С подобными новостями невозможно смириться. Кажется, что это глупая шутка, что человек жив, и вот он сейчас встанет и пойдёт. Никто из людей не заслуживает такого испытания.
Нифедов вспомнил об армии, о нарядах, о железных вёдрах с ледяной водой и рваных тряпках, которыми мыли пол. Он вспомнил чистку картошки, мозоли на руках от ножа, душевные разговоры после команды «Отбой!».
Он вспомнил, как Адилов был счастлив, когда родилась Алиса. Они пили неделю, и он говорил, что даст ей всё. Алиса росла на глазах - умная и любопытная.
Никто и никогда не заслуживает того испытания, что выпало на плечи Адилову и его семье.
Воскресенье было уже завтра. Нифедов понимал, что ему придётся отложить все дела на день. Ночью он так и не смог уснуть, думая о мирском - насколько жизнь может быть непредсказуемой. Завтра любого из нас может сбить машина, или случится случайное заражение крови от того, что наступил на гвоздь, или просто - рак. Самую счастливую жизнь живут те, кто ею не дорожит.
Утром его жена уже была вся в чёрном - цвет траура. Он вспомнил, как пару лет назад они собирались в ресторанах, Адилов и Нифедов говорили о делах без женщин… А теперь повод был совсем другой.
Он надел чёрные брюки, футболку, пиджак и туфли. В машине все ехали молча. Нифедов подбирал слова, думал, что из человеческого трепа могло бы быть для него более-менее терпимо, и решил не говорить вовсе.
Погода была тёплой и солнечной, солнце будто улыбалось всем живущим на планете Земля. На похороны пришло человек двести. После того как вынесли гроб, толпа траурно потянулась позади автомобиля с завязанными зеркалами заднего вида. Мать Алисы шла первой; её вели под руки две незнакомые Нифедову женщины. Он с женой был где-то в середине процессии. Казалось, что весь город смотрел на это событие из окон; автомобили останавливались и пропускали длинную, словно змея, вереницу людей.
После того как Алису похоронили, почти каждый из присутствующих положил на её могилу цветы - молодые и прекрасные, как её душа. Некоторые оставили мягкие игрушки. Потом народ стал понемногу расходиться и исчезать.
Нифедов увидел Адилова и подошёл к нему. Тот смотрел на гору цветов, под которыми покоится его дочь.
- И что теперь осталось у меня настоящего? - спросил он.
- А что настоящего у нас было? Мы живём в эру постправды и двойных стандартов, — ответил Нифедов.
Адилов пожал плечами и с грустной дрожью в голосе произнёс:
- Мир - софизм.
Костя стоял у массивной деревянной двери монастыря. Если отойти от неё шагов на десять назад, уже виднелись купола храма. На улице был вечер, за стенами из осыпающегося красного кирпича стояла тишина. Костя стучал в ворота рукой, потом нашёл камень и начал стучать им. Бесполезно. Идти было некуда, и он решил переночевать прямо у ворот.
Прохлада быстро перерастала в ужасный холод, и, когда уже начинало светать, Костя, будто обезумевший, принялся бегать по кругу. В этот момент двери монастыря открылись, и молодой монах посмотрел на него с опаской, словно на безумца. Костя спохватился, осознав, насколько глупо он сейчас выглядит в его глазах, и подошёл ближе к двери.
- Здравствуйте.
Молодой монах поклонился.
- Добрый день.
- Я ищу своего отца, Ивана Андреевича. По моим данным, он уже несколько лет находится при вашем монастыре.
Костя сделал шаг вперёд, но монах остановил его жестом.
- У нас территория закрыта, и посторонним вход воспрещён. Подождите пару минут, я всё разузнаю.
Тяжёлые двери снова захлопнулись, но вскоре тот же молодой парень с жидкой бородкой появился снова.
- Извините, а вы кем ему приходитесь и по какому вопросу?
- Я его сын. Пришёл просто увидеться.
- Хорошо, ждите, я всё разузнаю.
Он исчез - и на этот раз надолго, не меньше чем на час. Костю брала злость от такого ожидания. Он уже готов был наплевать на правила и лезть на пролом, перелезть через забор, но в последний момент взял себя в руки. Понял, что перед отцом, да и перед другими людьми за стеной, выставит себя в худшем свете.
Под сырым забором, среди тянувшихся вверх сосен, на песчаной почве росли грибы.
---
Из вырванных листов старой тетради
МУХОМОР КРАСНЫЙ
Весы показывали 9 грамм. Шляпки мухомора были перетёрты в порошок - они высохли до такой степени, что просто рассыпались в руках. В этом году я собирал их сам, в сосновом лесу, и скажу честно: в этом деле нужны знания и опыт. Собирать стоит только шляпки среднего размера - крупные при сушке начинают гнить или покрываться плесенью, а малые попросту не имеют эффекта.
Теперь о ядовитости. С детства каждому внушали: мухомор - ядовитый гриб, в пищу его употреблять нельзя. Это чистая правда, но ядовит он лишь до тех пор, пока в нём есть влага. Чем хуже высушен мухомор, тем выше вероятность отравиться.
Три грамма я съел - на зубах хрустел песок, есть это было невозможно. Видимо, я слишком плохо промыл грибы перед сушкой. Остальные шесть граммов я заварил в чайнике. Жидкость получилась светло-коричневого цвета, похожая на крепко заваренный зелёный чай.
Я выпил одну чашку. Начало тошнить от насыщенного грибного запаха, больше в меня не влезло. Первые два часа я не чувствовал абсолютно ничего, лишь немного подташнивало. Потом пришла лёгкая эйфория, но я не обратил на неё внимания - был уверен, что эффекта никакого не будет. Состояние можно было сравнить с тем, будто у тебя просто хорошее настроение, не более.
Я посмотрел в окно: стояла поздняя, тяжёлая осень. Мне показалось, что листья, лежавшие на земле, плывут на меня волнами. Вдруг я ощутил сильный прилив энергии. Он был настолько мощным, что я начал паниковать - сердце колотилось быстро и сильно. Прошло примерно четыре часа после употребления. Я сел есть, и после приёма пищи уровень тошноты немного снизился, но всё же сохранялся.
Я слышал голоса в голове. Состояние напоминало смесь алкогольного опьянения и воздействия марихуаны. Было очень сложно сконцентрироваться на чём-либо. Казалось, что сознание существует отдельно от тела. Элементарные вещи открывались мне заново, будто я видел мир впервые. Я понимал, что нахожусь в состоянии неадеквата, хотелось, чтобы отпустило, но держало до позднего вечера - до тех пор, пока я не лёг спать.
Никаких побочных эффектов не последовало. Под мухоморами я всю ночь видел яркие, насыщенные сны.
Наконец двери открылись. Молодой монах стоял рядом со старым монахом Иосифом. У Кости что-то вздрогнуло внутри - он на мгновение подумал, что это его отец. Лицо того он уже не помнил: прошло слишком много лет.
Иосиф посмотрел Косте прямо в глаза. Некоторое время они неловко молчали, пока старый монах не протянул руку:
- Меня зовут Иосиф. Я знал твоего отца.
Костя пожал его руку. Они вошли за ворота. Молодой монах сказал Иосифу:
- Помните, это под вашу ответственность.
- Не волнуйся, ступай, - ответил тот.
Иосиф внимательно изучал взглядом Костю.
- Неужели и ты к нам пожаловал?
- Где мой отец?
- Он отправился к Богу. Пойдём.
Они шли по слабо истоптанной тропе по территории монастыря, огромной и тихой.
- Как давно он умер? - спросил Костя.
- Ты не успел буквально неделю. Ну, знаешь... на всё воля Божья. Каждому из нас уже предначертано. И если уж так случилось - не стоит винить себя.
- Я тут за последний месяц, выходит, сиротой остался.
- Некоторые дети вообще никогда не знали своих родителей. Так что твоя судьба была ещё относительно снисходительной.
- Насколько близко вы знали моего отца?
- Мы работали вместе. Писали иконы. У нас здесь говорят: о мёртвых либо хорошо, либо никак. Но я и плохого ничего о твоём отце не смог бы вспомнить, даже если бы захотел. Мы с ним находили общий язык слишком легко.
- Он был иконописцем?
- Именно. А чего ты так удивляешься?
- Не знаю… Просто у меня о нём вообще никакой информации толком не было. С детства мне твердили, что он сошёл с ума и находится в психбольнице. Видите ли, мать не хотела, чтобы я с ним виделся. Да и он сам как-то не особо выходил на контакт.
- Посмотри вокруг. Это святые места. Уж поверь мне на слово: если душа человеческая сюда войдёт, то обретёт такое спокойствие, что потом ей будет очень сложно отсюда уйти.
Они приближались по нетоптанной тропе к кладбищу. На свежей могиле стоял деревянный православный крест.
- Вот он, твой отец. Здесь его тело покоится.
Костя дотронулся до креста. Креста, который несёт на себе каждый из живущих и дышащих на этой земле, который есть память и данность человеку о том, что жизнь - это начало смерти. Он посмотрел в даль, на ворота, через которые вошёл. Что ждёт его дальше? Тюрьма. Слова Иосифа забурлили у него в голове. Душа начинала обретать спокойствие прямо здесь, ведь за стенами он чувствовал лишь испуг, огромный испуг за свою жизнь, как только покинет это место.
- И много икон вы с ним написали?
- Достаточно. Каждая работа занимает разные отрезки времени. Это тяжёлый труд, требующий концентрации и терпения.
- И что с ними теперь?
- С кем?
- С иконами. Где они? Я бы хотел на них взглянуть.
- Вся работа монахов идёт на благо монастыря. Некоторые иконы стоят в нашем храме, а некоторые увезли. Куда - мне неизвестно. Может быть, в такие же храмы, а может - в частные коллекции. Если это приносит прибыль для общего дела, то мы нынче никаким заработком не брезгуем. Так что? Хочешь взглянуть на наш храм?
- Да, хочу.
Костя ещё раз посмотрел на деревянный крест, будто прощаясь с ним. Они шли молча. По дороге им поклонились два встречных монаха. Иосиф решил разрядить тишину:
- Так, а ты чем занимаешься?
- Да сейчас ничем, в принципе. Можно сказать, в поисках себя.
- Именно поэтому ты решил найти своего отца? Чтобы понять, кто ты есть?
- Я как-то уж, знаете ли, запутался… Во всём.
- Ты пришёл в правильное место. Ты запутался в том, чего нет — в фальшивой информации. Жизнь намного проще.
- Проще чем что?
- Проще, чем фальшь.
- Я, знаете ли, далёк от веры и религии.
- Но ты уже почему-то попал сюда. Веру объяснять я тебе не буду: ты либо понимаешь это, либо нет. Да и знаешь, сколько лет я уже в этих стенах нахожусь? Каждый тут во что-то своё верит. Человек - существо эгоистическое, и пока он не примет простую истину, что он и действительность не борются друг с другом, а составляют одно целое, - ему будет тяжело.
Они зашли в храм. В голову ударил запах ладана.
В храме стоял батюшка. Иосиф представил ему Костю и объяснил, что он сын Ивана Андреевича. Батюшка спросил, хочет ли тот остаться у них. Костя неуверенно пожал плечами.
- Ну ладно, сын мой, - сказал батюшка. - В любом случае добро пожаловать, мы рады видеть тебя здесь. Иосиф, как закончите, покажи ему комнату Ивана Андреевича. Может быть, Костя найдёт для себя там что-то интересное. Мы ничего не трогали после того, как Иван Андреевич покинул нас.
Иосиф кивнул.
В храме стояла тишина. Каждый шорох взлетал под купол, где растворялся, будто весенний дым. На потолке храма простиралась огромная фреска - грандиозное произведение искусства.
Иосиф показал две иконы, написанные его отцом. Первая - икона Спасителя человечества Иисуса Христа, вторая - икона апостола Петра. Потом он предложил пройтись в мастерскую. После смерти Ивана Андреевича Иосиф ещё ни разу там не был.
В мастерской было грязно, везде валялись древесные опилки.
Костя сказал, что хотел бы побывать в комнате отца. Они отправились в сырые, холодные пещеры. Иосиф отвёл Костю в комнату Ивана Андреевича и оставил его там наедине:
- После смерти твоего отца здесь ничего не тронуто. Посиди, подумай. Возможно, захочешь остаться и освоить его ремесло - я бы с удовольствием взял тебя в ученики. Если хочешь, можешь жить здесь, но это не обязательно: жильё у монахов нынче комфортное и не под землёй. В пещерах остался только я. В любом случае, независимо от твоего решения, я буду ждать тебя в мастерской. Мне нужно там убраться и наладить работу.
Горела свеча. Костя изучал сырую отцовскую комнату, понимая, что уже никуда отсюда не уйдёт и это его последнее пристанище. Он впервые за долгое время почувствовал радость - радость от того, что нашёл свой путь.
Косте казалось, что он исчерпал все силы своего физического тела, и значение теперь имеет только дух. Он сел на кровать и ещё раз обвёл взглядом пустую комнату. Жизнь — это нечто большее, чем обслуживание потребностей своего физического тела; она гигантская и необъятная, разносторонняя, загадочная и тёмная, будто далёкий космос.
Душа Кости заиграла, словно ребёнок, которого выпустили на улицу из тесной пыльной квартиры, где он может познавать окружающий мир.
Он взял свечу и направился к Иосифу в мастерскую. Тот заметал пол самодельной метлой, сделанной из сухих веток.
- Я остаюсь и хочу, чтобы вы меня обучали, - сказал Костя.
Иосиф улыбнулся.
- Этот путь был для тебя очевиден, я увидел это сразу по твоим глазам. Ты - копия своего отца и стремишься к тем знаниям, к тому спокойствию души, к которому стремился он. Чтобы понять наш мир, нужно отречься от него.
- Я бы хотел жить в его комнате.
- Ты уверен? Это не самое комфортное пристанище. В пещерах на данный момент живу только я. Там нет ни воды, ни электричества. Ты всё ещё молод, и, как ни крути, блага цивилизации могут тебе понадобиться.
- Нет, я уже принял решение. Благами цивилизации я пользовался раньше, но никакого счастья в них не нашёл.
Иосиф понимающе кивнул.
- Ты устал и можешь идти отдыхать. Я принесу тебе твою одежду, а завтра представлю тебя и познакомлю со всеми остальными.
Костя развернулся и ушёл. Он зажёг свечу и вошёл в пещеры.
Спал он плохо и рывками: новое место оказалось неприветливым и тревожным. В глубине пещер Косте показалось, что он слышит пение птиц - странное ощущение. Да и вообще монастырь щедро дарил странные переживания: чувство дежавю сопровождало каждый шаг. Но это было лишь начало пути.
На рассвете, когда солнце ещё не взошло, Иосиф постучал в дверь и принёс чёрную рясу, в которую Костя должен был облачиться по правилам монастыря. Затем они пошли на утреннюю молитву, а после - в столовую. Завтрак по меркам мирской жизни показался Косте скудным и паршивым.
Все принимали его тепло и с любопытством, особенно когда узнавали, что он сын Ивана Андреевича. Эта весть будто вызывала у собеседников дополнительное уважение. Один из молодых монахов тайком передал Косте бутылку красного вина, чтобы помянуть отца. На территории монастыря алкоголь был строго запрещён, но, как заметил монах, правила нужны затем, чтобы их нарушать. Костя спрятал бутылку под рясу, а потом перепрятал в своей комнате.
Шло время. Иосиф объяснял Косте азы иконописания. Но молитвы ему не нравились - он совершенно не понимал этой процедуры и постоянно чувствовал себя в храме лишним.
Во время службы Костя рассматривал роскошную фреску на потолке, погружаясь в свои мысли:
«Вот бы научиться так рисовать… Можно оставить память о себе на тысячелетия. Как же меня так помотало? Чёрная ряса и храм. Недавно я был наркоторговцем, а теперь - святоша. Из крайности в крайность. Разве так живут люди? Я думал, счастье в стабильности - в том, чтобы шаг за шагом идти к цели и в итоге покорить вершину».
Нифедов вспомнил об армии, о нарядах, о железных вёдрах с ледяной водой и рваных тряпках, которыми мыли пол. Он вспомнил чистку картошки, мозоли на руках от ножа, душевные разговоры после команды «Отбой!».
Он вспомнил, как Адилов был счастлив, когда родилась Алиса. Они пили неделю, и он говорил, что даст ей всё. Алиса росла на глазах - умная и любопытная.
Никто и никогда не заслуживает того испытания, что выпало на плечи Адилову и его семье.
Воскресенье было уже завтра. Нифедов понимал, что ему придётся отложить все дела на день. Ночью он так и не смог уснуть, думая о мирском - насколько жизнь может быть непредсказуемой. Завтра любого из нас может сбить машина, или случится случайное заражение крови от того, что наступил на гвоздь, или просто - рак. Самую счастливую жизнь живут те, кто ею не дорожит.
Утром его жена уже была вся в чёрном - цвет траура. Он вспомнил, как пару лет назад они собирались в ресторанах, Адилов и Нифедов говорили о делах без женщин… А теперь повод был совсем другой.
Он надел чёрные брюки, футболку, пиджак и туфли. В машине все ехали молча. Нифедов подбирал слова, думал, что из человеческого трепа могло бы быть для него более-менее терпимо, и решил не говорить вовсе.
Погода была тёплой и солнечной, солнце будто улыбалось всем живущим на планете Земля. На похороны пришло человек двести. После того как вынесли гроб, толпа траурно потянулась позади автомобиля с завязанными зеркалами заднего вида. Мать Алисы шла первой; её вели под руки две незнакомые Нифедову женщины. Он с женой был где-то в середине процессии. Казалось, что весь город смотрел на это событие из окон; автомобили останавливались и пропускали длинную, словно змея, вереницу людей.
После того как Алису похоронили, почти каждый из присутствующих положил на её могилу цветы - молодые и прекрасные, как её душа. Некоторые оставили мягкие игрушки. Потом народ стал понемногу расходиться и исчезать.
Нифедов увидел Адилова и подошёл к нему. Тот смотрел на гору цветов, под которыми покоится его дочь.
- И что теперь осталось у меня настоящего? - спросил он.
- А что настоящего у нас было? Мы живём в эру постправды и двойных стандартов, — ответил Нифедов.
Адилов пожал плечами и с грустной дрожью в голосе произнёс:
- Мир - софизм.
ГЛАВА 19. Костя. Персиковый сад.
Костя стоял у массивной деревянной двери монастыря. Если отойти от неё шагов на десять назад, уже виднелись купола храма. На улице был вечер, за стенами из осыпающегося красного кирпича стояла тишина. Костя стучал в ворота рукой, потом нашёл камень и начал стучать им. Бесполезно. Идти было некуда, и он решил переночевать прямо у ворот.
Прохлада быстро перерастала в ужасный холод, и, когда уже начинало светать, Костя, будто обезумевший, принялся бегать по кругу. В этот момент двери монастыря открылись, и молодой монах посмотрел на него с опаской, словно на безумца. Костя спохватился, осознав, насколько глупо он сейчас выглядит в его глазах, и подошёл ближе к двери.
- Здравствуйте.
Молодой монах поклонился.
- Добрый день.
- Я ищу своего отца, Ивана Андреевича. По моим данным, он уже несколько лет находится при вашем монастыре.
Костя сделал шаг вперёд, но монах остановил его жестом.
- У нас территория закрыта, и посторонним вход воспрещён. Подождите пару минут, я всё разузнаю.
Тяжёлые двери снова захлопнулись, но вскоре тот же молодой парень с жидкой бородкой появился снова.
- Извините, а вы кем ему приходитесь и по какому вопросу?
- Я его сын. Пришёл просто увидеться.
- Хорошо, ждите, я всё разузнаю.
Он исчез - и на этот раз надолго, не меньше чем на час. Костю брала злость от такого ожидания. Он уже готов был наплевать на правила и лезть на пролом, перелезть через забор, но в последний момент взял себя в руки. Понял, что перед отцом, да и перед другими людьми за стеной, выставит себя в худшем свете.
Под сырым забором, среди тянувшихся вверх сосен, на песчаной почве росли грибы.
---
Из вырванных листов старой тетради
МУХОМОР КРАСНЫЙ
Весы показывали 9 грамм. Шляпки мухомора были перетёрты в порошок - они высохли до такой степени, что просто рассыпались в руках. В этом году я собирал их сам, в сосновом лесу, и скажу честно: в этом деле нужны знания и опыт. Собирать стоит только шляпки среднего размера - крупные при сушке начинают гнить или покрываться плесенью, а малые попросту не имеют эффекта.
Теперь о ядовитости. С детства каждому внушали: мухомор - ядовитый гриб, в пищу его употреблять нельзя. Это чистая правда, но ядовит он лишь до тех пор, пока в нём есть влага. Чем хуже высушен мухомор, тем выше вероятность отравиться.
Три грамма я съел - на зубах хрустел песок, есть это было невозможно. Видимо, я слишком плохо промыл грибы перед сушкой. Остальные шесть граммов я заварил в чайнике. Жидкость получилась светло-коричневого цвета, похожая на крепко заваренный зелёный чай.
Я выпил одну чашку. Начало тошнить от насыщенного грибного запаха, больше в меня не влезло. Первые два часа я не чувствовал абсолютно ничего, лишь немного подташнивало. Потом пришла лёгкая эйфория, но я не обратил на неё внимания - был уверен, что эффекта никакого не будет. Состояние можно было сравнить с тем, будто у тебя просто хорошее настроение, не более.
Я посмотрел в окно: стояла поздняя, тяжёлая осень. Мне показалось, что листья, лежавшие на земле, плывут на меня волнами. Вдруг я ощутил сильный прилив энергии. Он был настолько мощным, что я начал паниковать - сердце колотилось быстро и сильно. Прошло примерно четыре часа после употребления. Я сел есть, и после приёма пищи уровень тошноты немного снизился, но всё же сохранялся.
Я слышал голоса в голове. Состояние напоминало смесь алкогольного опьянения и воздействия марихуаны. Было очень сложно сконцентрироваться на чём-либо. Казалось, что сознание существует отдельно от тела. Элементарные вещи открывались мне заново, будто я видел мир впервые. Я понимал, что нахожусь в состоянии неадеквата, хотелось, чтобы отпустило, но держало до позднего вечера - до тех пор, пока я не лёг спать.
Никаких побочных эффектов не последовало. Под мухоморами я всю ночь видел яркие, насыщенные сны.
Наконец двери открылись. Молодой монах стоял рядом со старым монахом Иосифом. У Кости что-то вздрогнуло внутри - он на мгновение подумал, что это его отец. Лицо того он уже не помнил: прошло слишком много лет.
Иосиф посмотрел Косте прямо в глаза. Некоторое время они неловко молчали, пока старый монах не протянул руку:
- Меня зовут Иосиф. Я знал твоего отца.
Костя пожал его руку. Они вошли за ворота. Молодой монах сказал Иосифу:
- Помните, это под вашу ответственность.
- Не волнуйся, ступай, - ответил тот.
Иосиф внимательно изучал взглядом Костю.
- Неужели и ты к нам пожаловал?
- Где мой отец?
- Он отправился к Богу. Пойдём.
Они шли по слабо истоптанной тропе по территории монастыря, огромной и тихой.
- Как давно он умер? - спросил Костя.
- Ты не успел буквально неделю. Ну, знаешь... на всё воля Божья. Каждому из нас уже предначертано. И если уж так случилось - не стоит винить себя.
- Я тут за последний месяц, выходит, сиротой остался.
- Некоторые дети вообще никогда не знали своих родителей. Так что твоя судьба была ещё относительно снисходительной.
- Насколько близко вы знали моего отца?
- Мы работали вместе. Писали иконы. У нас здесь говорят: о мёртвых либо хорошо, либо никак. Но я и плохого ничего о твоём отце не смог бы вспомнить, даже если бы захотел. Мы с ним находили общий язык слишком легко.
- Он был иконописцем?
- Именно. А чего ты так удивляешься?
- Не знаю… Просто у меня о нём вообще никакой информации толком не было. С детства мне твердили, что он сошёл с ума и находится в психбольнице. Видите ли, мать не хотела, чтобы я с ним виделся. Да и он сам как-то не особо выходил на контакт.
- Посмотри вокруг. Это святые места. Уж поверь мне на слово: если душа человеческая сюда войдёт, то обретёт такое спокойствие, что потом ей будет очень сложно отсюда уйти.
Они приближались по нетоптанной тропе к кладбищу. На свежей могиле стоял деревянный православный крест.
- Вот он, твой отец. Здесь его тело покоится.
Костя дотронулся до креста. Креста, который несёт на себе каждый из живущих и дышащих на этой земле, который есть память и данность человеку о том, что жизнь - это начало смерти. Он посмотрел в даль, на ворота, через которые вошёл. Что ждёт его дальше? Тюрьма. Слова Иосифа забурлили у него в голове. Душа начинала обретать спокойствие прямо здесь, ведь за стенами он чувствовал лишь испуг, огромный испуг за свою жизнь, как только покинет это место.
- И много икон вы с ним написали?
- Достаточно. Каждая работа занимает разные отрезки времени. Это тяжёлый труд, требующий концентрации и терпения.
- И что с ними теперь?
- С кем?
- С иконами. Где они? Я бы хотел на них взглянуть.
- Вся работа монахов идёт на благо монастыря. Некоторые иконы стоят в нашем храме, а некоторые увезли. Куда - мне неизвестно. Может быть, в такие же храмы, а может - в частные коллекции. Если это приносит прибыль для общего дела, то мы нынче никаким заработком не брезгуем. Так что? Хочешь взглянуть на наш храм?
- Да, хочу.
Костя ещё раз посмотрел на деревянный крест, будто прощаясь с ним. Они шли молча. По дороге им поклонились два встречных монаха. Иосиф решил разрядить тишину:
- Так, а ты чем занимаешься?
- Да сейчас ничем, в принципе. Можно сказать, в поисках себя.
- Именно поэтому ты решил найти своего отца? Чтобы понять, кто ты есть?
- Я как-то уж, знаете ли, запутался… Во всём.
- Ты пришёл в правильное место. Ты запутался в том, чего нет — в фальшивой информации. Жизнь намного проще.
- Проще чем что?
- Проще, чем фальшь.
- Я, знаете ли, далёк от веры и религии.
- Но ты уже почему-то попал сюда. Веру объяснять я тебе не буду: ты либо понимаешь это, либо нет. Да и знаешь, сколько лет я уже в этих стенах нахожусь? Каждый тут во что-то своё верит. Человек - существо эгоистическое, и пока он не примет простую истину, что он и действительность не борются друг с другом, а составляют одно целое, - ему будет тяжело.
Они зашли в храм. В голову ударил запах ладана.
В храме стоял батюшка. Иосиф представил ему Костю и объяснил, что он сын Ивана Андреевича. Батюшка спросил, хочет ли тот остаться у них. Костя неуверенно пожал плечами.
- Ну ладно, сын мой, - сказал батюшка. - В любом случае добро пожаловать, мы рады видеть тебя здесь. Иосиф, как закончите, покажи ему комнату Ивана Андреевича. Может быть, Костя найдёт для себя там что-то интересное. Мы ничего не трогали после того, как Иван Андреевич покинул нас.
Иосиф кивнул.
В храме стояла тишина. Каждый шорох взлетал под купол, где растворялся, будто весенний дым. На потолке храма простиралась огромная фреска - грандиозное произведение искусства.
Иосиф показал две иконы, написанные его отцом. Первая - икона Спасителя человечества Иисуса Христа, вторая - икона апостола Петра. Потом он предложил пройтись в мастерскую. После смерти Ивана Андреевича Иосиф ещё ни разу там не был.
В мастерской было грязно, везде валялись древесные опилки.
Костя сказал, что хотел бы побывать в комнате отца. Они отправились в сырые, холодные пещеры. Иосиф отвёл Костю в комнату Ивана Андреевича и оставил его там наедине:
- После смерти твоего отца здесь ничего не тронуто. Посиди, подумай. Возможно, захочешь остаться и освоить его ремесло - я бы с удовольствием взял тебя в ученики. Если хочешь, можешь жить здесь, но это не обязательно: жильё у монахов нынче комфортное и не под землёй. В пещерах остался только я. В любом случае, независимо от твоего решения, я буду ждать тебя в мастерской. Мне нужно там убраться и наладить работу.
Горела свеча. Костя изучал сырую отцовскую комнату, понимая, что уже никуда отсюда не уйдёт и это его последнее пристанище. Он впервые за долгое время почувствовал радость - радость от того, что нашёл свой путь.
Косте казалось, что он исчерпал все силы своего физического тела, и значение теперь имеет только дух. Он сел на кровать и ещё раз обвёл взглядом пустую комнату. Жизнь — это нечто большее, чем обслуживание потребностей своего физического тела; она гигантская и необъятная, разносторонняя, загадочная и тёмная, будто далёкий космос.
Душа Кости заиграла, словно ребёнок, которого выпустили на улицу из тесной пыльной квартиры, где он может познавать окружающий мир.
Он взял свечу и направился к Иосифу в мастерскую. Тот заметал пол самодельной метлой, сделанной из сухих веток.
- Я остаюсь и хочу, чтобы вы меня обучали, - сказал Костя.
Иосиф улыбнулся.
- Этот путь был для тебя очевиден, я увидел это сразу по твоим глазам. Ты - копия своего отца и стремишься к тем знаниям, к тому спокойствию души, к которому стремился он. Чтобы понять наш мир, нужно отречься от него.
- Я бы хотел жить в его комнате.
- Ты уверен? Это не самое комфортное пристанище. В пещерах на данный момент живу только я. Там нет ни воды, ни электричества. Ты всё ещё молод, и, как ни крути, блага цивилизации могут тебе понадобиться.
- Нет, я уже принял решение. Благами цивилизации я пользовался раньше, но никакого счастья в них не нашёл.
Иосиф понимающе кивнул.
- Ты устал и можешь идти отдыхать. Я принесу тебе твою одежду, а завтра представлю тебя и познакомлю со всеми остальными.
Костя развернулся и ушёл. Он зажёг свечу и вошёл в пещеры.
Спал он плохо и рывками: новое место оказалось неприветливым и тревожным. В глубине пещер Косте показалось, что он слышит пение птиц - странное ощущение. Да и вообще монастырь щедро дарил странные переживания: чувство дежавю сопровождало каждый шаг. Но это было лишь начало пути.
На рассвете, когда солнце ещё не взошло, Иосиф постучал в дверь и принёс чёрную рясу, в которую Костя должен был облачиться по правилам монастыря. Затем они пошли на утреннюю молитву, а после - в столовую. Завтрак по меркам мирской жизни показался Косте скудным и паршивым.
Все принимали его тепло и с любопытством, особенно когда узнавали, что он сын Ивана Андреевича. Эта весть будто вызывала у собеседников дополнительное уважение. Один из молодых монахов тайком передал Косте бутылку красного вина, чтобы помянуть отца. На территории монастыря алкоголь был строго запрещён, но, как заметил монах, правила нужны затем, чтобы их нарушать. Костя спрятал бутылку под рясу, а потом перепрятал в своей комнате.
Шло время. Иосиф объяснял Косте азы иконописания. Но молитвы ему не нравились - он совершенно не понимал этой процедуры и постоянно чувствовал себя в храме лишним.
Во время службы Костя рассматривал роскошную фреску на потолке, погружаясь в свои мысли:
«Вот бы научиться так рисовать… Можно оставить память о себе на тысячелетия. Как же меня так помотало? Чёрная ряса и храм. Недавно я был наркоторговцем, а теперь - святоша. Из крайности в крайность. Разве так живут люди? Я думал, счастье в стабильности - в том, чтобы шаг за шагом идти к цели и в итоге покорить вершину».
