КАК-ТО САМО ВСЁ ПОЛУЧИЛОСЬ. ОДНАЖДЫ...
Нас окружает много приятных вещей. Надо заметить их и наслаждаться ими. Это и пение птиц, и шелест листьев, и красивая музыка. Да мало ли их. А для мужчины, как говорится, в самом соку это ещё и красивая женщина. Нет, Хромов не был бабником, он скорее был эстетом и наслаждался изящными женскими формами, стройными ножками и гибкой талией не только на картинах и фотографиях, но и в реальности. А тем более сейчас, когда у него было хорошее настроение. Его работу приняли, оценили и пожелали дальнейших успехов. Ох-хо-хо-хо! Такое бывает не каждый день. Такое бывает редко. Он возвращался домой в праздничном настроении. А впереди его — он уже несколько минут не отрывал взгляда — словно выточенная токарем-универсалом женская фигурка.
Как в ней всё было гармонично! Начиная с причёски, шеи, узких плеч, талии, бёдер, стройных ножек… А походка какая! Цокот же от её каблучков — настоящая музыка! Он шёл за ней, как пёсик на поводке. И ему хотелось обогнать её, оглянуться, так ли она хороша спереди, как сзади. Сколько раз он уже обманывался так. Изящная фигурка принадлежала страховидному существу. И всякий восторг от стройной фигурки мигом улетучивался.
Но не перегнал, не заглянул на неё спереди. Что-то удерживало его.
То, что она несла пакет, и он судя по всему был нелёгким, нисколько не портило её королевской походки. «Как можно ходить на таких высоких каблуках? — подумал Хромов. — Ведь малейшая выбоина, ямка, куда попадёт эта шпилька и всё — подвернёшь ногу. Подвернула!» Известно, что мысль материальна. Флюиды мысли, которые растворяются в воздухе, воздействуют на объекты.
Левая нога женщины резко согнулась в угол. Женщина ойкнула, всплеснула руками, пакет выпал и из него покатилось банка рыбных консервов и два крупных жёлтых яблока. Хромов стремительно бросился к ней. Но не поспел. Она уже упала, подвернув ногу, и громко стонала. Он был возле неё, заглянул в её мокрое от слёз лицо и обомлел. Это была она! Сколько лет, сколько зим, а она ничуть не изменилась. Клава Кунгурова! Десять лет они сидели в одном классе. Он в другом ряду, слева от неё, чуть наискосок назад. И десять лет он знал, что каждый день может видеть её, читать (мысленно, конечно) стихи о любви к ней, которые он написал накануне. А потом, как говорится, суп с котом. Судьба взяла их за шиворот и разбросала по разным углам. И он все эти долгие годы не видел её, хотя часто думал о том, горит ли в его душе огонь любви к ней или там остались только потухшие серые угольки.
— Клава!
Она подняла на него глаза, в которых стояли слёзы.
— Толя! Ты?
И опять застонала.
— Чёртов каблук! Кажется, он сломался. А что с моей ногой? Больно.
— Постой! Постой, Клава! Давай сделаем так. Ты далеко живёшь?
— Да нет. Тут через пару домов.
— Ага. Тогда к тебе. Позвоним и вызовем «скорую».
— Да как же я пойду?
— Не боись! Опирайся на меня! На подвёрнутую ногу не наступай!
Но прежде он собрал всё, что вывалилось из пакета. Она поднялась и повисла на нём, поджав левую ногу.
— Как мы пойдём? — спросила она. — Мне прыгать на одной ноге, как девчонке, которая играет в классики?
Он вздохнул.
— Как-то я не подумал. Обними меня крепче за шею.
— Может, и поцеловать тебя?
— Я не против.
Как только она обняла его за шею, он тут же подхватил её на руки. Она ойкнула. Её красивые глаза стали ещё больше и темнее.
— Ты с ума сошёл.
— Говори, какой подъезд, какой этаж.
На лавочке, как и водится, сидели три старушки-пенсионерки. Они открыли рты, когда увидели его с ношей на руках.
— А что это с Клавочкой?
— Ногу подвернула. Хорошо, что рядом находилась скорая помощь.
И ещё хорошо, что она жила на втором этаже, а не на восьмом.
— У нас муж или кто дома?
— У нас никого. Поставь меня на ноги, я достану ключ.
Когда она открыла двери, он опять подхватил её на руки и занёс.
— Последний раз меня носила мама и пела мне баю-баюшки-баю, — сказала она и рассмеялась.
— А муж?
— Муж объелся груш. Он, может быть, и взял бы меня на руки, но только для того, чтобы сбросить в пропасть или лестничный пролёт.
— Всё так плохо?
— Нет. Хорошо. Уже четырнадцать лет, как мы развелись и даже ни разу не виделись.
Он опустил её на диван в зале.
— Надо осмотреть ногу, — сказал он. — Кстати, я подобрал твой каблук. Туфлю можно отремонтировать.
— Ага, чтобы доломать ногу. Я их выброшу.
Он медленно снял с неё туфли. На ней были телесного цвета колготки. Хромов не понимал, зачем женщины носят колготки, которых совершенно не видно. Правда, он признавался себе, что в женской психологии он совершенно не разбирается.
Он взял осторожно её левую ступню и медленно приподнял.
— Не больно?
— Ни капельки.
У неё была узкая лодыжка и ступня узкая, и пальчики на ногах какие-то маленькие. «Где-то тридцать пятый размер, — определил Хромов. — Как у девчонки». Всё той же, озорной, порой задумчивой, читавшей на перемене стихи Бальмонта в маленького формата, но толстой книжице с тёмно-синей обложкой. Такие книжки выходили в серии «Библиотека поэта». Он тоже прочитал Бальмонта и нашёл в его стихах красивость. Не красоту, красивость. Но признался, что сердца девушек такие стихи покоряют.
Он придерживал ступню, другой рукой мягко продавливал, не отрывал взгляда от её лица и то и дело спрашивал:
— Тут больно?
Она покачивала головой.
— Аа!
— А тут?
— Аа!
— А тут?
— Ну, чуть-чуть. Но терпимо.
— А вообще сейчас боль есть?
— Ну, чуть-чуть ноет. Но чуть-чуть.
— Перелома нет. И вывиха нет. Скорее всего растяжение. Подвернула ногу и сухожилия потянуло.
— И что?
— Да ничего страшного. Немного поболит. Несколько дней будет больно наступать на ногу. А у нас есть в доме аптечка?
— Есть. Сейчас принесу!
— Куда? Лежать! Я сам принесу. Скажи где.
Сказала.
— Надеюсь там эластичный бинт имеется?
— Есть.
— Угу. Пока я хожу за бинтом, сними, пожалуйста, колготки.
— Только колготки?
— Шутим? Это хорошо. Пока остановимся на этом.
— Какое обнадёживающее слово «пока».
Он перебинтовал её ногу.
— Вот. Постельный режим. Не вставать. На ногу не наступать.
— Ага. Тогда мне нужны памперсы. И чтобы кто-то кормил и поил. И приготовил обед для сыновей. Они скоро придут из школы.
— У тебя дети?
— А что тебя так удивляет? Вообще-то женщины, когда выходят замуж, могут рожать детей. Или ты об этом слышишь впервые? Кстати, откуда такие познания в медицине? Ты врач?
— Нет. Но у нас в университете был курс «Оказание первой медицинской помощи».
Она шутила. И это ему нравилось. Миллионы раз и днём, и ночью во снах он видел её светлый лик, её смеющиеся глаза, губки, раздвинутые в улыбке, и от этого на её щёках появлялись милые ямочки. Он был уверен, что всё это останется лишь в его памяти. Но жизнь преподнесла неожиданный сюрприз. Она снова рядом с ним. И он — разве он мог даже помыслить об этом? — касается её тела. Пусть и так, оказывая медицинскую помощь.
— Ну, коли мне нельзя вставать, то не могли бы вы, сударь, принести даме чашечку кофе? Кстати, можете сделать и себе. Я объясню, что, где и как. Ах, да! Совсем не подумала. Тебя же, конечно, ждут дома, не дождутся. А я тебя тут…ну, мягко говоря, задерживаю.
— Да. Ждут, — вздохнул он. — Кошка.
— А жена и семеро по лавкам?
— Ни того и ни другого.
— Как так?
— А вот так.
— А как кошку зовут?
— Кошка.
— Очень оригинальное имя. Ты всегда отличался буйной фантазией. Стихи продолжаешь писать?
— Продолжаю.
— О любви?
— Ну…
— Понятно. Кофе! Кофе! С постель! То есть в диван. Или так не говорят? Ну, ты понял?
На кухне была идеальная чистота. Она всегда отличалась чистоплотностью. На её платье никогда не увидишь соринки. Писала она аккуратным и ровным почерком.
Хлопнула дверь. Скоро на пороге показался паренёк. Он удивлённо посмотрел на Хромова, но ничего не сказал. Вскоре из гостиной раздался его голос.
— Мам! А кто этот дядька?
Что ответила Клава, он не услышал. Сварив кофе, он понёс его Клаве. Паренёк стоял возле дивана. Он сердито посмотрел на Хромова и произнёс:
— Вау! Нам уже кофе подают в постель. Вижу, что я пришёл не вовремя.
— Ваня! Как тебе не стыдно? Анатолий, дядя Толя, мой одноклассник. Мы десять лет учились вместе. Я подвернула ногу и не смогла идти. И он на руках донёс меня до сюда, вот до этого дивана.
— А!
Подросток выпучил глаза. Но это была игра.
— А как Анатолий, дядя Толя оказался с тобой рядом? Вы дружите, как мальчик и девочка?
Нас окружает много приятных вещей. Надо заметить их и наслаждаться ими. Это и пение птиц, и шелест листьев, и красивая музыка. Да мало ли их. А для мужчины, как говорится, в самом соку это ещё и красивая женщина. Нет, Хромов не был бабником, он скорее был эстетом и наслаждался изящными женскими формами, стройными ножками и гибкой талией не только на картинах и фотографиях, но и в реальности. А тем более сейчас, когда у него было хорошее настроение. Его работу приняли, оценили и пожелали дальнейших успехов. Ох-хо-хо-хо! Такое бывает не каждый день. Такое бывает редко. Он возвращался домой в праздничном настроении. А впереди его — он уже несколько минут не отрывал взгляда — словно выточенная токарем-универсалом женская фигурка.
Как в ней всё было гармонично! Начиная с причёски, шеи, узких плеч, талии, бёдер, стройных ножек… А походка какая! Цокот же от её каблучков — настоящая музыка! Он шёл за ней, как пёсик на поводке. И ему хотелось обогнать её, оглянуться, так ли она хороша спереди, как сзади. Сколько раз он уже обманывался так. Изящная фигурка принадлежала страховидному существу. И всякий восторг от стройной фигурки мигом улетучивался.
Но не перегнал, не заглянул на неё спереди. Что-то удерживало его.
То, что она несла пакет, и он судя по всему был нелёгким, нисколько не портило её королевской походки. «Как можно ходить на таких высоких каблуках? — подумал Хромов. — Ведь малейшая выбоина, ямка, куда попадёт эта шпилька и всё — подвернёшь ногу. Подвернула!» Известно, что мысль материальна. Флюиды мысли, которые растворяются в воздухе, воздействуют на объекты.
Левая нога женщины резко согнулась в угол. Женщина ойкнула, всплеснула руками, пакет выпал и из него покатилось банка рыбных консервов и два крупных жёлтых яблока. Хромов стремительно бросился к ней. Но не поспел. Она уже упала, подвернув ногу, и громко стонала. Он был возле неё, заглянул в её мокрое от слёз лицо и обомлел. Это была она! Сколько лет, сколько зим, а она ничуть не изменилась. Клава Кунгурова! Десять лет они сидели в одном классе. Он в другом ряду, слева от неё, чуть наискосок назад. И десять лет он знал, что каждый день может видеть её, читать (мысленно, конечно) стихи о любви к ней, которые он написал накануне. А потом, как говорится, суп с котом. Судьба взяла их за шиворот и разбросала по разным углам. И он все эти долгие годы не видел её, хотя часто думал о том, горит ли в его душе огонь любви к ней или там остались только потухшие серые угольки.
— Клава!
Она подняла на него глаза, в которых стояли слёзы.
— Толя! Ты?
И опять застонала.
— Чёртов каблук! Кажется, он сломался. А что с моей ногой? Больно.
— Постой! Постой, Клава! Давай сделаем так. Ты далеко живёшь?
— Да нет. Тут через пару домов.
— Ага. Тогда к тебе. Позвоним и вызовем «скорую».
— Да как же я пойду?
— Не боись! Опирайся на меня! На подвёрнутую ногу не наступай!
Но прежде он собрал всё, что вывалилось из пакета. Она поднялась и повисла на нём, поджав левую ногу.
— Как мы пойдём? — спросила она. — Мне прыгать на одной ноге, как девчонке, которая играет в классики?
Он вздохнул.
— Как-то я не подумал. Обними меня крепче за шею.
— Может, и поцеловать тебя?
— Я не против.
Как только она обняла его за шею, он тут же подхватил её на руки. Она ойкнула. Её красивые глаза стали ещё больше и темнее.
— Ты с ума сошёл.
— Говори, какой подъезд, какой этаж.
На лавочке, как и водится, сидели три старушки-пенсионерки. Они открыли рты, когда увидели его с ношей на руках.
— А что это с Клавочкой?
— Ногу подвернула. Хорошо, что рядом находилась скорая помощь.
И ещё хорошо, что она жила на втором этаже, а не на восьмом.
— У нас муж или кто дома?
— У нас никого. Поставь меня на ноги, я достану ключ.
Когда она открыла двери, он опять подхватил её на руки и занёс.
— Последний раз меня носила мама и пела мне баю-баюшки-баю, — сказала она и рассмеялась.
— А муж?
— Муж объелся груш. Он, может быть, и взял бы меня на руки, но только для того, чтобы сбросить в пропасть или лестничный пролёт.
— Всё так плохо?
— Нет. Хорошо. Уже четырнадцать лет, как мы развелись и даже ни разу не виделись.
Он опустил её на диван в зале.
— Надо осмотреть ногу, — сказал он. — Кстати, я подобрал твой каблук. Туфлю можно отремонтировать.
— Ага, чтобы доломать ногу. Я их выброшу.
Он медленно снял с неё туфли. На ней были телесного цвета колготки. Хромов не понимал, зачем женщины носят колготки, которых совершенно не видно. Правда, он признавался себе, что в женской психологии он совершенно не разбирается.
Он взял осторожно её левую ступню и медленно приподнял.
— Не больно?
— Ни капельки.
У неё была узкая лодыжка и ступня узкая, и пальчики на ногах какие-то маленькие. «Где-то тридцать пятый размер, — определил Хромов. — Как у девчонки». Всё той же, озорной, порой задумчивой, читавшей на перемене стихи Бальмонта в маленького формата, но толстой книжице с тёмно-синей обложкой. Такие книжки выходили в серии «Библиотека поэта». Он тоже прочитал Бальмонта и нашёл в его стихах красивость. Не красоту, красивость. Но признался, что сердца девушек такие стихи покоряют.
Он придерживал ступню, другой рукой мягко продавливал, не отрывал взгляда от её лица и то и дело спрашивал:
— Тут больно?
Она покачивала головой.
— Аа!
— А тут?
— Аа!
— А тут?
— Ну, чуть-чуть. Но терпимо.
— А вообще сейчас боль есть?
— Ну, чуть-чуть ноет. Но чуть-чуть.
— Перелома нет. И вывиха нет. Скорее всего растяжение. Подвернула ногу и сухожилия потянуло.
— И что?
— Да ничего страшного. Немного поболит. Несколько дней будет больно наступать на ногу. А у нас есть в доме аптечка?
— Есть. Сейчас принесу!
— Куда? Лежать! Я сам принесу. Скажи где.
Сказала.
— Надеюсь там эластичный бинт имеется?
— Есть.
— Угу. Пока я хожу за бинтом, сними, пожалуйста, колготки.
— Только колготки?
— Шутим? Это хорошо. Пока остановимся на этом.
— Какое обнадёживающее слово «пока».
Он перебинтовал её ногу.
— Вот. Постельный режим. Не вставать. На ногу не наступать.
— Ага. Тогда мне нужны памперсы. И чтобы кто-то кормил и поил. И приготовил обед для сыновей. Они скоро придут из школы.
— У тебя дети?
— А что тебя так удивляет? Вообще-то женщины, когда выходят замуж, могут рожать детей. Или ты об этом слышишь впервые? Кстати, откуда такие познания в медицине? Ты врач?
— Нет. Но у нас в университете был курс «Оказание первой медицинской помощи».
Она шутила. И это ему нравилось. Миллионы раз и днём, и ночью во снах он видел её светлый лик, её смеющиеся глаза, губки, раздвинутые в улыбке, и от этого на её щёках появлялись милые ямочки. Он был уверен, что всё это останется лишь в его памяти. Но жизнь преподнесла неожиданный сюрприз. Она снова рядом с ним. И он — разве он мог даже помыслить об этом? — касается её тела. Пусть и так, оказывая медицинскую помощь.
— Ну, коли мне нельзя вставать, то не могли бы вы, сударь, принести даме чашечку кофе? Кстати, можете сделать и себе. Я объясню, что, где и как. Ах, да! Совсем не подумала. Тебя же, конечно, ждут дома, не дождутся. А я тебя тут…ну, мягко говоря, задерживаю.
— Да. Ждут, — вздохнул он. — Кошка.
— А жена и семеро по лавкам?
— Ни того и ни другого.
— Как так?
— А вот так.
— А как кошку зовут?
— Кошка.
— Очень оригинальное имя. Ты всегда отличался буйной фантазией. Стихи продолжаешь писать?
— Продолжаю.
— О любви?
— Ну…
— Понятно. Кофе! Кофе! С постель! То есть в диван. Или так не говорят? Ну, ты понял?
На кухне была идеальная чистота. Она всегда отличалась чистоплотностью. На её платье никогда не увидишь соринки. Писала она аккуратным и ровным почерком.
Хлопнула дверь. Скоро на пороге показался паренёк. Он удивлённо посмотрел на Хромова, но ничего не сказал. Вскоре из гостиной раздался его голос.
— Мам! А кто этот дядька?
Что ответила Клава, он не услышал. Сварив кофе, он понёс его Клаве. Паренёк стоял возле дивана. Он сердито посмотрел на Хромова и произнёс:
— Вау! Нам уже кофе подают в постель. Вижу, что я пришёл не вовремя.
— Ваня! Как тебе не стыдно? Анатолий, дядя Толя, мой одноклассник. Мы десять лет учились вместе. Я подвернула ногу и не смогла идти. И он на руках донёс меня до сюда, вот до этого дивана.
— А!
Подросток выпучил глаза. Но это была игра.
— А как Анатолий, дядя Толя оказался с тобой рядом? Вы дружите, как мальчик и девочка?
