— Ты напряжена, — тихо сказал Игнасио, не отрывая взгляда от дороги, но будто чувствуя её состояние кожей.
— Вовсе нет.—пытаясь соврать, ответила Эл. —ну да, немного, — призналась она. — Тут всё… громче. Даже тишина тут какая-то другая. Не такая, как у нас.
Он чуть улыбнулся:
— Тогда давай сделаем так: как только мои дела закончатся, мы найдём самое тихое место в Мадриде. Парк, дворик, скамейку в тени. И посидим там, М?
Элли кивнула, улыбнулась краешком губ:
— Договорились. И… если найдётся пекарня с булочками — тем лучше.
Отель оказался не в самом центре, а в старом районе, где дома стояли плечом к плечу, а между ними вились узкие улочки. Номер был светлым, с высокими потолками и окном, выходящим во внутренний дворик, где цвела бугенвиллия.
Элли вошла, поставила сумку, подошла к окну и глубоко вдохнула.
— Тут пахнет по-другому, — сказала она. — Не морем, а… пылью, солнцем и чем-то сладким.
Игнасио встал рядом:
— Это Мадрид. Он не притворяется уютным. Он просто есть. Но если присмотреться, в нём тоже можно найти свои особенности.
У него была встреча в офисе на другом конце города — та самая, которую нельзя было перенести. Он собирался уйти, но остановился у двери, будто что-то мешало сделать этот шаг.
— Если хочешь, можешь поехать со мной, — предложил он. — Или остаться здесь, полежать, посмотреть в окно. Или погулять по району — тут красиво, если не спешить.
Элли покачала головой:
— Я поеду с тобой,чтобы ты не забыл про булочки, а еще я хочу видеть, как ты делаешь то, что для тебя важно. Чтобы это не было чем-то отдельным от нас.
Игнасио чуть задержал дыхание, будто эти слова что-то тихо починили внутри него.
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда держись за меня, когда будем переходить улицы. В Мадриде все куда-то бегут, даже голуби.
***
Офис был строгим: стекло, металл, люди в костюмах, которые говорили быстро и смотрели поверх голов. Элли села в углу, взяла в руки глянцевый журнал, но не читала — она наблюдала. Наблюдала за Игнасио: как он садится, как кладёт ладонь на край стола, как говорит ровно, без лишней спешки, но так, что все его слушают.
Когда один из мужчин в дорогом костюме чуть повысил голос, Элли почувствовала, как внутри всё сжимается: «сейчас начнётся, сейчас он встанет на дыбы, и всё станет тяжело». Но Игнасио не стал отвечать резкостью. Он спокойно, почти мягко, но твёрдо сказал:
— Мы выполним обязательства. В срок. Но я не буду обещать больше, чем могу. У меня сейчас другая ответственность. И я не стыжусь её называть.
В комнате на секунду стало тише. Кто-то переглянулся, кто-то кивнул. И разговор пошёл дальше — уже не как битва, а как работа.
Когда они вышли на улицу, Элли глубоко вдохнула тёплый городской воздух.
— Ты был… другим, — сказала она, пока они шли по тротуару, лавируя между прохожими.
— Каким?
— Спокойным, но в меру строгим. Не холодным, не отстранённым. Ты не пытался никому ничего доказать. Ты просто… обозначил, что для тебя важно.
Игнасио покосился на неё, чуть улыбнулся:
— Наверное, потому что теперь я знаю: если я выйду отсюда и не найду тебя на месте — всё потеряет смысл. А если ты тут, то можно говорить спокойно.
Они шли по городу, и Мадрид постепенно переставал быть чужим. Он становился местом, где можно идти рядом, держать друг друга за рукав, чтобы не потерять в толпе, и смеяться, когда уличный музыкант играет так громко, что даже голуби делают вид, что им это нравится.
Пекарню они нашли случайно — за поворотом, в маленьком дворике, где на подоконнике цвела герань. Булочки оказались тёплыми, чуть липкими, с хрустящей корочкой и той самой апельсиновой цедрой, о которой как-то говорила Розалия.
Они сели на скамейку в тихом сквере неподалёку, ели булочки, пили какао из бумажных стаканчиков и смотрели, как город живёт своей обычной жизнью: старушка кормила голубей, мальчишка гнал самодельный бумажный кораблик по лужице после утреннего полива, женщина смеялась в телефон, прикрывая рот ладонью.
— Знаешь, — тихо сказала Элли, вытирая пальцы салфеткой, — я думала, что если расскажу про беременность во время ссоры, всё сломается. Что ты посмотришь на меня и увидишь только проблему.
Игнасио повернулся к ней, поймал её взгляд:
— Ну нет, я вижу тебя. Уставшую. Немного сердитую. С крошкой от булочки на щеке. И… счастливую? Хоть чуть-чуть?— ответил Игнасио, параллельно стирая крошку с уголка губ.
— Чуть-чуть. Но этого достаточно.— смутившись произнесла Элли.
Он накрыл её ладонь своей, не сжимая, просто чтобы она чувствовала: он тут.
— Мы справимся, — тихо сказал он. — Не за один день. Не одним правильным решением. А вот так: встреча, решения, разговор.
Элли кивнула, прислонилась к его плечу, и в этот момент ей вдруг стало ясно: да, впереди ещё много всего. Но они не одни. И это самое главное.
***
Вечером, когда Мадрид зажёг огни, а в номере отеля стало уютно и тихо, они сидели у окна, и говорили о делах и о будущем, и о том как двигаться дальше.
— А когда же это все с нами произошло — неожиданно спросил Исо.
—В смысле?—Но Игнасио не ответил.
— А ну месяца три назад, фестиваль, танцы, не помнишь? Мы не могли попрощаться..—уловив мысли парня, ответила Элли.
А потом Элли вдруг зевнула, прикрыв рот ладонью, и Игнасио тут же поднялся:
— Тебе надо отдохнуть. Я тут посижу, посмотрю в окно, побуду… просто рядом.
Она хотела возразить, но поняла, что устала по-настоящему, той приятной усталостью, когда день был полон, но не тяжек.
— Ладно, — прошептала она. — Только не исчезай.
— Ни за что, — тихо ответил он. — Я тут. И завтра мы снова пойдём гулять. Мы тут еще не все увидели.
Элли уснула, едва коснувшись подушки, а Игнасио ещё долго сидел у окна, смотрел, как мерцают огни Мадрида.
И он решил, что будет беречь. Каждый день. Так, как умеет.
***
Утро в Мадриде началось не с суеты, а с тишины — такой редкой, что её хотелось не нарушать, а собирать по крупицам. Элли приоткрыла глаза, потянулась, будто проверяя: «а правда ли всё хорошо?» — и увидела, что Игнасио уже не спит. Он стоял у окна, смотрел на город и держал в руках стакан с водой, в которой плавал ломтик лимона.
— Ты опять не спишь, — тихо сказала она, садясь на кровати и подтягивая к себе плед.
Он обернулся, улыбнулся — не широкой, показной улыбкой, а такой, где прячется облегчение:
— Я тут. И знаешь… я тут кое-что заказал. На завтрак.
Элли зевнула, прикрыв рот ладонью:
— Если это кофе, я тебя обниму, но буду плакать. Мне его так хочется, что даже стыдно.
Игнасио подошёл, сел на край кровати,
— Кофе не будет, — спокойно сказал он. — Будет вода с лимоном. И тёплый овсяный пудинг с яблоком. И круассан, но не простой, а с миндальной пастой.
Она нахмурилась, но в этом нахмуривании не было злости — скорее любопытство:
— С чего вдруг такой выбор? Ты что, стал диетологом за ночь?
Он чуть покраснел — совсем немного, только уши чуть порозовели:
— Я… почитал немного, — признался он. — Про то, что сейчас лучше. Про кофе. Что его в положении лучше не пить. И я не хочу, чтобы ты чувствовала, будто я лишаю тебя чего-то. Поэтому я старался выбрать так, чтобы было вкусно. Чтобы это не было «нельзя», а было «вот, смотри, есть другое, и оно тоже хорошее».
— Спасибо, — тихо сказала она. — Это… очень заботливо. Даже если я всё ещё немножко скучаю по кофе.
— Можно будет иногда просто нюхать, — серьёзно кивнул он. — Я видел в одной кофейне: они ставят банку с зёрнами на стойку. Можно подойти, вдохнуть и сказать: «я почти пила кофе».
Она рассмеялась, и этот смех прозвучал в номере так легко, будто с плеч упало что-то тяжёлое:
— Договорились. Только без фанатизма. А то Марко потом скажет, что ты меня портишь романтизацией кофейных зёрен.
Надев свободный сарафан голубого цвета, Элли потянулась к плойке:
—Оставь, тебе и так хорошо,—неожиданно сказал Игнасио, забрав из рук утюжок.
Сам он был одет в льняные,темные брюки со свободной бежевой рубашкой такого же материала.
Кафе, куда они пошли, было маленьким и уютным: деревянные столики, льняные салфетки, запах свежей выпечки, который будто обнимал ещё до того, как ты успевал сесть. Официантка улыбнулась им так, будто знала, что для них сегодня этот завтрак — не просто еда, а что-то вроде маленького ритуала.
Когда принесли заказ, Элли посмотрела на свою тарелку, потом на стакан с лимонной водой — и вдруг поняла, что ей не хочется спорить, не хочется говорить: «да ладно, одну чашечку». Ей хотелось просто принять эту заботу, как принимают тёплый плед в прохладный вечер.
— Вкусно, — сказала она, попробовав пудинг. — Правда. Даже лучше, чем я думала.
Игнасио чуть расслабился — она заметила это по тому, как опустились его плечи, будто он держал невидимый груз, пока не услышал этих слов.
— Рад, — тихо сказал он. — Мне важно, чтобы тебе было хорошо. Не «как надо», а именно хорошо.
Они ели, не торопясь, и город за окном жил своей жизнью: кто-то спешил, кто-то смеялся в телефон, кто-то просто стоял и смотрел на небо, будто пытался запомнить этот день.
— Знаешь, — вдруг сказала Элли, помешивая ложечкой остатки пудинга, — я раньше думала, что забота — это когда тебе говорят: «не волнуйся, я всё сделаю». А теперь понимаю, что настоящая забота — это когда кто-то садится рядом, заказывает воду с лимоном и не делает вид, что ничего не изменилось.
Игнасио посмотрел на неё долго, внимательно, будто хотел сохранить этот момент где-то внутри, чтобы доставать в тяжёлые дни:
— Потому что изменилось. И я не хочу делать вид, что не замечаю. Ты теперь не просто Элли, девушка, которую я встретил 5 месяцев назад. Ты та, ради которой хочется меняться. У меня было время, чтобы это понять. И нас связывает особая связь.Я пытаю становится лучше.
Она накрыла его руку своей, не сильно, просто чтобы он почувствовал: она тут, она не отстраняется.
— У тебя получается. Даже с этой лимонной водой. Но мне конечно жаль тебя, мои гормоны еще долго будут скакать, но я тоже постараюсь быть спокойнее, если меняемся, то вместе.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения.
После завтрака снова назревала прогулка. Не по главным улицам, а по тем, где Мадрид будто снимал парадный костюм и становился обычным городом: с облупившейся краской на дверях, с кошками, греющимися на подоконниках, с запахом свежего хлеба, который тянулся из пекарни, как ниточка, ведущая домой.
В какой-то момент они оказались на маленькой площади, где в центре бил фонтан, а вокруг сидели люди: кто-то читал, кто-то кормил голубей, кто-то просто смотрел, как течёт вода. Они сели на скамейку, Игнасио накинул ей на плечи свою куртку — вечером становилось прохладно.
— Знаешь, — тихо сказала Элли, глядя, как солнечные блики прыгают по воде, — я все же правда боялась, что когда ты узнаешь про ребёнка, ты станешь другим. Будешь таким… слишком серьёзным. Как будто я теперь не девушка, с которой можно смеяться над Марко и спорить из-за чайника, а какой-то хрупкий сосуд, который надо беречь.
Игнасио не стал спорить. Просто кивнул:
— Было такое. Первые минуты. Я думал: «теперь всё по-другому, теперь надо быть правильным». А потом понял, что если я перестану быть собой, ты меня не узнаешь. А мне важно, чтобы ты видела меня настоящего. Даже когда я волнуюсь. Даже когда заказываю воду с лимоном, потому что прочитал в интернете, что так лучше.
Элли рассмеялась, уткнулась лбом ему в плечо:
— Ты смешной. Но очень хороший.— с умилением ответила девушка.
Игнасио ничего не стал отвечать, лишь ухмыльнулся.
К вечеру они вернулись в отель уставшими, но не выжатыми, а такими, будто день наполнил их чем-то важным. Элли села на кровать, сняла обувь, потянулась и вдруг сказала:
— Сегодня был хороший день. Спасибо за это.
Игнасио сел рядом, не слишком близко— Значит, мы всё делаем правильно.
А когда Элли уснула, он ещё посидел у окна, смотрел на огни Мадрида и думал, что счастье — оно не в больших поступках. Оно в том, чтобы утром заказать воду с лимоном.
Завтра будут дела. Будут встречи, разговоры, обязательства. Но сегодня у них был тихий вечер, тёплый город и ощущение, что они учатся быть семьёй — не по книгам, не по советам, а просто шаг за шагом, день за днём, вместе.
Глава 17.
Игнасио закончил последние дела не с облегчением, будто сбросил тяжёлый груз, а с каким-то новым спокойствием — будто теперь он точно знал: есть вещи, которые нельзя откладывать, но есть и вещи, которые важнее любых бумаг и подписей. Он подписал последний документ, убрал ручку в карман, посмотрел на часы и вдруг понял, что не хочет задерживаться ни на минуту.
— Всё, — сказал он, поднимаясь. — Больше ничего. Сегодня я не останусь ни на «ещё один разговор», ни на «пару уточнений». У меня есть дела поважнее.
Элли, которая сидела у окна и листала какой-то старый журнал, подняла на него глаза и улыбнулась:
— Поехали домой, — сказала она просто, будто это было самое правильное слово на свете.
Дорога к морю была другой, не такой, как в Мадрид. Теперь она была просто дорогой — с поворотами, с видом на поля, с редкими остановками у придорожных кафе, где они пили тёплый чай и смеялись над тем, как Марко наверняка уже успел поссориться с Розалией и помириться с ней три раза подряд.
Когда вдали показалась полоса моря, Элли тихо выдохнула, будто только сейчас позволила себе поверить, что всё действительно будет хорошо.
— Смотри, — сказала она, показывая пальцем вперёд. — Видишь? Оно даже цвет поменяло. Стало светлее.
Игнасио сжал её руку, не отпуская руля, но так, чтобы она чувствовала: он рядом.
— Оно просто ждало, когда ты снова на него посмотришь.
Дом встретил их шумом, запахом свежей выпечки и криком Марко, который вылетел на веранду ещё до того, как машина успела остановиться:
— Наконец-то! Я уже думал, вы там в Мадриде решили основать филиал и больше не возвращаться!
Розалия стояла в дверях, скрестив руки, но в её строгом взгляде было столько радости, что строгость казалась просто привычкой.
— Ну, заходите, — буркнула она. — А то стоите там, как чужие. И руки мыть. И не спорьте.
Элли первой бросилась к ней, обняла крепко, уткнулась в плечо, и Розалия, хоть и продолжала хмуриться, обняла её в ответ так, будто отпускать не собиралась.
— Ты похудела, — строго сказала она, отстраняясь и оглядывая Элли с головы до ног. — Сейчас я тебя накормлю. И без возражений.
Марко тем временем уже тащил чемоданы, болтая без умолку:
— А знаете, что было? Один пацан в передрягу такую попал, мы его пока с Розалией спасали…Ну короче, обошлось всё, было скучно без вас. А потом приехал… ой.
Он вдруг запнулся, будто прикусил язык, и переглянулся с Розалией.
— Что «ой»? — насторожился Игнасио.
Розалия вздохнула, покачала головой, но всё-таки сказала:
— Тут ещё кое-кто приехал, это твой отец, Рафаэль.
У Игнасио внутри что-то дрогнуло.
— Где он? — спокойно спросил Игнасио, хотя внутри всё напряглось.
— На пляже, — сказала Розалия. — Сидит там, смотрит на море. Я Подумала, пусть сначала вы переведёте дух, а потом сами все расскажите.
Элли тихо сжала его руку:
