А на что бы там ни рассчитывал сам маг, когда проводит ритуал обращения в лича, на бессмертие или могущество - рано или поздно он захочет только одного: живьем лечь в могилу, и чтобы от него все отстали. То противоестественное бытие, которое получает живой мертвец, его очень сильно тяготит. Неизвестно, жалеют ли сознательно личи о том, что в обмен на могущество пожертвовали простой жизнью и простой смертью, но то, что рано или поздно они возжаждут небытия, это уж точно. Жить не живут, за гробом их тоже ничего хорошего не ждет. Смерти они боятся больше, чем самые отъявленные преступники из мира живых, у которых к обычному для всякого человека страха перед смертью примешивается страх того, что ждет его на том свете. Куда себя девать такого? Только и остается, что спать до Конца Света и не думать, что с тобой случится после него…
Что ж, страшно такое соседство, но пусть себе спит…
Да вот не давало окончательно взять себя в руки одно – это зачем Мурчин на днях его будила да еще подпитывала жертвой? Понятно, что она держала фамилиара побежденной Ткачихи в плену, в клетке, а воспользоваться решила в ту ночь, когда надо было спасать жизнь Раэ.
Даже в нынешней сумятице мыслей Раэ мог кое-что сопоставить и кое о чем догадаться.
Мурчин не была самостоятельной ведьмой. Она ходила под некромантом, который со временем возжелал сделать из себя лича. Возможно, она была одной из тех, кто помогал своему господину в этом страшном ритуале. Вряд ли эта взбалмошная особа это делала одна. Там нужны еще сноровистые помощники и не последние ведьмы в ковене. Может, та же более могущественная Ткачиха. Но теперь лишь Мурчин является хранительницей гробницы своего господина, как шишига является ее единственной прислугой. Хотя какой там еще хранительницей - лич-то без Мурчин прекрасно обойдется. Скорее даже, что она для него обуза. Может, это он, да, скорее он, а не ведьмы его ковена, замкнул пространство Кнеи, чтобы сюда никто не попал и не потревожил его. Опытные ведьмобойцы из-за него одного сюда не сунутся. Им тут делать нечего, если тут будет лишь глухой лес, заброшенный дом, да спящий лич. А вот ради этой ведьмы охотники могут сюда как раз и заявиться. Особенно после того, как она утащила сюда Раэ.
Лич должен опасаться Мурчин как нарушительницу его покоя. Чего только еще ни выкинет предоставленная самой себе ведьма. У нее для этого – целые столетия. К тому же Мурчин оказывалась едва ли не единственным существом, который мог зайти в схрон лича и не помереть. Пребывать рядом с ним ни одна живая душа не пожелает. Дохнут в его присутствии не одни только пауки и грибы. Задержись Раэ рядом с ним чуть дольше, кровотечением из носа и испугом он бы не отделался… Мурчин же могла запросто заявиться и привязать за хвост пленного фамилиара, провести ритуал пробуждения и о чем-то попросить… И это в ночь, когда Раэ уже был тут, в Кнее. Он лежал истекал кровью в доме, а в двух шагах от него выбрался из могилы этот... Наверное, он был очень недоволен пробуждением, а ведь оставил ее в живых. Сильна Мурчин! А он, Раэ, в глупейшей самонадеянности уповал, что может найти ее слабое место!...
Уж не за него ли она попросила? Какой неестественной ценой Раэ был исцелен? А если он не живой, а… глупости! Вон как у него кровь из носа хлещет и сердце рвет. Хоть в этом можно быть уверенным.
И все-таки с тобой что-то случилось, Мурчин, раз ты обратилась за помощью к своему господину. По мере роста могущества и самомнения ведьмы становятся такими, что никакого начала над собой не признают. Одна из причин, по которой маги становятся личами - чтобы их не прихлопнули ведьмы из собственного ковена. Это что ж такое с тобой случилось, что ты решила просить помощи у того, кого вряд ли хотела будить, того, кто вряд ли хотел бы быть тобой разбуженным? И цену-то заплатила соответствующую.
Постепенно самообладание полностью вернулось к Раэ, и он ощутил ночной холод. Огляделся. Уже совсем стемнело. По всему лесу зажглось разноцветное свечение от гнилушек и грибов. Красивее и приветливей от этого мрачный лес не стал.
Ну что ж, лича потревожили по случаю из ряда вон выдающегося. Вряд ли Мурчин еще раз проделает подобное. И за мальчишками личи не гоняются. Сильные мира сего отводят им другую роль - великих воевод армий некромантов. Только лич может управлять большими армиями умертвий. И Раэ ощутил холодок при мысли о были и небыли: о легендах и историях о том, как Ваграмон завоевывал с помощью личей и некромнатовых армий целые княжества. О да, лич - слишком великое создание, чтобы представлять угрозу для Раэ. За комаром не гоняются с топором. Зато понятно, что в том внутреннем кармане среди леса делают мертвецы. Наверное, это собственная охрана лича, который способен ими повелевать. Только вот сам лич спит и не подозревает, что какой-то мальчишка ее потревожил. Да и вспомнит ли про нее!
«Спать», - сказал сам себе Раэ. Чтобы иметь ясную голову, надо было еще и высыпаться. Ему было непросто напомнить Мурчин в первые дни своего пребывания, что ему, как человеку, да еще молодому, надо было ночью часов десять сна. Ведьме-то и двух в сутки хватало. Если Раэ задерживался со сном, ведьма могла его застать и подумать, что не очень-то ему надо спать и надо бы загрузить его какой-нибудь работой. Поэтому пленнику, едва начинало смеркаться, приходилось иногда напоказ зевать перед бездушной тюремщицей и заранее начинать проситься в кровать. Час настойчивых уговоров делал свое дело, но больше помогало постоянство – Мурчин постепенно привыкла, что на Раэ ночью рассчитывать не приходится. Надо поторопиться. А вдруг она уже сейчас вернулась домой и ждет в растущим раздражением, чтобы поручить ему какое-нибудь дело? Ах, раз не спишь…
Раэ двинулся к дому, запинаясь в темноте о корни деревьев, раздвигая на ощупь кусты. Вдруг среди листвы мелькнул слишком быстро плывущий яркий огонек, а над ним еще и еще. Альвы. Да, они помогут пройти по темноте. Раэ выбрался из зарослей и увидел, что через лес довольно бодро ковыляет шишига с вязанкой клеточек, в каждой из которой бились пойманные светлячки-альвы. Позади нее неслась стайка других альвов, цвирканьем оплакивая участь своих сородичей. Из-за этого шишига не услышала Раэ. Тот направился за ней, поднырнул под осыпающиеся лапы умирающей ели и оказался на вытоптанной пятачке-полянке, который явно облюбовала для себя эта болотная тварь. На деревьях висели клеточки с замученными альвами. В землю были вбиты колышки с насаженными на них малышами. Некоторые были еще живы и мучились. Гроздями на сучьях висели подожженные альвы. Над полянкой стоял запах разложения.
-Ах ты дрянь! – разъярился Раэ. Ловко схватил застанную врасплох шишигу за ногу и приложил ее оземь. Еще раз и еще раз. Она только хихикала, как хихикает нечисть, которую человек пытается убить обычным способом. Раэ понимал, что бьет эту тварь напрасно, но иначе не мог. Накопилось у него. Приложив дрянь пару раз о ствол дерева, он раскрутил ее и забросил в ночное небо, как это делал не раз. Затем принялся разламывать клетки с альвами. С теми, кто еще был жив. Стал снимать их сожженные трупики с дерева и собирать в подол туники. Посрывал умирающих с кольев. Нет, он не мог им помочь. Единственное – это он мог облегчить их мучение перед смертью: снятые с кольев альвы почти мгновенно погибали от кровотечения. Руки Раэ были по локоть в крови. Он не замечал. Лил слезы, не видя, что над ним так же плачут уцелевшие и спасенные альвы, сбившиеся над ним в одну стайку, освещавшую место преступления.
Умерших малышей Раэ предал земле, поискав им для этого более менее приличное место и постарался его замолить, чтобы шишига не полезла туда разорять могилку. Когда он окончил, стояла полночь. Над дрянным лесом взошла луна, но Раэ ее не заметил: светили альвы. В крови и земле, он пошел прочь от ведьминского дома и добрался до границы Кнеи. До той черты, где его ноги начинали топтаться на одном месте. Как он хотел ее переступить! Нет, не переступит. Тогда он заметил, с каким интересом и надеждой на него взирают малыши альвы, сгрудившиеся над ним цветным облаком.
-Нет, малыши, не могу я вас выпустить из этой тюрьмы. Сам в ней сижу.
Что ж, страшно такое соседство, но пусть себе спит…
Да вот не давало окончательно взять себя в руки одно – это зачем Мурчин на днях его будила да еще подпитывала жертвой? Понятно, что она держала фамилиара побежденной Ткачихи в плену, в клетке, а воспользоваться решила в ту ночь, когда надо было спасать жизнь Раэ.
Даже в нынешней сумятице мыслей Раэ мог кое-что сопоставить и кое о чем догадаться.
Мурчин не была самостоятельной ведьмой. Она ходила под некромантом, который со временем возжелал сделать из себя лича. Возможно, она была одной из тех, кто помогал своему господину в этом страшном ритуале. Вряд ли эта взбалмошная особа это делала одна. Там нужны еще сноровистые помощники и не последние ведьмы в ковене. Может, та же более могущественная Ткачиха. Но теперь лишь Мурчин является хранительницей гробницы своего господина, как шишига является ее единственной прислугой. Хотя какой там еще хранительницей - лич-то без Мурчин прекрасно обойдется. Скорее даже, что она для него обуза. Может, это он, да, скорее он, а не ведьмы его ковена, замкнул пространство Кнеи, чтобы сюда никто не попал и не потревожил его. Опытные ведьмобойцы из-за него одного сюда не сунутся. Им тут делать нечего, если тут будет лишь глухой лес, заброшенный дом, да спящий лич. А вот ради этой ведьмы охотники могут сюда как раз и заявиться. Особенно после того, как она утащила сюда Раэ.
Лич должен опасаться Мурчин как нарушительницу его покоя. Чего только еще ни выкинет предоставленная самой себе ведьма. У нее для этого – целые столетия. К тому же Мурчин оказывалась едва ли не единственным существом, который мог зайти в схрон лича и не помереть. Пребывать рядом с ним ни одна живая душа не пожелает. Дохнут в его присутствии не одни только пауки и грибы. Задержись Раэ рядом с ним чуть дольше, кровотечением из носа и испугом он бы не отделался… Мурчин же могла запросто заявиться и привязать за хвост пленного фамилиара, провести ритуал пробуждения и о чем-то попросить… И это в ночь, когда Раэ уже был тут, в Кнее. Он лежал истекал кровью в доме, а в двух шагах от него выбрался из могилы этот... Наверное, он был очень недоволен пробуждением, а ведь оставил ее в живых. Сильна Мурчин! А он, Раэ, в глупейшей самонадеянности уповал, что может найти ее слабое место!...
Уж не за него ли она попросила? Какой неестественной ценой Раэ был исцелен? А если он не живой, а… глупости! Вон как у него кровь из носа хлещет и сердце рвет. Хоть в этом можно быть уверенным.
И все-таки с тобой что-то случилось, Мурчин, раз ты обратилась за помощью к своему господину. По мере роста могущества и самомнения ведьмы становятся такими, что никакого начала над собой не признают. Одна из причин, по которой маги становятся личами - чтобы их не прихлопнули ведьмы из собственного ковена. Это что ж такое с тобой случилось, что ты решила просить помощи у того, кого вряд ли хотела будить, того, кто вряд ли хотел бы быть тобой разбуженным? И цену-то заплатила соответствующую.
Постепенно самообладание полностью вернулось к Раэ, и он ощутил ночной холод. Огляделся. Уже совсем стемнело. По всему лесу зажглось разноцветное свечение от гнилушек и грибов. Красивее и приветливей от этого мрачный лес не стал.
Ну что ж, лича потревожили по случаю из ряда вон выдающегося. Вряд ли Мурчин еще раз проделает подобное. И за мальчишками личи не гоняются. Сильные мира сего отводят им другую роль - великих воевод армий некромантов. Только лич может управлять большими армиями умертвий. И Раэ ощутил холодок при мысли о были и небыли: о легендах и историях о том, как Ваграмон завоевывал с помощью личей и некромнатовых армий целые княжества. О да, лич - слишком великое создание, чтобы представлять угрозу для Раэ. За комаром не гоняются с топором. Зато понятно, что в том внутреннем кармане среди леса делают мертвецы. Наверное, это собственная охрана лича, который способен ими повелевать. Только вот сам лич спит и не подозревает, что какой-то мальчишка ее потревожил. Да и вспомнит ли про нее!
«Спать», - сказал сам себе Раэ. Чтобы иметь ясную голову, надо было еще и высыпаться. Ему было непросто напомнить Мурчин в первые дни своего пребывания, что ему, как человеку, да еще молодому, надо было ночью часов десять сна. Ведьме-то и двух в сутки хватало. Если Раэ задерживался со сном, ведьма могла его застать и подумать, что не очень-то ему надо спать и надо бы загрузить его какой-нибудь работой. Поэтому пленнику, едва начинало смеркаться, приходилось иногда напоказ зевать перед бездушной тюремщицей и заранее начинать проситься в кровать. Час настойчивых уговоров делал свое дело, но больше помогало постоянство – Мурчин постепенно привыкла, что на Раэ ночью рассчитывать не приходится. Надо поторопиться. А вдруг она уже сейчас вернулась домой и ждет в растущим раздражением, чтобы поручить ему какое-нибудь дело? Ах, раз не спишь…
Раэ двинулся к дому, запинаясь в темноте о корни деревьев, раздвигая на ощупь кусты. Вдруг среди листвы мелькнул слишком быстро плывущий яркий огонек, а над ним еще и еще. Альвы. Да, они помогут пройти по темноте. Раэ выбрался из зарослей и увидел, что через лес довольно бодро ковыляет шишига с вязанкой клеточек, в каждой из которой бились пойманные светлячки-альвы. Позади нее неслась стайка других альвов, цвирканьем оплакивая участь своих сородичей. Из-за этого шишига не услышала Раэ. Тот направился за ней, поднырнул под осыпающиеся лапы умирающей ели и оказался на вытоптанной пятачке-полянке, который явно облюбовала для себя эта болотная тварь. На деревьях висели клеточки с замученными альвами. В землю были вбиты колышки с насаженными на них малышами. Некоторые были еще живы и мучились. Гроздями на сучьях висели подожженные альвы. Над полянкой стоял запах разложения.
-Ах ты дрянь! – разъярился Раэ. Ловко схватил застанную врасплох шишигу за ногу и приложил ее оземь. Еще раз и еще раз. Она только хихикала, как хихикает нечисть, которую человек пытается убить обычным способом. Раэ понимал, что бьет эту тварь напрасно, но иначе не мог. Накопилось у него. Приложив дрянь пару раз о ствол дерева, он раскрутил ее и забросил в ночное небо, как это делал не раз. Затем принялся разламывать клетки с альвами. С теми, кто еще был жив. Стал снимать их сожженные трупики с дерева и собирать в подол туники. Посрывал умирающих с кольев. Нет, он не мог им помочь. Единственное – это он мог облегчить их мучение перед смертью: снятые с кольев альвы почти мгновенно погибали от кровотечения. Руки Раэ были по локоть в крови. Он не замечал. Лил слезы, не видя, что над ним так же плачут уцелевшие и спасенные альвы, сбившиеся над ним в одну стайку, освещавшую место преступления.
Умерших малышей Раэ предал земле, поискав им для этого более менее приличное место и постарался его замолить, чтобы шишига не полезла туда разорять могилку. Когда он окончил, стояла полночь. Над дрянным лесом взошла луна, но Раэ ее не заметил: светили альвы. В крови и земле, он пошел прочь от ведьминского дома и добрался до границы Кнеи. До той черты, где его ноги начинали топтаться на одном месте. Как он хотел ее переступить! Нет, не переступит. Тогда он заметил, с каким интересом и надеждой на него взирают малыши альвы, сгрудившиеся над ним цветным облаком.
-Нет, малыши, не могу я вас выпустить из этой тюрьмы. Сам в ней сижу.
