, но вдруг у всех внезапно зазудело от того, что у него появилась уничтоженная возможность. Все в Совете ее принялись почему-то оплакивать.
Ни Виррата, ни получивший должность наставника по фехтованию в крыле титанобойц Канги в этом, конечно, потери не видели. Как потом говорил им Канги – каждый в этом мире платит свою цену за войну с нечистью. Заплатили Раэ и Матэ в ту ночь и свою.
В Цитадель приехала мать Раэ, после того, как узнала, что случилось. Встала горой за Виррату. Так что тот недолго ходил виноватым – все-таки Ар Олмар, мать Раэ, в Цитадели любили и уважали. Да и как что-то скажешь поперек даме, которая ежегодно жертвовала Цитадели довольно крупные суммы со своих доходов? Мать забрала Раэ домой и прихватила с собой, с одобрения Совета, Матэ, который был сиротой. Ар Олмар продержала Матэ у себя в поместье около года, не жалея лекарств и денег на врачей, пока он снова не обрел дар речи и полностью не восстановился. А что касается Раэ, то мать, убедившись, что он легко отделался и быстро оправился от потрясения, вернула его в Цитадель.
- Ты у меня тут быстро разбалуешься, - сказала тогда Ар Олмар сыну, сажая его в лодку, - все поместье уже пляшет под твою дудку! Давай-давай, попробуй повыкабенивайся в Цитадели как дома, я посмотрю, что мне про тебя сударь Виррата напишет!
Раэ, не в меру шустрый озорной мальчишка, и в самом деле ни в чем не мог знать удержу в управляемом матерью поместье. При виде белокурого малыша Ар Олмар, с ямочками на щечках и с хитрыми искрами в глазах, все прислужницы таяли, работники умилялись, гости поместья наперебой уговаривали Ар Олмар не наказывать «слишком строго», а то и вовсе не наказывать ее милого мальчика за своенравные проделки. Раэ, хозяйский сынок, с утра до ночи без дела носился по острову, на котором находилось поместье Наура, купался в море до синевы, пока сама мать, отложив все дела, не находила его и окриками не гнала домой, мог даже без всякого страха заплыть далеко от острова так, что за ним приходилось присылать лодку.
Не все выходки Раэ были безобидными. Так, он мог подбросить жабу в кровать служанкам или дохлую мышь в туфлю воспитанницам своей матери. И если маленькая Ива, его нареченная, еще могла пойти пожаловаться на него Ар Олмар, то другим, кто был ниже по положению, приходилось терпеть. Когда Ар Олмар случайно узнала, что ее сын изводит одну из ее воспитанниц, сироту, едва-едва пережившую смерть родителей, он здорово вздула сына и жалела, что не может вздуть его еще больше.
- В Цитадели тебя хоть могут выпороть как следует, - сказала она ему тогда, - а то из тебя только и выйдет, что топливо для ада. Больно уж ты крепкий и жизнестойкий, если таким давать спуску, они вырастают жестокими, потому, что не знают, что такое быть слабым и беспомощным.
Через пару месяцев Раэ получил от Матэ первое письмо. Ар Олмар научила его писать!
Раэ встретился со своим приятелем только следующим летом, когда приплыл на каникулы, и только тогда они вместе вернулись в Цитадель. Так Ар Олмар обзавелась вторым сыном. С Раэ она была строга, с Матэ - чутка и ласкова: уж этого она не разбалует. Ар никогда не писала в Цитадель общее письмо для них двоих, всегда два – одно для Раэ, другое для Матэ. Надо было видеть, как блестели у последнего глаза в дни раздачи писем, потому, что ему, как и другим счастливчикам, у которых была родня, тоже кто-то писал, и даже не просто кто-то, а его «понарошковая мама», как называли Ар Олмар ее воспитанницы.
После того, как Матэ обрел дар речи, он немного заикался.
